Роберт Рик МакКаммон 
Зов ночной птицы

Мэтью Корбетт – 1

текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66547062
«Роберт Маккаммон. Зов ночной птицы»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб; 2021
ISBN 978-5-389-20226-9
Аннотация

Холодная весна 1699 года, североамериканская колония Каролина. Мировой судья Айзек Вудворд и его секретарь Мэтью Корбетт отправляются из столичного Чарльз-Тауна в городок Фаунт-Ройал, где происходит какая-то чертовщина: земля не родит, дома по ночам полыхают, а тут еще и два зверских убийства. Горожане обвиняют во всем молодую вдову Рейчел Ховарт и стремятся поскорее сжечь ведьму на костре, однако глава поселения Роберт Бидвелл желает, чтобы все было по закону. Для мирового судьи показания свидетелей звучат вполне убедительно, а вот его секретарь колеблется: точно ли девушка — ведьма и зачем в шкафах у горожан столько скелетов? И дьяволовы ли козни всему виной — или же дьявольски хитроумный план неведомого преступника?..
«„Зов ночной птицы“ — из тех уникальных произведений популярной литературы, что, ни на миг не жертвуя занимательностью, содержат массу пищи для ума. И теперь я жду не дождусь, когда и меня позовет ночная птица» (Стивен Кинг).
Роман публикуется в новом переводе.

Роберт Маккаммон
Зов ночной птицы

Robert R. McCammon
SPEAKS THE NIGHTBIRD
Copyright © 2002 by McCammon Corporation All rights reserved
Публикуется с разрешения автора и его литературных агентов, Donald Maass Literary Agency (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия).
© В. Н. Дорогокупля, перевод, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021
Издательство АЗБУКА®

* * *

Почти сразу после великолепной «Жизни мальчишки» один из лучших наших рассказчиков замолчал на десять лет, так что прилета «ночной птицы» я ожидал с замиранием сердца. Ведь писать романы — не то же самое, что ездить на велосипеде: вполне можно и разучиться. Но зря я переживал: эта книга заставила меня забыть обо всем на свете. «Зов ночной птицы» — из тех уникальных произведений популярной литературы, что, ни на миг не жертвуя занимательностью, содержат массу пищи для ума. И теперь я жду не дождусь, когда и меня позовет ночная птица.
Стивен Кинг

«Зов ночной птицы» — это одновременно детектив, роман воспитания и убедительный портрет повседневной жизни в конце XVII века, со всеми его многочисленными демонами. Колониальная Америка встает со страниц как живая — Маккаммон воссоздает маленький уголок прошлого с удивительной, болезненной ясностью. Бурная мелодрама центрального сюжета покоится на крепком основании. Перед нами увлекательнейшее чтение от рассказчика мирового класса…
Locus

Параллели с «Именем розы» Умберто Эко неизбежны — только динамика отношений между мировым судей Айзеком Вудвортом и его секретарем Мэтью Корбеттом выстроена не так, как между Вильгельмом Баскервильским и Адсоном, а с точностью до наоборот: более сильной личностью оказывается не наставник, а ученик.
The Courier

Глава первая

Постепенно оба путника поняли, что тьма застигнет их на лесной дороге, если вовремя не подыскать какое-нибудь укрытие. Такой денек мог бы прийтись по нраву разве что жабам да лысухам, а у представителей рода людского аж душа цепенела под этим низким серым небом и промозглым дождем. По заверениям и прогнозам погодных календарей, маю полагалось быть если и не беззаботно-веселым, то хотя бы щедрым на свет и тепло месяцем, но этот май уподобился мрачнолицему скряге, из экономии норовящему погасить все свечи даже в церкви.
С толстых ветвей, переплетавшихся в сорока футах над дорогой, струилась дождевая вода. Листья древних дубов и вязов, как и хвоя величавых сосен, казались скорее эбеново-черными, нежели зелеными; массивные стволы обросли длинными бородами мха и бурыми вздутиями древесных грибов размером с кулачище кузнеца. Как-то даже язык не поворачивался назвать дорогой то, что тянулось под ветвистым сводом; это больше походило на широкую грязевую нору со стенами цвета застарелой коросты, по ходу движения возникавшую из тумана, чтобы тотчас исчезнуть в тумане за спиной.
— Но! Н-но! — повторял возница, погоняя пару измотанных кляч, которые плелись в южном направлении, выпуская из ноздрей клубы пара и надсадно поводя костлявыми боками, когда деревянные колеса глубоко увязали в грязи.
Под рукой у возницы был небольшой, но сильно жалящий кнут, которым он, впрочем, не пользовался. Лошади — вместе с фургоном позаимствованные в муниципальных конюшнях Чарльз-Тауна — и без того тянули что было сил. Под насквозь промокшим тентом из коричневой мешковины, за козлами из грубо отесанных сосновых досок, уже всадивших не одну занозу в седалища путников, хранился багаж: два разномастных сундука, дорожный несессер и коробка с париками. Многочисленные царапины и вмятости на всех этих предметах свидетельствовали о перипетиях частых разъездов.
Гром рокотал прямо над их головами. Лошади с чавканьем вытягивали копыта из дорожного месива.
— Н-но, шевелись! — прикрикнул возница без всякого воодушевления и так неловко щелкнул вожжами, что избежал ссадин на собственных руках лишь благодаря холщовым перчаткам.
После этого он долго сидел молча, а капли дождя продолжали стекать с полей его раскисшей треуголки на иссиня-черный касторовый сюртук, уже порядком отяжелевший от впитанной влаги.
— Подменить вас, сэр?
Возница взглянул на товарища по несчастью, готового взять бразды в свои руки. Даже при очень богатом воображении трудно было бы найти между ними хоть что-то общее. Вознице было пятьдесят пять лет, а его спутнику едва исполнилось двадцать. Старший был широк в кости, при багровом лице и массивной челюсти, а его густые седоватые брови подобно брустверам редута нависали над ледянисто-голубыми глазами, дружелюбия в которых было не больше, чем в дулах заряженных пушек, глядящих из амбразур. Что до носа возницы, то деликатный англичанин назвал бы его «не обделенным размерами», а бесцеремонный голландец не преминул бы пройтись насчет ищейки-бладхаунда, предположительно затесавшейся среди предков его обладателя. Подбородок воистину скульптурной формы, казалось, был вытесан из цельного кирпича с добавлением ямочки, в которую запросто поместилась бы мушкетная пуля. Обычно это лицо было чисто выскоблено тщательными проходами бритвы, но сейчас на нем уже проступала щетина цвета соли с перцем.
— Да, — сказал возница. — Сделай одолжение.
Он передал вожжи соседу (каковые обмены случались уже многократно за последние несколько часов) и начал разминать затекшие пальцы.
Аскетичному, вытянутому лицу молодого человека явно был привычнее свет кабинетных ламп, нежели лучи солнца. Он был худ, но не хрупок — под стать упругой и гибкой садовой лозе. Наряд его состоял из тупоносых башмаков, белых чулок, оливкового цвета бриджей и облегающей коричневой куртки из дешевого казимира поверх белой полотняной рубашки. Заплаты на коленях бриджей и на локтях куртки обновлялись как минимум не реже, чем аналогичные заплаты на одеянии его спутника. Шерстяная шапка мышиного цвета покрывала тонкие черные волосы, недавно остриженные почти под корень в процессе борьбы со вшами, заполонившими Чарльз-Таун. Все в этом юноше — нос, подбородок, скулы, локти, колени — казалось составленным из острых углов. Серые глаза с темно-синими крапинками — словно дым над костром в сумерки. Он не стегал лошадей и не погонял их криком, а только правил вожжами. По натуре он был, пожалуй, стоиком, — во всяком случае, он умел ценить это качество, ибо в своей жизни уже прошел через испытания, вполне способные сломить людей менее стоического склада.
Продолжая разминать руки, старший невесело думал, что, если ему удастся пережить эту поездку и дотянуть до пятидесяти шести лет, он уйдет на покой и посвятит остаток своих дней добрым делам во славу Господа. Он не был скроен из грубой материи пионеров фронтира, полагая себя человеком утонченного вкуса, горожанином до мозга костей, малопригодным для странствий по диким дебрям. Его сердце радовали ровная кирпичная кладка и ярко окрашенные заборы, благостная симметрия подстриженных живых изгородей и предсказуемая регулярность обходов фонарщика. Он был цивилизованным джентльменом. Но сейчас дождевая вода текла ему за шиворот и хлюпала в сапогах, сумерки сгущались, а для защиты багажа и своих скальпов они располагали одной только ржавой саблей. В конце слякотного пути их ждало поселение, именуемое Фаунт-Ройал, но и этот факт утешал лишь отчасти. Дело, по которому они туда направлялись, было, увы, не из приятных.
Наконец-то погода проявила хоть немного милосердия к путникам. Дождь начал ослабевать, раскаты грома постепенно отдалялись. Старший пришел к выводу, что их задело только краем грозы, в полную силу бушевавшей над морем, пенистый серый простор которого изредка мелькал в просветах между деревьями. Однако противная морось по-прежнему секла их лица. Клочья тумана обволакивали ветви, придавая лесу фантасмагорический облик. Ветер стих, и одновременно стал явственнее ощущаться густой болотно-зеленый смрад.
— Вот вам и каролинская весна, — пробормотал старший сиплым голосом, но с мелодичным акцентом, унаследованным от нескольких поколений благородных английских предков. — К лету на кладбище высадят много новых цветов.
Младший ничего не ответил, хотя никак не смог отделаться от мысли, что они оба вполне могут сгинуть на этой дороге — просто исчезнуть по злой прихоти судьбы, как исчез где-то здесь же мировой судья Кингсбери; а ведь с той поры еще и двух недель не минуло. Нельзя было не считаться с тем фактом, что эти леса кишели кровожадными индейцами и всевозможным хищным зверьем. Даже завшивленный и чумной Чарльз-Таун казался райской обителью по сравнению с этой сырой зеленой преисподней. Основатели Фаунт-Ройала, должно быть, все поголовно свихнулись, когда решили поселиться в таком месте, подумал он.
С другой стороны, всего двадцать лет назад на месте Чарльз-Тауна стоял такой же первозданный лес. А теперь там был настоящий город с оживленным портом. Кто знает, каким станет со временем и этот Фаунт-Ройал? Хотя ни для кого не было секретом, что на каждый преуспевший Чарльз-Таун приходились десятки менее удачливых, а то и вовсе вымерших поселений. Та же участь вполне могла постигнуть и Фаунт-Ройал, но пока что он представлял собой живую реальность — чью-то мечту, воплощенную в жизнь тяжким трудом, — а посему тамошнюю проблему следовало решить способом, принятым в цивилизованном обществе. И все так же без ответа оставался вопрос: что случилось с мировым судьей Кингсбери, который ехал из Чарльз-Тауна в Фаунт-Ройал этой самой дорогой, но так и не прибыл в пункт назначения? Старший еще перед отбытием из Чарльз-Тауна высказал на сей счет ряд предположений — от засады индейцев или банды грабителей до поломки фургона с последующим нападением хищников, — но молодой человек этим не удовлетворился. Ибо, хотя нос его напарника и смахивал на нос ищейки, нюхом ищейки был наделен как раз младший. И любое сомнение, как слабый остаточный запах, заставляло его подолгу сидеть в раздумьях перед одинокой свечой, когда старший уже давно храпел в своей спальне.
— Что там такое?
Рука в серой перчатке поднялась и ткнула пальцем в туман перед ними. Спустя мгновение и младший заметил то, на что указывал его спутник: скат крыши справа от дороги. Крыша была темно-зеленой, что вкупе с чернотой мокрых стен делало строение почти незаметным среди точно так же окрашенного леса. Это место могло оказаться безлюдным подобно той фактории, где они несколькими часами ранее надеялись перекусить и дать отдых лошадям, но обнаружили только обугленные руины. Однако здесь был налицо обнадеживающий признак: над каменной трубой вился белый дымок. Туман чуть рассеялся, открыв их взорам очертания неказистой бревенчатой хижины.
— Жилье! — воскликнул старший с радостным облегчением. — Господь к нам милостив, Мэтью!
Вероятно, хижину построили совсем недавно, чем и объяснялось ее отсутствие даже на самых подробных картах этой местности. Чем ближе они подъезжали, тем сильнее ощущался запах свежих сосновых бревен. Мэтью не мог не отметить — хотя в данной ситуации это попахивало черной неблагодарностью, — что мастерство и усердие строителей оставляли желать много лучшего. Просветы между плохо подогнанными бревнами были небрежно залеплены красной глиной. Печная труба в большей мере состояла из той же глины, чем из каменной кладки, и дым струйками сочился сквозь боковые щели. Крыша была посажена вкривь и вкось, оттого напоминая сдвинутую набекрень шляпу забулдыги. Ни краски, ни каких-либо резных украшений на фасаде не наблюдалось, а узкие окошки были закрыты примитивными дощатыми ставнями. Чуть поодаль показалось еще одно убогое строение — видимо, сенной сарай, — рядом с которым в загоне стояли три лошади с провислыми спинами. В соседнем загоне хрюкали и фыркали, меся зловонную жижу, с полдюжины свиней, а вдоль изгороди гордо расхаживал рыжий петух в сопровождении нескольких мокрых кур и выводка задрипанных цыплят.
На зеленой сосновой табличке, прибитой к столбу рядом с коновязью, густой белой краской была намалевана надпись: «ТРАКТИР И ФАКТОРИЯ».
— Так это еще и трактир! — промолвил старший и взял вожжи из рук Мэтью, как будто это могло каким-то образом ускорить их продвижение к заветной цели. — Значит, можно рассчитывать на горячий ужин!
Одна из лошадей в загоне у сарая громко заржала; тотчас рывком отворился ставень, и на приезжих воззрилось едва различимое в полумраке лицо.
— Добрый день! — обратился к нему старший. — А мы уж и не чаяли найти приста…
Ставень захлопнулся.
— …нище, — закончил он.
Между тем клячи доплелись-таки до коновязи.
— Тпру! Стой! — скомандовал он, все еще не отрывая взгляда от закрытого окна. — А трактирщик не слишком-то гостеприимен. Но раз уж мы сюда прибыли, здесь мы и сделаем остановку, не так ли, Мэтью?
— Да, сэр, — откликнулся тот не очень уверенным тоном.
Старший слез с козел фургона, по щиколотку погрузившись в грязь. Пока он приматывал вожжи к коновязи, спустился и Мэтью. Даже с учетом двухдюймовой слякоти под ногами, сразу стало заметно, что это на редкость высокий молодой человек: при росте в пять футов десять дюймов он на добрых три дюйма превосходил своего напарника, который был в этом отношении «середнячком».
Лязгнул открываемый засов. Дверь хижины распахнулась настежь, даже с какой-то нарочитой эффектностью.
— Добрый день! Добрый день! — произнес стоявший на пороге мужчина.
Одет он был в невесть чем запятнанную куртку оленьей кожи, коричневую рубаху и серые полосатые бриджи. Над голенищами коротких сапог полоской виднелись кричаще-яркие желтые чулки. От уха до уха на его круглом, как каштан, лице растянулась улыбка, обнажая кривые пеньки зубов.
— Входите, обогрейтесь!
— Добрым этот день я не назвал бы, а вот погреться у камелька нам уж точно не помешает.
На крыльцо вели две ступеньки. Трактирщик шагнул в сторону, уступая дорогу и одновременно придерживая дверь. Еще не дойдя до него, путники успели пожалеть, что аромат смолистого дерева все же не настолько силен, чтобы перекрыть зловоние немытого тела и грязной одежды хозяина.
— Эй, девка! — крикнул он кому-то в глубине комнаты в тот самый момент, когда ухо Мэтью, как назло, очутилось напротив его смердящего рта. — Подкинь еще дров, да пошустрее!
Дверь закрылась за их спинами, и вместе с тем пропал свет. Здесь было так темно, что путники могли разглядеть только мерцающие язычки красного пламени в очаге. При этом не весь дым уходил в трубу — значительная часть его оставалась внутри и грязно-серыми слоями висела под потолком. У Мэтью было ощущение, что рядом передвигаются еще какие-то фигуры, но дым разъедал глаза, мешая им привыкнуть к темноте. В спину ему уперлась шишковатая ладонь.
— Двигайте дальше! — пригласил трактирщик. — Погрейте свои косточки!
Они начали продвигаться к очагу. По пути Мэтью сослепу наткнулся на угол стола. Кто-то невидимый что-то сказал глуховатым голосом, кто-то другой рассмеялся, но смех тут же перешел в надрывный кашель.
— Где ваши манеры, чертово семя?! — рявкнул трактирщик. — Нонче у нас в гостях джентльмены!
Старший из путников также прокашлялся, пытаясь очистить легкие от едкого дыма. Вступив в полукруг красноватого света от очага, он стянул мокрые перчатки; глаза его слезились.
— Мы с раннего утра в пути, — произнес он. — Едем из Чарльз-Тауна. Были готовы увидеть краснокожих, а теперь видим, что здесь есть и белые.
— Оно верно, сэр, эти краснокожие чертяки рыщут по всей округе. Но увидеть их вы сподобитесь, токо кады они сами вздумают показаться. Я Уилл Шоукомб. Держу этот трактир и факторию.
В этом чаду старший не столько разглядел, сколько угадал, что ему протягивают руку. Он в ответ протянул свою и пожал жесткую, как квакерское седло, ладонь.
— Меня зовут Айзек Вудворд, — представился он в свою очередь. — А это Мэтью Корбетт.
Он кивком указал на молодого человека, в ту минуту занятого растиранием своих окоченевших пальцев.
— Прямиком из Чарльз-Тауна, сталбыть? — Шоукомб не спешил отпускать руку гостя. — Ну и как оно там?
— Пока что терпимо. — Вудворд наконец высвободил руку, стараясь не думать о том, как долго придется ее отмывать, чтобы избавиться от грязи и вони. — Хотя последние недели как-то не задались. Бросает то в жар, то в холод. Испытание не для слабых духом.
— Вот и здесь от дождей спасу нет, — заметил Шоукомб. — Иной раз поутру вовсю парит, а на другое утро колотун невмоготу.
— Конец света грядет, не иначе, — прозвучал из темноты все тот же глуховатый голос. — Когда еще мы кутались в одеяла на исходе весны? Про такую погоду говорят, что в это время Дьявол лупит свою женушку.
— Захлопни-ка пасть! — Буравчики темных маленьких глаз Шоукомба вонзились в говорившего. — Тоже мне знаток!
— Я читаю Библию, и мне ведомо слово Божье! Это конец времен, настала пора всякой нечисти, так-то вот!
— Ежели сей миг не заткнешься, я тебе живо вправлю мозги!
В мерцающем красном свете углей лицо Шоукомба исказила гримаса еле сдерживаемой ярости. Вудворд оценил габариты дюжего трактирщика: рост пять футов шесть дюймов, широченные плечи и грудная клетка объемом с пивную бочку. Добавьте к этому темно-русую, с проседью, гриву и многодневную пегую щетину по всей физиономии, и вы получите портрет человека, с которым вам вряд ли захочется вступать в конфликт. Что до его нахрапистых манер и вульгарного акцента, то в этом плане — по догадке Вудворда — он все еще недалеко ушел от докерских кварталов в низовьях Темзы.
Сквозь проплывающие клубы дыма оба, Вудворд и Мэтью, попытались разглядеть знатока Библии, каковым оказался скрюченный белобородый старикашка, сидевший за одним из колченогих столов в трактирном зале. Глаза его краснели отраженным светом очага, как раздутые угли.
— Еще разок услышу эту ахинею, и тады пеняй на себя! — пригрозил ему Шоукомб.
Старик открыл было рот с намерением ответить, но ему хватило ума воздержаться от этого. А когда Вудворд снова взглянул на трактирщика, тот уже смущенно улыбался, давая понять, что вспышка гнева миновала.
— Это мой дядюшка Эбнер, — заговорщицким шепотом пояснил Шоукомб. — У него котелок прохудился вконец.
Новая фигура возникла из сумрака и протиснулась между Вудвордом и Мэтью к широкому зеву очага с обрамлением из закопченных камней. Щуплая и низкорослая — вряд ли выше пяти футов, — она была облачена в заплатанную шерстяную сорочку болотного цвета, а по спине ее рассыпались длинные темные волосы. В огонь были подкинуты толстое сосновое полено и охапка веток с шишками и хвоей. Стало светлее, и перед Мэтью возник бледный профиль девушки с удлиненным подбородком и свисающими на лицо нечесаными прядями. Даже не взглянув в его сторону, она быстро развернулась и исчезла в темноте.
— Мод! Ты чего там расселась? А ну быстро подай рома джентльменам!
Это распоряжение было адресовано еще одной женщине, сидевшей рядом со стариком. Послышался скрип стула, передвигаемого по неровному дощатому полу, затем отрывистый кашель и хриплый вздох, после чего Мод — тощее седовласое привидение в балахоне, сшитом из пары джутовых мешков, — кряхтя и бормоча, проковыляла через комнату к двери рядом с очагом.
— Боже, спаси наши задницы! — проорал Шоукомб вслед этому жалкому существу. — Можно подумать, тут вовек не бывало живых гостей, охочих до жратвы и выпивки! Это ж трактир как-никак, иль ты о том ни сном ни духом?! — Он повернулся к Вудворду и резко сменил тон. — Вы ведь заночуете у нас, сэр? Для вас найдется удобная комната, и стоить это будет сущие гроши. Есть кровать с отменно мягким матрасом, чтобы спина отдохнула после долгой поездки.
— Можно вопрос? — поспешил вмешаться Мэтью прежде, чем его спутник среагирует на это предложение. — Далеко ли отсюда до Фаунт-Ройала?
— До Фаунт-Ройала? Дотудова, молодой господин, езды будет часа два-три — но это по сухой дороге. А в такую погоду оно выйдет вдвое дольше, как пить дать. Да и стемнеет уже скоро. Никому не пожелаю напороться на Одноглаза или краснокожего дикаря посреди ночи, да еще без факела и мушкета. — Шоукомб опять переключил внимание на старшего. — Ну так что, остаетесь ночевать?
— Да, конечно. — Вудворд начал расстегивать мокрый тяжелый сюртук. — Глупо будет ехать дальше в темноте.
— Надо думать, при вас есть поклажа? — Любезная улыбка вмиг сошла с его лица при повороте головы в другую сторону. — Эбнер! Оторви зад от стула и принеси сюда их вещи! Девка, и ты иди с ним!
До того момента девушка неподвижно стояла у дальней стены, опустив голову и скрестив на груди оголенные по локоть руки. Она не издала ни звука, но по команде Шоукомба двинулась к входной двери. На ней были высокие, до колен, сапоги из оленьих шкур.
— В такую погоду даже свиней на улицу не выгоняют! — запротестовал Эбнер, будто приросший к своему стулу.
— Свинью я пожалел бы, а для старого хряка вроде тебя погодка в самый раз! — отрезал Шоукомб, снова используя свой буравящий взгляд. — Живо встал и — за работу!
Недовольно бурча себе в бороду, Эбнер поднялся и побрел вслед за девушкой с такой мучительной медлительностью, словно его ноги были изувечены какой-то ужасной болезнью.
Мэтью уже было собрался выяснить у трактирщика, кто такой этот Одноглаз, однако не смог примириться с мыслью, что девушка и старик — в особенности девушка — будут таскать их тяжелые сундуки.
— Надо им помочь, — сказал он и шагнул в сторону двери, но Шоукомб ухватил его за руку ниже локтя.
— Не стоит. Эти нахлебники бьют баклуши днями напролет, совсем обленились. Пусть разомнутся, хотя бы свой ужин отработают.
Мэтью помедлил, глядя ему прямо в глаза. То, что он там увидел — дремучее невежество, мелочную жадность и, очень возможно, бездумную жестокость, — вызывало дурноту. Он уже неоднократно встречал этого человека — в других обличиях, разумеется, — и сразу понял, что перед ним злобный выродок, получающий удовольствие от унижения и травли тех, кто слаб телом или нетверд умом. От него не ускользнул и мимолетный проблеск во встречном взгляде, — похоже, Шоукомб догадался о произведенном им впечатлении. А это значило, что он был не так прост, как поначалу показалось Мэтью. Трактирщик слегка улыбался — точнее, кривил рот в подобии улыбки. Понемногу наращивая усилие, Мэтью попытался освободиться, но Шоукомб, все так же улыбаясь, его не отпускал.
— Как я сказал, им нужно помочь, — повторил Мэтью.
Трактирщик не ослаблял хватку. Между тем Вудворд, все это время пытавшийся стянуть с себя сюртук, наконец-то обратил внимание на маленькую драму, которая разыгрывалась прямо перед ним.
— Да, — сказал он, — полагаю, им потребуется помощь с переноской сундуков.
— Ладно, как скажете, сэр. — Шоукомб тотчас выпустил руку юноши. — Я бы и сам помог, да только спина уже ни к черту. Бывало, тяжеленные мешки ворочал в порту на Темзе, ну и надорва…
Мэтью хмыкнул и, не дослушав его речь, вышел из трактира в синеватые сумерки, на свежий прохладный воздух, теперь казавшийся благословением. Старик уже держал в руках коробку с париками Вудворда, а девчонка обогнула фургон и пыталась взвалить себе на спину один из сундуков.
— Погодите, — сказал Мэтью, шлепая по грязи. — Я помогу.
Он ухватился за одну из кожаных ручек, и в тот же миг девчонка шарахнулась от него, как от прокаженного. При этом ее сторона сундука шмякнулась в грязь, а сама она замерла под дождем, ссутулившись, с налипшими на лицо мокрыми волосами.
— Ха! — фыркнул Эбнер. Кожа у него была тускло-серой, цвета мокрого пергамента, что стало заметно при естественном освещении. — Говорить с ней без толку, еще никто от нее ни слова не дождался. Да она, почитай, уже одной ногой в Бедламе.
— А как ее зовут?
Эбнер помолчал, задумчиво морща покрытый струпьями лоб.
— Девкой и зовут, — ответил он наконец и захохотал с таким видом, словно только что услышал наиглупейший вопрос в своей жизни, после чего унес коробку в дом.
Мэтью повернулся к девушке. Та уже начала трястись от холода, но по-прежнему не издала ни звука и не подняла взгляд от грязевой лужи между ними. Он понял, что придется тащить сундук в одиночку — да и второй, скорее всего, тоже, поскольку на Эбнера надежды было мало. Он посмотрел на небо сквозь ветви окружающих деревьев. В лицо ударили струи дождя, который к тому времени вновь усилился. Не было смысла стоять здесь, утопая в слякоти, и сетовать на судьбу, занесшую его в эту глухомань. С ним случались неприятности и похуже, да и от новых нельзя было зарекаться. А девчонка — кто знает ее прошлое? Да и кого оно может интересовать? Никого. Тогда и ему что за дело? Он поволок сундук по грязи, но перед самым крыльцом остановился.
— Ступай в дом, — сказал он девчонке. — Я сам занесу остальное.
Она не сдвинулась с места. Мэтью предположил, что она так и будет стоять, пока ее не подстегнет очередной окрик Шоукомба.
Впрочем, это была не его забота. Он втащил сундук на крыльцо и, прежде чем перенести его через порог, в последний раз оглянулся. Теперь девчонка распрямилась, запрокинула голову, широко развела руки и, зажмурившись, ловила открытым ртом дождевые капли. И он подумал: может быть, при всем ее безумии, она таким манером пытается смыть запах Шоукомба со своей кожи.

Глава вторая

— Весьма досадное упущение, — сказал Айзек Вудворд после того, как Мэтью заглянул под жалкое подобие кровати с соломенным тюфяком и не обнаружил ночного горшка. — Уверен, они просто недоглядели.
Мэтью уныло качнул головой:
— Я ожидал чего-то более приличного. Даже на сеновале мы смогли бы устроиться лучше.
— Как-нибудь и здесь переживем одну ночевку. — Вудворд повел подбородком в сторону единственного окошка, в закрытый ставень которого настойчиво стучался дождь. — А могли бы и не пережить эту ночь, отправься мы дальше в такую погоду. Так что нам грех жаловаться, Мэтью.
Засим Вудворд вернулся к процессу переодевания. Открыв сундук, он поочередно выудил оттуда свежую льняную рубашку, чистые чулки и светло-серые бриджи, аккуратно раскладывая все это поперек постели и следя, чтобы материя не зацепилась за какой-нибудь гвоздь или щепку. Сундук Мэтью также был открыт, и чистая одежда лежала наготове. Одно из правил Вудворда гласило: независимо от их местонахождения и прочих обстоятельств, к трапезе они всегда должны выходить одетыми как цивилизованные люди. Мэтью не видел особого смысла в том, чтобы всякий раз наряжаться этаким кардиналом — особенно перед каким-нибудь скудным ужином, — однако он мог понять Вудворда, без соблюдения таких условностей не ощущавшего себя достойным членом общества.
Вудворд взял подставку для париков и водрузил ее на низкий столик, наряду с кроватью и сосновым стулом составлявший всю меблировку комнаты. Затем на эту круглую болванку был надет один из трех его париков: нейтрального каштанового цвета, с буклями почти до плеч. Далее, при свете чадящей свечи в кованом потолочном подсвечнике, Вудворд приступил к осмотру своей лысины в зеркальце с серебряной оправой, проделавшем вместе с ним путешествие из самой Англии. Его белый череп был испещрен красноватыми пигментными пятнами, каковое зрелище всегда очень расстраивало Вудворда. Уши были опушены жидкой седой порослью. Он разглядывал свои возрастные пятна, стоя посреди комнаты в нижнем белье; круглое брюшко нависало над поясом подштанников, бледные ноги были тощими, как у цапли. Послышался тихий горестный вздох.
— Годы… — промолвил он. — Годы не щадят никого. Всякий раз, глядя в это зеркало, я нахожу новые поводы для огорчения. Береги свою молодость, Мэтью. Это величайшая ценность.
— Да, сэр.
Ответ прозвучал по-будничному невыразительно. Эта тема была далеко не новой для Мэтью, ибо Вудворд нередко впадал в лирику, рассуждая о печальных признаках старения. Мэтью начал надевать через голову чистую белую рубашку.
— А ведь когда-то я был хорош собой, — продолжил Вудворд. — Я был красив. — Он повернул зеркало под другим углом, исследуя возрастные пятна. — Красив и тщеславен. А сейчас осталось только тщеславие, увы.
Он пригляделся. Кажется, пятен стало больше с тех пор, как он их в последний раз пересчитывал. Да, определенно больше. Значит, больше и напоминаний о бренности бытия, об отведенном ему времени, утекающем, как вода из худого ведра. Резким движением он убрал зеркало в сторону.
— Сдаю помаленьку, не так ли? — обратился он к Мэтью с еле заметной улыбкой. — Можешь не отвечать. Сегодня обойдемся без самообличений. Эх, где моя былая гордость?
Он снова полез в сундук и на сей раз — с превеликой осторожностью и даже благоговением — извлек оттуда камзол. Но отнюдь не простой камзол. Темно-коричневый — цвета густого французского шоколада, — с подкладкой из превосходного черного шелка. Он был украшен тонкими полосками золотой тесьмы, которая заблестела отраженным светом, когда Вудворд расправил камзол, двумя руками подняв его перед собой. Такая же тесьма обрамляла два небольших полускрытых кармана, а все пять пуговиц были вырезаны из слоновой кости, которая с течением лет приобрела грязновато-желтый оттенок, но все же оставалась благородной слоновой костью. Замечательный наряд, реликвия из прошлой жизни Вудворда. Впоследствии бывали дни, когда его рацион состоял только из сухарей и диких ягод, когда в его кладовой — как и в его карманах — гулял ветер, но и тогда ему даже в голову не приходило продать камзол на рынке Чарльз-Тауна, хотя за него можно было бы выручить весьма приличную сумму. Эта вещь напоминала о его прежнем статусе состоятельного джентльмена, и Вудворду не раз случалось засыпать, прижимая к груди камзол как будто в надежде, что тот навеет сны о более счастливых лондонских временах.
Прямо над хижиной грянул раскат грома. Мэтью обнаружил протечку в одном из углов комнаты: вода сбегала по неотесанным бревнам и лужицей скапливалась на полу. Он также заметил тут и там крысиный помет и по размерам кучек предположил, что местные грызуны могут быть даже крупнее своих городских сородичей. Посему он решил попросить у Шоукомба дополнительную свечку и держать ее под рукой; а вздремнуть, если это удастся вообще, можно будет и сидя.
Пока Мэтью облачался в темно-синие брюки и черный сюртук, Вудворд натянул чулки, серые бриджи — несколько жавшие в поясе — и белую рубашку. Затем сунул ноги в сапоги, по возможности очищенные от грязи, после чего надел и застегнул свой драгоценный камзол. Настал черед парика, затем подправленного перед ручным зеркальцем. Вудворд ощупал лицо, проверяя, насколько чисто он побрился над тазиком с дождевой водой, которую Шоукомб принес им для умывания. Последним предметом одежды был бежевый сюртук — порядком измятый, но стойко перенесший не одно путешествие. Мэтью пригладил щеткой непокорный ежик черных волос, и наконец оба гостя были готовы к встрече с хозяином.
— Входите и располагайтесь! — возгласил Шоукомб, когда Вудворд и Мэтью показались в дверях общего зала.
Дыма здесь не поубавилось, — напротив, он стал еще более густым и едким. Сумрак отчасти рассеивался несколькими свечами, а перед очагом Мод и девчонка суетились у булькающего котла, подвешенного на крюке над багровыми углями. Шоукомб стоял посреди комнаты с объемистой деревянной кружкой рома в руке; другой рукой он сделал жест, приглашающий постояльцев к столу. По тому, как он сохранял — точнее, пытался сохранить — равновесие, было видно, что напиток уже возымел свое действие. Он оглядел вошедших и громко, с нарастающей силой, присвистнул.
— Боже, харкни в короля, это что, всамделишное золото?
Вудворд не успел податься назад, и грязная пятерня трактирщика, дотянувшись до камзола, заскользила по золотой тесьме.
— И сукнецо первостатейное! Эй, Мод, ты только глянь! Да он весь разодет в золото, ты хоть раз видала такое?
Старуха — чье лицо при свете очага напоминало маску из растрескавшейся глины, отчасти прикрытую длинными белыми космами, — оглянулась через плечо и издала ряд звуков, которые могли быть как невнятной репликой, так и просто сиплым клекотом. После этого она вернулась к своему занятию, помешивая варево и бормоча какие-то распоряжения или упреки в адрес девушки.
— Да вы важные птицы, как я погляжу! — заявил Шоукомб с широкой ухмылкой, которая напрашивалась на сравнение с рваной раной от удара тесаком. — Золотой павлин и черный дрозд, ни дать ни взять! — Он выдвинул стул из-за ближайшего стола. — Садитесь и расправляйте свои перышки!
Вудворд, чье достоинство было задето этой выходкой, взял другой стул и опустился на него со всем аристократическим изяществом, на какое только был способен. Мэтью садиться не стал и, глядя в лицо Шоукомбу, произнес:
— Ночной горшок.
— Чаво? — Кривая ухмылка застыла на физиономии трактирщика.
— Ночной горшок, — повторил молодой человек. — У нас в комнате его нет.
— Горшок, значит. — Шоукомб приложился к своей кружке, и ромовый ручеек сбежал по его подбородку. Ухмылка исчезла, а зрачки сузились до размеров булавочной головки. — Ночной, черт раздери, горшок? А лес вокруг чем вам плох? Коль приспичит отлить или продристаться, шпарьте туда. Зады можно листьями подтереть. А сейчас давайте к столу, ужин почти готов.
Мэтью остался стоять. Сердце его забилось быстрее. Он физически ощущал напряжение, которое повисло в воздухе между ними и стесняло дыхание так же, как и этот едкий дым. Вены на толстой шее трактирщика вздулись, набухая кровью, а на лице читался злобный вызов: он явно хотел, чтобы Мэтью его ударил и тем самым нарвался на ответ, куда более сильный и яростный. Пауза затягивалась, Шоукомб ждал следующего хода Мэтью.
— Успокойся, — негромко произнес Вудворд и взял Мэтью за рукав. — Присядь.
— В гостевой комнате должен быть ночной горшок, — упорствовал Мэтью, продолжая игру в гляделки. — Или хотя бы простое ведро.
— Мой юный господин… — Теперь голос Шоукомба сочился фальшивым сочувствием. — Вам пора бы уразуметь, где находитесь. Это не королевский дворец, и о культурных обхождениях тут никто сроду не слыхивал. У себя в Чарльз-Тауне вы, может, и привыкли тужиться над расписными вазами, но здесь мы это делаем за сараем, так уж оно повелось. И потом, вы ж не хотите, чтобы юная девица убирала за вами дерьмо. — Он насмешливо поднял брови. — Это будет как-то не по-джентльменски.
Мэтью молчал. Вудворд тянул его за рукав, сознавая, что по такому поводу в драку лезть негоже.
— Мы как-нибудь обойдемся без горшка, мистер Шоукомб, — сказал Вудворд, когда Мэтью неохотно последовал его призыву и сел. — Так что у нас сегодня на ужин?
«Бах!» — громкий, как пистолетный выстрел, хлопок заставил их подпрыгнуть на стульях. Они повернулись в сторону очага, откуда донесся звук, и увидели старуху с увесистым деревянным молотком в руке.
— Застукала тварюку! — прохрипела карга и торжествующе подняла другую руку, двумя пальцами держа за кончик хвоста большую черную крысу с перебитой спиной, еще дергавшуюся в предсмертных конвульсиях.
— Ну так и сбагри ее с глаз долой! — распорядился Шоукомб.
Вудворд и Мэтью уже были готовы к тому, что добыча отправится в общий котел, однако же старуха добрела до окна, открыла ставень и выбросила полудохлого грызуна в штормовую тьму.
Распахнулась дверь, и в проеме возникла крыса иной породы, вместо хвоста волоча за собой шлейф ругательств и проклятий. Дядюшка Эбнер промок насквозь, вода капала с его бороды и одежды, а сапоги были покрыты толстым слоем грязи.
— Конец треклятого света, вот что это такое! — объявил он, закрыв дверь на засов. — Скоро всех нас смоет с лица земли, помяните мое слово!
— Ты задал корм лошадям?
Ранее Шоукомб приказал Эбнеру разместить лошадей и фургон путников под навесом у сарая, а также позаботиться о трех других клячах с провислыми спинами.
— Знамо дело.
— Не напортачил в этот раз? Ежели снова бросил их под дождем, я твой пердак на ремни порежу!
— Да в сарае они этом чертовом, а ты посмоктай мой стручок, коль не веришь на слово!
— Следи за пастью, покудова я ее не заштопал! А ну, бегом принес этим джентльменам рома!
— Больше с места не сдвинусь! — взвыл старик. — И так уже промок до самой селезенки!
— Лично я предпочел бы эль, — сказал Вудворд, вспоминая, как недавно чуть не сжег себе глотку, угостившись ромом Шоукомба. — Или чай, если он у вас есть.
— И я тоже, — сказал Мэтью.
— Ты слышал этих джентльменов! — напустился трактирщик на своего горемычного дядюшку. — Быстро неси эль! Самый лучший, какой есть в доме! Бегом, я сказал!
Он сделал пару шагов к старику, угрожающе поднимая тяжелую кружку как будто с намерением раскроить череп Эбнера, и попутно облил своих гостей вонючей жидкостью. Мэтью мрачно взглянул на Вудворда, но тот лишь покачал головой, не желая участвовать в этой пошлой комедии. Подмоченная бравада дядюшки спасовала перед гневом племянника, и Эбнер спешно отбыл в кладовую, напоследок грязно, со всхлипом выругавшись.
— Кой-кому нужно порой напоминать, кто в доме хозяин! — заявил Шоукомб, выдвигая стул и без приглашения подсаживаясь к путникам. — Прошу меня понять, джентльмены! Я здесь куда ни гляну, всюду вижу только недоумков!
«В том числе и в зеркале», — про себя добавил Мэтью.
Вудворд поерзал на стуле.
— Не сомневаюсь, что управляться с трактиром — дело очень хлопотное.
— Воистину так, видит Бог! Здесь бывают проезжие, но их совсем не густо. Пробавляюсь кой-какой торговлишкой с трапперами да индейцами. Правда, я тут осел недавно, всего месяца три-четыре тому.
— Вы сами построили этот дом? — спросил Мэтью, уже заметивший в зале с полдюжины мест, где бодрая капель свидетельствовала о прорехах в крыше.
— Своими руками. Каждое бревно, каждую доску.
— И больная спина не помешала вам валить лес и поднимать бревна?
— Какая больная спина? — озадачился Шоукомб. — О чем вообще речь?
— Я о спине, которую вы надорвали, ворочая тяжелые мешки. Вы же сами рассказывали о своей работе в порту на Темзе. Я так понял, что полученная травма не позволяет вам поучаствовать в переноске… к примеру… обычных дорожных сундуков.
Лицо Шоукомба окаменело. Прошло несколько секунд, и показался кончик языка, облизнувший нижнюю губу. Трактирщик вымученно улыбнулся.
— Ах да, — медленно проговорил он, — моя спина. Что ж… у меня был напарник. Он-то и корячился с бревнами. Еще мы наняли пару-другую краснокожих и расплатились с ними побрякушками. Я это к тому, что… у меня ломит спину больше в сырую погоду. А в иные дни я как огурчик.
— А где теперь ваш напарник? — поинтересовался Вудворд.
— Заболел, — последовал быстрый ответ. При этом трактирщик по-прежнему смотрел на Мэтью. — Лихоманка скрутила. Совсем измаялся бедолага и под конец уехал в Чарльз-Таун.
— А почему он не отправился в Фаунт-Ройал? — продолжил Мэтью. В нем уже пробудился инстинкт ищейки: что-то здесь было нечисто. — Ведь там тоже есть доктор, не так ли?
— Знать не знаю, отчего да почему. Вы спросили, я ответил. Он уехал в Чарльз-Таун.
— Вот! Этого добра у нас довольно, чтоб упиться вусмерть!
Две деревянные кружки, налитые до краев, брякнулись на середину стола, после чего Эбнер — продолжая бормотать проклятья — пошел обсыхать к очагу.
— Это суровый край, — задумчиво молвил Вудворд, стараясь снять напряжение, возникшее между двумя его соседями за столом. Он подвинул к себе одну из принесенных кружек и с досадой обнаружил на поверхности эля маслянистую пленку.
— Это суровый мир , — поправил его Шоукомб и только теперь отвел взгляд от Мэтью. — Выпьем, джентльмены.
И он припал к своей кружке.
Вудворд и Мэтью проявили разумную осторожность, сначала лишь пригубив это пойло, и были сполна вознаграждены за такой недостаток смелости. Судя по вкусу, эль варили из перебродивших кислых яблок, а крепость была такова, что у обоих свело челюсти и перехватило дыхание. Вдобавок у Мэтью слезы навернулись на глаза, а у Вудворда защипало под париком — должно быть, выступила испарина. Тем не менее оба проглотили жидкость.
— Этот эль я достаю у индейцев. — Шоукомб вытер губы тыльной стороной ладони. — Ежели перевести с их языка, его название означает «змеиный укус».
— Я и впрямь чувствую себя укушенным, — заметил Вудворд.
— Второй глоток пойдет не в пример легче. А кто ополовинит кружку, заделается рыкающим львом или же заблеет, как агнец. — Шоукомб отхлебнул еще и прополоскал рот ромом, прежде чем его проглотить. Затем водрузил ноги на край столешницы и откинулся на спинку стула. — А позвольте узнать, по какому делу вы едете в Фаунт-Ройал?
— По судебному, — ответил Вудворд. — Я мировой судья.
— А-а-а, — протянул Шоукомб с понимающим видом. — Вы, сталбыть, оба — люди мантии?
— Нет, Мэтью — мой секретарь.
— Это все из-за тамошней заварухи, я угадал?
— Да, ситуация вызывает определенное беспокойство, — обтекаемо выразился Вудворд, не зная, много ли известно трактирщику о событиях в Фаунт-Ройале, и не желая снабжать его дополнительными нитями, из которых он смог бы сплести историю для проезжих слушателей.
— Будьте покойны, я и так знаю всю подноготную, — заверил его Шоукомб. — Никакой это не секрет. В последние пару месяцев тут уйма гонцов носилась туда-сюда, и я от них много чего наслушался. Скажите мне только одно: вы ее повесите, сожжете или обезглавите?
— Во-первых, обвинения против нее еще должны быть доказаны. Во-вторых, лично я не привожу в исполнение приговоры, это не входит в мои обязанности.
— Но выносить  этот приговор будете вы, верно? Ну так скажите, каким он будет?
Чувствуя, что отвязаться от назойливых расспросов будет трудно, Вудворд решил ответить по существу.
— Если ее признают виновной, в данном случае наказанием будет повешение.
— Всего-то? — Шоукомб пренебрежительно взмахнул рукой. — Как по мне, надобно сперва оттяпать ей башку, потом сжечь всю без остатка и бросить пепел в море! Они ж не выносят соленой воды, знамо дело. — Он повернул голову в сторону очага. — Эй, вы там! Долго еще ждать ужина?
Мод что-то сердито прокаркала в ответ, брызнув длинной струйкой слюны.
— Тады заканчивай с этим быстрее! — Он сделал еще один глоток рома и вновь обратился к гостям. — Вот как я это вижу: Фаунт-Ройал надобно закрыть, спалить там все дотла, и дело с концом. Коли Дьявол облюбовал себе какое местечко, сладить с ним можно только огнем. Вы можете ее вешать или казнить на какой вам угодно манер, но Дьявол уже взял в оборот Фаунт-Ройал, и спасенья от этого нет.
— Я считаю это самой крайней мерой, — сказал Вудворд. — В других местах бывали схожие проблемы, но после исправления ситуации те поселки остались в целости, а иные процветают по сей день.
— Ну, я-то уж точно не захотел бы жить в Фаунт-Ройале или еще каком месте, где до того Дьявол гулял по улицам, как у себя дома! Наша жизнь и без того ни к черту, так не хватало еще, чтобы на меня нагнали порчу, покудова я дрыхну. — Он громко прочистил горло, подчеркивая значимость сказанного. — Оно конечно, сэр, языком чесать вы мастак, но бьюсь об заклад, вам не захочется жить там, где в любом темном проулке вас может подловить сам Сатана! Так что вот вам добрый совет от простого трактирщика, сэр: снесите башку этой дьяволице и прикажите сжечь весь городишко дотла.
— Я не стану притворяться, будто знаю ответы на все загадки, равно богоданные и богопротивные, — ровным голосом произнес судья, — но не стану и отрицать, что ситуация в Фаунт-Ройале сложилась нездоровая.
— И чертовски опасная… — Шоукомб собирался продолжить фразу, но так и застыл с открытым ртом. Вследствие обильных возлияний его мысли рассеялись, и теперь, отвлекшись от невзгод Фаунт-Ройала, он вновь залюбовался золоченым камзолом судьи.
— Знатно сработано, спору нет, — одобрил он и потянулся грязной лапищей, чтоб еще раз пощупать материю. — Где вы это раздобыли? В Нью-Йорке?
— Это… мне подарила жена. В Лондоне.
— Я тоже был женат когда-то. И одного раза мне хватило с лихвой. — У него вырвался отрывистый безрадостный смешок, тогда как его пальцы продолжали мусолить ткань, к великому неудовольствию Вудворда. — Ваша жена сейчас в Чарльз-Тауне?
— Нет. — Голос Вудворда как будто немного подсел. — Моя жена… осталась в Лондоне.
— А моя на дне клятой Атлантики. Загнулась в пути, вся на понос изошла. Обмотали ее парусиной и вышвырнули за борт. Скажите, а такой вот знатный жилет… он сколько может стоить?
— Больше, чем будет готов заплатить кто бы то ни было, — отрезал Вудворд и демонстративно отодвинулся вместе со стулом на несколько дюймов, так что рука трактирщика зависла в воздухе.
— Дайте место! Ишь, растопырились тут! — Мод брякнула на стол перед судьей и Шоукомбом две деревянные миски, наполненные темно-коричневой бурдой.
Мэтью в то же время обслужила девчонка — поставив миску, она крутнулась на месте и тотчас ушла обратно к очагу. При этом край ее одежды задел руку Мэтью, а поднятый быстрым движением ветерок донес до его ноздрей целый букет запахов. Разумеется, пахло немытым телом, но этот запах перекрывался другим — резким, мускусным, кисловато-сладким, — и внезапно, как удар кулаком в грудь, его осенило понимание, что это был аромат ее интимных мест.
Трактирщик шумно втянул воздух носом и посмотрел на Мэтью, провожавшего девчонку расширенными глазами.
— Эй! — рявкнул Шоукомб. — Ты на что зенки пялишь?
— Ни на что. — Мэтью перевел взгляд на свою миску.
— Ну-ну.
Девчонка вернулась с тремя деревянными ложками. И вновь ее юбка задела Мэтью, который дернулся так, словно его в локоть ужалила оса. Тот же запах опять ворвался ему в ноздри. Сердце вдруг сильно заколотилось. Взявшись за ложку, он обнаружил, что ладонь вспотела. А затем ощутил на себе пристальный взгляд Шоукомба, который читал юношу как открытую книгу.
В глазах трактирщика плясали отблески свечей. Он облизнул губы, прежде чем заговорить.
— На закуску и этот кусочек сойдет, верно?
— Простите, сэр?
Шоукомб сально ухмыльнулся:
— Небось, не прочь пошурудить в ее корзинке?
— Мистер Шоукомб! — вмешался Вудворд, который понял намек и посчитал такие речи недопустимыми. — Будьте добры сейчас же…
— О, вы оба можете с ней поразвлечься, была бы охота. Обойдется вам в гинею на двоих.
— Это исключено! — Щеки Вудворда побагровели. — Я ведь сказал вам, что я женатый человек!
— Да, но женушка-то в Лондоне, ведь так? Или станете уверять, будто у вас на елде написано ее имя?
Если бы снаружи не свирепствовал шторм, если бы их лошади не получили укрытия, если бы имелся хоть какой-то шанс переночевать в другом месте, Вудворд с максимально возможным достоинством поднялся бы из-за стола, чтобы немедля распрощаться с этим отвратительным наглецом. В глубине души он испытывал сильнейшее желание хорошей оплеухой снести похабную ухмылочку с его физиономии. Однако Вудворд был джентльменом, а джентльмены себе таких вещей не позволяют. Посему он проглотил свой гнев и отвращение — будто разом выпил ведро желчи — и сухо произнес:
— Сэр, я храню верность своей супруге. Буду очень признателен, если вы примете это к сведению.
Вместо ответа Шоукомб сплюнул на пол и повернулся к молодому человеку:
— Ну а как насчет вас? Не прочь вставить разок-другой? Скажем, за десять шиллингов?
— Я… я только хочу сказать, что…
Мэтью взглядом попросил помощи у Вудворда, поскольку в действительности сам не знал, что хочет сказать.
— Сэр, — произнес Вудворд, — вы ставите нас в неловкое положение. Сей молодой человек… бо́льшую часть жизни провел в сиротском приюте. Соответственно… — Он наморщил лоб в попытке деликатно сформулировать следующую мысль. — Вы должны понимать… что его опыт в некоторых вещах весьма ограничен. В частности, ему пока еще не представлялась возможность…
— Пречистая блудница! — воскликнул, прервав его, Шоукомб. — То есть он еще ни разу не был с девкой?
— Ну… как я уже сказал, его жизненный опыт доселе не…
— Чего уж там, давайте без экивоков! Он гребаный девственник, вы к этому ведете?
— Мне кажется, одно из слов в вашем определении вступает в некоторое противоречие с другим, но в целом… да, сэр, именно это я имел в виду.
Шоукомб изумленно присвистнул, а взгляд, которым он окинул Мэтью, заставил молодого человека залиться краской.
— Мне еще не попадались юнцы вроде тебя, сынок. Даже не слыхивал о таких, разрази меня гром, коли вру! Сколько ж тебе лет?
— Мне… двадцать, — пробормотал Мэтью. Его лицо буквально пылало.
— Двадцать лет — и ни единой киски на счету? Да как у тебя яйца не полопались?
— Кстати, не мешало бы уточнить и возраст девушки, — сказал Вудворд. — Должно быть, ей нет еще и пятнадцати?
— А который у нас нынче год?
— Тысяча шестьсот девяносто девятый.
Шоукомб начал считать в уме, загибая пальцы. Между тем Мод принесла деревянное блюдо с ломтями бурого кукурузного хлеба и тотчас удалилась. Трактирщик, похоже, был не в ладах с арифметикой: запутавшись в подсчетах, он опустил руку и с ухмылкой сказал Вудворду:
— Да чего там, она уже всяко поспела: сочная, как инжирный пудинг.
Тут Мэтью потянулся за «змеиным укусом» и сделал большой — чтоб не сказать жадный — глоток.
— Как бы то ни было, — сказал Вудворд, — мы оба отклоняем ваше приглашение.
Он взял свою ложку и погрузил ее в жидковатое варево.
— А я вас и не приглашал никуда. Просто предложил сделку. — Шоукомб глотнул еще рома и тоже приступил к еде.
— Дичайшая вещь из всех мною слышанных! — бубнил он с полным ртом, из уголков которого стекал соус. — Сам я вовсю драл девок уже в двенадцать лет.
— Одноглаз… — подал голос Мэтью, давно хотевший об этом спросить, тем более что данный вопрос не хуже любого другого годился для того, чтобы отвлечь Шоукомба от щекотливой темы.
— Чаво?
— Ранее вы упомянули какого-то Одноглаза. — Мэтью макнул кусок хлеба в соус и начал его жевать. Хлеб сильно отдавал гарью, перебивавшей вкус кукурузы, но бурда оказалась вполне съедобной. — Кто это?
— Это всем зверюгам зверюга. — Шоукомб поднес миску ко рту и отпил через край. — На дыбах футов семь, а то и все восемь будет. Черный, как шерсть под хвостом у Дьявола. Один глаз ему выбило индейской стрелой, да разве ж одной стрелой такого завалишь? Нет уж, сэр! Оттого он, как говорят, токо стал яриться пуще прежнего. Яриться и кровожадничать. Запросто может содрать с человека лицо и слопать его мозги на завтрак.
— Одноглаз — это чертов медведь! — пояснил Эбнер, все еще сушившийся у очага. — Агромадный! Больше коня! Больше кулака Господня, так-то вот!
— И вовсе он не медведюга.
Шоукомб повернул голову в сторону последней реплики, блеснув потеками жира на подбородке.
— А? Чаво ты там вякнула?
— Не медведюга он вовсе.
Мод приближалась к столу, вырисовываясь темным силуэтом на фоне огня. Голос у нее был все таким же сиплым и каркающим, однако она старалась говорить медленно и отчетливо. Насколько поняли Вудворд и Мэтью, эта тема волновала ее всерьез.
— Ясное дело, медведь! — сказал Шоукомб. — А ежели не медведь, то кто он, по-твоему?
— Не простой медведь, — поправилась старуха. — Я-то его повидала, а ты вот нет. И я знаю, кто это.
— Совсем уже сбрендила, как и все они тут, — сказал трактирщик Вудворду, пожимая плечами.
— Уж я его повидала , — с нажимом повторила старуха. Она подошла к столу и остановилась рядом с Мэтью. Свечи высветили морщинистое лицо, но глубоко посаженные глаза оставались в тени. — Я тогда стояла у двери. На самом пороге, значится. А мой Джозеф шел к дому. И наш мальчик с ним. Гляжу, они идут от леса через поле, оленя несут на шесте. Я с фонарем вышла на крыльцо, зову их… и тут прям за ними встает эта тварь! Невесть откуда он взялся… — Ее правая рука поднялась, и костлявые пальцы сомкнулись на ручке незримого фонаря. — Хотела крикнуть мужу… но не смогла… — Она поджала губы и, помолчав, хрипло продолжила: — Я пыталась… пыталась… но Господь отнял у меня голос.
— Бражка дрянная его у тебя отняла, так оно будет вернее! — хохотнул Шоукомб.
Старуха ему не ответила. Она молчала, по крыше молотил дождь, в огне потрескивали смолистые ветки. Наконец она издала долгий прерывистый вздох, полный печали и смирения с судьбой.
— Враз убил нашего мальчика, Джозеф не успел и обернуться, — сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно, хотя Мэтью показалось, что она в эту минуту смотрит на него. — Снес ему голову когтями, одним махом. Потом подмял моего мужа… тут уж никак не спастись. Я подбежала, фонарем в него кинула, да куда там — ведь он был прям как гора. Ужас какой здоровущий. Повел черным боком, как от мелкого укуса, и утащил оленя в лес, а меня оставил там. Джозеф был разодран от шеи до живота, все кишки наружу. Он умирал еще три дня.
Старуха покачала головой, и Мэтью заметил влажный блеск в глубине ее глазных впадин.
— Боже правый! — промолвил Вудворд. — А что соседи? Неужто никто не пришел к вам на помощь?
— Суседи? — Она явно удивилась вопросу. — Да откудова им там взяться, суседям? Мой Джозеф траппером был да с индейцами приторговывал. Тем и жили. Я вот к чему это говорю: Одноглаз не простой медведюга. На этой земле всюду тьма… всюду зло и зверство. Ты ждешь мужа и сына с охоты, светишь и кричишь им с крыльца, и вдруг это чудище откуда ни возьмись… и всему конец, и у тебя уже нет никого на белом свете. Вот что такое Одноглаз.
Ни Вудворд, ни Мэтью не знали, как реагировать на эту жуткую историю, зато Шоукомб, на протяжении рассказа Мод активно работавший ложкой и отправлявший в рот куски хлеба, с реакцией не задержался.
— Проклятье! — вскричал он, хватаясь за челюсть и кривясь от боли. — Что ты насовала в этот дерьмовый хлеб, женщина?!
Он покопался пальцами во рту и вынул оттуда небольшой темно-коричневый предмет.
— Чуть зубы не сломал об эту гадость! Ох, черт возьми! — Только теперь он разглядел свою находку. — Так это ж и впрямь сраный зуб!
— Не иначе как мой, — предположила Мод. — У меня шаталось несколько штук нонче утром.
Она сцапала зуб с ладони трактирщика, прежде чем тот успел что-либо ответить, покинула мужскую компанию и вернулась к своим хлопотам у очага.
— Старая хрычовка рассыпается заживо! — мрачно посетовал Шоукомб, сполоснул рот ромом и, проглотив его, возобновил прерванную трапезу.
Вудворд посмотрел на ломоть хлеба, ранее положенный им в миску, и вежливо кашлянул.
— Кажется, мой аппетит пошел на убыль, — сказал он.
— Что, больше не голодны? Тады оставьте это мне!
Шоукомб взял миску судьи и вывалил ее содержимое в свою. Ложкой он не пользовался, предпочитая ей собственные руки; жирный соус капал с его губ и покрывал пятнами рубашку.
— Слышь ты, писарь! — с набитым ртом обратился он к Мэтью, размышлявшему, стоит ли утоление голода риска проглотить гнилой зуб. — Ежели захочешь попробовать девку, я накину десять центов за то, чтоб на это взглянуть. Не каждый день увидишь девственника на его первой мохнатке.
— Сэр! — возмущенно возвысил голос Вудворд. — Помнится, я уже дал вам отрицательный ответ на сей счет.
— А почему вы говорите от его имени? Вы ему родной папаша, что ли?
— Нет, но я его опекаю.
— С каких это пор двадцатилетним мужчинам нужна чья-то опека?
— В этом мире полно волков, мистер Шоукомб, — сказал Вудворд, многозначительно поднимая брови. — И молодой человек должен быть очень осторожен, чтобы не стать их жертвой.
— По мне, так уж лучше волчья стая, чем заунывное нытье святош, — заявил трактирщик. — Сожрать они тебя, быть может, не сожрут, но со скуки подохнешь беспременно.
Образ волков, терзающих человеческую плоть, напомнил Мэтью об еще одной загадке. Он подвинул свою миску к трактирщику и начал:
— Две недели назад из Чарльз-Тауна в Фаунт-Ройал отправился другой мировой судья. Его звали Тимон Кингсбери. Он к вам не заглядывал?
— Не-а, такого здесь не было, — ответил Шоукомб, не прекращая жевать.
— В Фаунт-Ройал он не прибыл, — продолжил Мэтью. — Скорее всего, он остановился бы здесь, если только…
— Может, он просто не добрался досюда, — прервал его Шоукомб. — Мог схлопотать дубиной по башке от лихих ребят, что озоруют на большой дороге всего-то в лиге от Чарльз-Тауна. Или им закусил Одноглаз. В этих краях одинокий путник всегда, почитай, играет с адским огнем.
Мэтью обдумал эти слова под шум ливня, сотрясающего крышу. Вода с потолка уже не капала, а бежала ручейками; лужи на полу разрастались.
— А ведь я не говорил, что он ехал без сопровождения, — произнес наконец Мэтью.
В работе челюстей Шоукомба случился небольшой сбой.
— Но вы назвали только одно имя, разве не так?
— Да. Но я мог просто обойти упоминанием его секретаря.
— Да какого черта?! — Шоукомб с громким стуком опустил миску на стол. — Один он был иль нет, что это меняет?
— Он был один, — спокойно сказал Мэтью. — Его секретарь заболел в ночь накануне поездки. — Он задержал взгляд на горящей свече, на черных витках дыма над оранжевым язычком пламени. — Хотя, не думаю, что это так уж важно.
— Вот и я о том же. — Шоукомб сердито взглянул на Вудворда. — Он ко всем так пристает с вопросами?
— Он очень любознательный юноша, — ответил судья. — И голова у него светлая.
— Ишь ты… — Шоукомб вновь повернулся к Мэтью, у которого возникло отчетливое и крайне неприятное ощущение, будто на него уставился раструб заряженного мушкетона со взведенным курком. — Тока гляди, чтобы тебя, такого светлого, кто-нибудь не притушил ненароком.
Еще несколько долгих секунд Шоукомб пронзал его взглядом, а затем налег на еду, отодвинутую молодым человеком.
Оба путника, сославшись на усталость, поспешили удалиться сразу после того, как Шоукомб объявил, что Эбнер сыграет на скрипке для их «увеселения». Вудворд уже некоторое время всеми силами сдерживал естественные позывы тела, но теперь, не в силах более противиться природе, был вынужден надеть свой походный сюртук, взять фонарь и выйти под ливень.
В гостевой комнате, при свете одинокой свечи, Мэтью слушал барабанную дробь по крыше и пиликанье скрипки Эбнера: гостей все же решили увеселить независимо от их желания. В довершение всех неприятностей, Шоукомб начал прихлопывать и подвывать, большей частью не в такт музыке. В углу комнаты скреблась крыса, по всей видимости не менее постояльца раздраженная этой какофонией.
Он сидел на соломенном тюфяке, сомневаясь, что сможет заснуть этой ночью даже после столь утомительной поездки. С крысами в комнате и кошачьим концертом за стенкой это будет непросто. Можно было заняться составлением и решением математических задач — на латыни, разумеется. Обычно это помогало ему расслабиться в сложных ситуациях.
«Не думаю, что это так уж важно», — сказал он Шоукомбу касательно путешествия судьи Кингсбери в одиночку. Хотя на самом деле Мэтью считал это важным обстоятельством. Отправляться в дальний путь без сопровождения было необычным и даже — как верно заметил Шоукомб — безрассудным поступком. Но, поскольку Мэтью ни разу не видел судью Кингсбери трезвым, легко можно было предположить, что алкоголь сказался на его умственных способностях. Однако же трактирщик был изначально уверен, что Кингсбери ехал в одиночку. Он не спросил: «Был ли он один?» или «Кто был вместе с ним?». Нет, он сказал утвердительно, как о чем-то известном ему наверняка: «Одинокий путник».
Между тем скрипка достигла ужасающе высоких нот. Мэтью вздохнул и покачал головой, сетуя на унизительную беспомощность своего положения. Зато у них, по крайней мере, имелась крыша над головой. Продержится ли крыша до конца ночи — это уже был другой вопрос.
Он все еще чувствовал запах той девчонки.
Этот запах застал его врасплох и до сих пор оставался с ним — то ли в ноздрях, то ли в мозгу, он не мог сказать точно. «Не прочь вставить разок-другой?»
Да, подумал Мэтью. Математические задачи. «Сочная, как инжирный пудинг». И непременно на латыни.
Скрипка стонала и взвизгивала, Шоукомб начал притопывать. Мэтью пристально смотрел на дверь, запах девушки звал его.
Во рту пересохло. Желудок как будто скрутило каким-то немыслимым узлом. Да, думал он, заснуть этой ночью будет непросто.
Очень, очень непросто.

Глава третья

Мэтью вздрогнул и открыл глаза. От свечи остался лишь кургузый огарок, мерцавший тускло-желтым светом. Рядом на жесткой соломе шумно храпел Вудворд; рот его был приоткрыт, мясистая складка на подбородке подрагивала в такт храпу. Еще через несколько секунд Мэтью почувствовал влагу на левой щеке. А когда с протекающего потолка ему на лицо упала вторая капля, он рывком сел, выругавшись сквозь стиснутые зубы.
Это внезапное движение заставило крысу — очень крупную, судя по звуку — с паническим писком и цокотом когтей шмыгнуть в свою нору под стеной. Перестук падающей на пол капели обрел чуть ли не симфонический размах. Мэтью подумал: не пора ли приступать к строительству ковчега? Возможно, Эбнер был прав насчет близкого конца света и год 1700-й так никогда и не будет отмечен в календарях.
Как бы то ни было, Мэтью ощутил потребность внести в этот потоп и свою малую лепту. А то и нечто посолиднее, учитывая накопившуюся тяжесть в кишечнике. Ничего не поделаешь, придется выходить под дождь и справлять нужду по-простецки, на корточках. Он мог бы потерпеть еще какое-то время, но некоторые вещи долго сдерживать невозможно. Уж лучше, пока не прижало совсем, без спешки посетить кусты за сараем, позволив крысам тем временем заниматься своими крысиными делами на полу комнаты. Ну а если — не приведи Господь — ему придется еще раз отправиться в такую поездку, он уж точно не забудет прихватить ночной горшок.
Он поднялся с пыточного ложа, именовавшегося здесь постелью. В трактире было тихо — наступил самый глухой час ночи. В отдалении рокотал гром; гроза по-прежнему висела над колонией Каролина как парящий чернокрылый стервятник. Мэтью сунул ноги в башмаки. Не имея плаща или иной одежды из плотной материи, он поверх фланелевой нижней рубашки надел касторовый дорожный сюртук судьи, еще влажный после недавнего похода Вудворда за той же надобностью. Сапоги судьи, стоявшие подле кровати, были облеплены комьями грязи, счистить которую могла бы только жесткая щетка из свиной щетины. Мэтью не хотел брать с собой единственную свечу: ее все равно быстро загасит дождь, а в отсутствие света обитатели нор в стенах обнаглеют совсем. Посему он решил взять в соседней комнате фонарь, надеясь, что света от него хватит, чтобы за сараем не наступить в тамошнее «гадкое месиво», по определению Вудворда. Заодно и лошадей можно проверить, раз уж он будет вблизи сарая.
Он уже начал поднимать щеколду на двери, когда судья перестал храпеть и тихо застонал. Лицо Вудворда под пятнистым куполом лысины кривилось и подрагивало. Мэтью задержался, разглядывая его при тусклом свете. Губы судьи шевелились, веки трепетали.
— Ох… — прошептал он вполне отчетливо, так что даже в столь тихом голосе Мэтью смог уловить страдальческие нотки.
— Охххх… — повторил Вудворд, терзаемый какими-то кошмарными видениями. — Ему больно, Анна… — Последовал тяжкий вздох. — Больно… ему так больно, о Боже, Анна… больно…
Он добавил еще несколько неразборчивых слов, смешавшихся с очередным жутким стоном. Его руки вцепились в ночную рубашку на груди, голова откинулась назад и вдавилась затылком в соломенный тюфяк. Изо рта вырвался слабый звук — возможно, отголосок давних рыданий, — а потом его тело понемногу обмякло, и вскоре возобновился храп.
Для Мэтью это явление не было в новинку. Ночь за ночью судья блуждал по просторам мучительных снов, но в дневное время отказывался говорить о первопричине этих видений. Однажды, пять лет назад, Мэтью решился спросить об этом напрямик и услышал в ответ, что его задача — осваивать премудрости судебного производства, а при недостаточном прилежании юнцу прямая дорога обратно в сиротский приют. Эта отповедь — произнесенная с необычной для судьи резкостью — ясно дала понять, что его ночные кошмары не подлежат обсуждению.
Мэтью догадывался, что это было как-то связано с его женой, оставшейся в Лондоне. Должно быть, Анна — это ее имя, хотя Вудворд ни разу не упоминал его в часы бодрствования, да и вообще никогда не говорил об этой женщине. Собственно, Мэтью почти ничего не знал о прошлой жизни Вудворда в Англии, хотя и проживал в его доме с пятнадцатилетнего возраста. Он знал лишь то, что некогда Вудворд был весьма авторитетным юристом, а также преуспел на финансовом поприще, но причины, по которым фортуна переменилась и вынудила его уехать из Лондона в лишь недавно основанные колонии, так и оставались загадкой. Из прочитанных книг и бесед с Вудвордом ему было известно, что Лондон — это огромный город; но сам он там не бывал, как не бывал и в Англии вообще, родившись на борту судна посреди Атлантики через девятнадцать дней после отплытия из Портсмута.
Мэтью тихо поднял щеколду и вышел из комнаты. В глубине темного зала несколько язычков пламени еще глодали головешки в очаге, тогда как большая часть углей погасла под толстым слоем золы. Едкий дым по-прежнему висел в воздухе. Мэтью разглядел на крюках рядом с печью два фонаря из кованой жести с множеством мелких отверстий для света. На подставке внутри одного из них сохранился свечной огарок, и Мэтью взял этот фонарь. Затем нашел на полу сосновый прутик, зажег его от одного из последних огоньков в очаге и поднес пламя к фитилю.
— Ты чаво удумал, а?!
Этот окрик так внезапно разорвал тишину, что Мэтью чуть не выпрыгнул из собственных башмаков. Он вмиг развернулся, и понемногу набирающий силу свет упал на Уилла Шоукомба, который сидел за одним из столов с кружкой перед собой и закопченной глиняной трубкой в зубах.
— Что, на блуд потянуло, малыш?
Глаза Шоукомба терялись в темных впадинах, а кожа в свете фонаря отливала грязноватой желтизной. Он выпустил изо рта кольцо табачного дыма.
— Мне… нужно выйти, — пробормотал Мэтью, еще не оправившись от неожиданности.
Шоукомб неторопливо затянулся.
— Раз так, — сказал он, — не зевай, гляди под ноги. Склизь там жуткая.
Мэтью кивнул и уже начал поворачиваться к двери, но трактирщик заговорил вновь.
— Твой хозяин навряд ли уступит мне этот славный камзольчик, так ведь?
— Он его ни за что не продаст, — ответил Мэтью и, понимая, что Шоукомб его лишь поддразнивает, все же не удержался от комментария. — Мистер Вудворд мне не хозяин.
— Вона как? Тады с какой стати он решает за тебя, что ты должен делать, а что нет? Сдается мне, что он твой хозяин, а ты его раб.
— Мистер Вудворд блюдет мои интересы.
— Ага… — Шоукомб запрокинул голову и выпустил струю дыма в потолок. — То бишь заставляет ворочать сундуки, но не позволяет резвиться с девками? И еще несет всякую хрень про волков и про заботу о твоем будущем. Но ты же взрослый парень двадцати лет! Небось, он и грязюку со своих сапог заставляет счищать?
— Я его секретарь, — произнес Мэтью с нажимом, — а не лакей.
— Но ты ведь чистишь его сапоги?
Мэтью замялся. По правде говоря, он действительно чистил обувь судьи, но не видел в этом ничего унизительного. С течением лет некоторые вещи — такие как сортировка юридических документов, поддержание чистоты в жилых помещениях, штопка одежды, упаковка дорожных сундуков и выполнение всяких мелких поручений — легли на плечи Мэтью просто потому, что он справлялся с ними быстрее и лучше.
— Знаю, что чистишь, — продолжил Шоукомб. — Люди такого типа кичатся голубой кровушкой в своих жилах. Не хочет лишний раз марать свои ручонки, да? Так оно и выходит, что он хозяин, а ты раб.
— Можете в это верить, если вам так нравится.
— Я верю тому, что вижу, — сказал трактирщик. — Иди-ка сюда, я тебе кое-что покажу. Пускай ты лишь раб и все такое, но и тебе может статься в охотку на это взглянуть.
Не успел Мэтью отказаться и пойти к выходу, как Шоукомб поднял правую руку и разжал кулак.
— Наверняка ты такого сроду не видел и вряд ли когда увидишь опять.
Свет, искрясь, отразился от поверхности золотой монеты.
— Вот! — Шоукомб протянул ее Мэтью. — Даже дам подержать.
Вопреки своему желанию — и настойчивым позывам мочевого пузыря — Мэтью приблизился, взял монету с ладони трактирщика и поднес ее к фонарю, чтобы разглядеть получше. Монета сильно истерлась, многие буквы были неразличимы, но в центре проступали контуры креста, разделяющего изображения двух львов и двух башен, а по краю Мэтью смог прочесть надписи «Carolus II» и «Dei Grat».
— Знаешь, что это? — спросил Шоукомб.
— Карл Второй, Божией милостью, — произнес Мэтью. — Должно быть, это испанская монета.
— Верно. Испанская. Усекаешь, что это значит?
— Что здесь недавно побывал испанец?
— Почти в точку. Я нашел это в сумке дохлого индейца. А откуда у краснокожего испанское золото? — Он не стал дожидаться предположений Мэтью и продолжил: — Это значит, что где-то поблизости шляется чертов испанский шпион. Скорее всего, подбивает индейцев к мятежу. Ты наверняка знаешь, что испанцы засели во Флориде, а это меньше семидесяти лиг отсюда. Они рассылают по всем нашим колониям своих шпионов, и те пускают слух, будто всякая черная ворона, улетев от хозяина во Флориду, станет там свободным человеком. Неужто никогда об этом не слыхал? То же самое испанцы обещают всем бандитам, убийцам и прочей мрази.
Он выхватил монету из руки Мэтью.
— Ежели ты, к примеру, дашь деру во Флориду и твой хозяин захочет тебя вернуть, эти испанцы над ним только надсмеются. Так же и всякий, кто здесь украл или убил, может сбежать во Флориду, а там испанцы возьмут его под свое крылышко. Вот что я тебе скажу: когда черномазые толпами ломанутся во Флориду получать вольную, этот мир прямиком полетит в адское пекло.
Шоукомб бросил монету в свою кружку — еще не пустую, судя по звуку булькнувшей жидкости, — после чего сделал долгую затяжку и какое-то время просидел молча, скрестив руки на груди.
— То-то и оно, — изрек он затем, умудренно качая башкой. — Испанский шпион рыскает в наших краях и подкупает краснокожих, чтобы те учинили какую-нибудь лиходейство. Черт, да он запросто может сидеть в Фаунт-Ройале, ежели это предатель-англичанин!
— Не исключено. — Необходимость облегчиться стала уже острейшей. — Извините, но мне очень нужно выйти.
— Ну так ступай. И смотри в оба, а то ноги покалечишь. — Шоукомб позволил Мэтью дойти до двери, но там снова задержал вопросом. — Слышь, писарь, а он точно ни в какую не отдаст этот камзол?
— В этом нет сомнения.
Шоукомб хмыкнул, окутываясь клубами синеватого дыма.
— Еще поглядим, — произнес он тихо.
Мэтью открыл дверь и вышел наружу. Буря к этому времени поутихла; ливень сменился туманной дымкой и моросью. Однако молнии еще сверкали в отдалении, подсвечивая облачный покров. Липкая грязь вцепилась в башмаки Мэтью. Сделав с полдюжины шагов, он был вынужден задрать подол ночной рубашки и помочиться куда попало. Однако приличия требовали, чтобы большую нужду он справил в лесу, тем более что поблизости не было листвы или хотя бы хвои, чтобы подтереться. Покончив с малым делом, он при свете фонаря двинулся в обход сарая, по щиколотки утопая уже в настоящем болоте. Достигнув опушки, он нарвал пригоршню мокрых листьев и опустился на корточки. Отблески дальних молний плясали над головой; Мэтью промок, испачкался в грязи и чувствовал себя хуже некуда. Однако естественный процесс нельзя было ускорить, как бы он ни старался.
Этот процесс, казалось, длился вечность, так что Мэтью успел многократно помянуть недобрым словом Шоукомба и поклясться в следующий раз обязательно взять в поездку ночной горшок, но наконец-то дело было сделано, и в ход пошли мокрые листья.
Распрямившись, он вытянул вперед руку с фонарем, высматривая обратный путь к этому сомнительного рода заведению. И вновь раскисшая почва всасывала и с чавканьем отпускала его башмаки, а коленные суставы напряженно похрустывали при каждом шаге по трясине. Он вспомнил, что изначально собирался проверить лошадей перед возвращением к жалкому подобию постели, где его ждали храп мирового судьи, крысиная возня и дождевая капель с потолка на… Внезапно он упал.
Все произошло так быстро, что он не успел осознать происходящее. Первым ощущением было, что земля вдруг разверзлась под его ногами. Следующий момент потребовал мгновенной реакции, чтобы не погасла свеча. Поэтому, даже падая ничком под плеск воды и грязи, сплошь покрывшей сюртук мирового судьи, он ухитрился поднять руку и уберечь фонарь. Выплевывая набившуюся в рот грязь и чувствуя, как лицо наливается кровью от обиды и злости, он крикнул:
— Проклятье!
Когда, почти ослепший из-за грязи на лице, он попытался сесть, с этим возникли неожиданные сложности. Земля не хотела отпускать его ноги, которые глубоко провалились и застряли в чем-то вроде ежевичного куста, накрытого слоем грязи. С большим трудом, все время оберегая фонарь, он смог выпростать правую ногу, однако левая засела крепко. Вновь сверкнула молния, дождь усилился. Подобрав правую ногу под себя для упора, он со всей силы дернул левую ногу вверх.
Раздался сухой треск. Нога освободилась.
Однако, посветив вниз, Мэтью обнаружил на своей лодыжке отломившуюся часть того, что ранее удерживало ее в земле.
Сначала он не понял, что это такое. Выглядело так, будто нога угодила в забитую грязью корзину из толстых прутьев. Он видел острые обломанные края, один из которых при рывке до крови расцарапал его ногу.
Дождь постепенно смывал грязь с этого предмета. Мэтью присмотрелся, и тут ему на помощь пришла очередная вспышка молнии. В момент узнавания его сердце как будто сжала невидимая ледяная рука. Ему не потребовалось вспоминать уроки анатомии, чтобы понять: он продавил башмаком грудную клетку скелета размером с человеческий. Ребра выдернулись вместе с частью позвоночника, к которому пристали клочки бурого вещества — без сомнения, остатки разложившейся плоти.
Он испустил сдавленный крик и начал остервенело пинать эту мерзость носком другого башмака. Кости с треском ломались, а когда последние позвонки наконец отвалились, Мэтью пополз прочь со всей быстротой, на какую был способен в этой слякоти. Добравшись до леса, он сел на подстилку из листьев и хвои, привалившись спиной к стволу дерева. Легкие клокотали при каждом вздохе, глаза вылезли из орбит.
Вдруг всплыла мысль о загубленном касторовом сюртуке — судья будет очень расстроен. Такую качественную одежду трудно найти в колониях. А теперь его уже не привести в порядок. Грудная клетка. Размером с человеческую . Никакая чистка не поможет. Черт бы побрал этот дождь и эту грязь, черт бы побрал эту дикую глухомань, черт бы побрал Шоукомба и заодно ночной горшок, который надо было захватить с собой!
Мысли снова вернулись к скелету. Дождь стекал по лицу, было холодно, но холод помогал Мэтью сосредоточиться. Конечно, это могли быть кости какого-нибудь животного. Почему бы и нет?
Фонарь был забрызган грязью, но — каким-то чудом! — свеча продолжала гореть. Он поднялся, добрел до костей и, встав на колени, осветил их в попытке распознать существо, которому они принадлежали. От этого дела его отвлек мягкий протяжный шорох справа. Мэтью посветил туда и обнаружил провал футов четырех в поперечнике; жидкая грязь стекала по стенкам вглубь ямы, создавая тот самый шуршащий звук.
Мэтью сразу пришло в голову, что точно таким же образом разверзлась земля и под его ногами, как будто отвечая протестом разверзшимся хлябям небесным. Он встал, приблизился к краю ямы и направил свет фонаря вниз.
Увиденное в глубине сперва показалось ему грудой хвороста, бесформенной и покрытой грязью. Но чем дольше он всматривался, тем больше прояснялась картина.
И тем ужаснее она становилась.
Он разглядел кости руки, лежавшей поперек полуразложившегося голого торса. Из грязи выпирал серый коленный сустав. Сгнившая кисть была развернута ладонью вверх — как будто в умоляющем жесте. Была там и голова: наполненный грязью череп, хотя куски кожи на нем еще кое-где сохранились. Мэтью, с пересохшим ртом и гулко бьющимся сердцем, заметил, что верх черепа был вдавлен в результате страшного удара.
Такой удар можно нанести кувалдой, подумал он. Кувалдой или тем самым молотом, каким старуха убивала крыс.
В этой могильной яме могло находиться несколько беспорядочно сброшенных трупов. Четыре или пять — поди теперь разберись в этом переплетении костей. Судя по всему, ни одно из тел не было захоронено в одежде.
Слышь, писарь, а он точно ни в какую не отдаст этот камзол? 
Мэтью почувствовал, как земля плывет у него под ногами. Раздался звук, подобный шипению дюжины змей, и почва вокруг начала проседать, обнажая все новые человеческие кости, как обломки кораблей при отливе на коварных мелях. Как будто очутившись в кошмарном сне, Мэтью ошеломленно замер на клочке земли, из-под которой возникали все новые свидетельства убийств. Только осознав, что вот-вот и сам увязнет в яме с мертвецами, он повернулся и с трудом, шаг за шагом, начал отступать к сараю.
Оттуда он сквозь ливень устремился к трактиру, подгоняемый осознанием неотложности дела. Уже на подходе к двери он поскользнулся и упал вновь. На сей раз фонарь плюхнулся в лужу, и свеча погасла. Мэтью с головы до пят был покрыт рыжей глиной. Ворвавшись в трактирный зал, он не застал там Шоукомба, хотя кружка стояла на прежнем месте, а горьковатый запах трубочного табака еще висел в воздухе. Еле удержавшись от громкого крика, чтобы сей же момент предупредить судью, Мэтью быстро проследовал в гостевую комнату и запер за собой дверь.
Вудворд крепко спал, раскинувшись на постели. Мэтью встряхнул его за плечи:
— Просыпайтесь, сэр! Вы меня слышите?
Его севшему от испуга голосу все же достало силы проникнуть сквозь покровы сна Вудворда. Тот заворочался и приоткрыл глаза, но взор был еще затуманен.
— Нам надо убираться отсюда! — тормошил его Мэтью. — Сейчас же! Медлить нельзя…
— Господи боже мой! — прохрипел судья, принимая сидячее положение. — Что такое случилось?
— Случилось то, что я нашел закопанные трупы! Скелеты людей за сараем! Думаю, этот Шоукомб — убийца!
— Что?! Ты спятил? — Вудворд принюхался к его дыханию. — Или тебя так развезло с индейского пойла?
— Нет, я наткнулся на тела, погребенные в яме! Вероятно, Шоукомб убил и Кингсбери, а потом бросил его в ту яму! — Он заметил изумление и замешательство на лице судьи. — Послушайте! Надо бежать отсюда как можно быс…
— Джентльмены?
Это произнес Шоукомб. От звуков его голоса кровь застыла в жилах Мэтью. Затем раздался стук в дверь костяшками пальцев.
— Джентльмены, у вас там что-то неладно?
— Я уверен, что он задумал убить нас среди ночи! — прошептал Мэтью судье. — Он хочет забрать ваш камзол!
— Мой камзол, — пробормотал Вудворд.
У него вмиг пересохло во рту. Он посмотрел на дверь и перевел взгляд на испачканное грязью лицо Мэтью. Если еще можно было чему-то верить в этом свихнувшемся мире, так это словам Мэтью, который просто не умел врать и не был подвержен прихотливым полетам фантазии. В глазах юноши светился неподдельный страх, и сердце Вудворда также забилось быстрее.
— Джентльмены? — Шоукомб говорил, приблизив рот к дверной щели. — Я слышал ваши голоса. Стряслось чаво или как?
— Ничего серьезного! — ответил Вудворд и приложил палец к губам, призывая Мэтью хранить молчание. — У нас все в порядке, не беспокойтесь!
Последовало несколько секунд тишины. Затем Шоукомб продолжил:
— Слышь, писарь, ты чаво наружную дверь раскрытой оставил? Совсем одурел с перепою?
И вот настало время Айзеку Вудворду принять одно из самых трудных решений в его жизни. Его сабля — пусть ржавая и тупая, но все же сабля — осталась в фургоне. Ни оружия в руке, ни молитвы в голове, и никакой иной защиты от напасти. Если Шоукомб и впрямь был убийцей, он пришел сюда нести смерть. Вудворд взглянул на единственное окно в комнате, закрытое ставнем, и решение было принято: придется бросить все — сундуки, одежду, парики и прочие вещи — ради спасения хотя бы своей шкуры. Он знаком направил Мэтью к окну и наконец-то поднялся с отсыревшей соломы.
— Эй, парень, у тебя там что, язык отсох? — спросил Шоукомб. Теперь в его голосе слышалось раздражение. — Я вроде как задал вопрос!
— Минутку!
Вудворд открыл свой сундук, достал оттуда пару рубашек и положил руки на шитый золотом камзол. Его он не бросил бы ни за что, даже чувствуя затылком дыхание убийцы. На то, чтобы натянуть сапоги и надеть треуголку, времени уже не оставалось. Схватив камзол, он распрямился и жестом приказал Мэтью открыть окно.
Что и было сделано. Засов со скрипом вышел из гнезда, и Мэтью толкнул ставень навстречу дождевым струям.
— Они в окошко полезли! — раздался вопль дядюшки Эбнера, как раз под этим окном и стоявшего. В одной руке он держал фонарь, а в другой вилы.
За спиной Вудворда с жутким треском распахнулась дверь. Судья разом побледнел, повернулся и увидел Шоукомба, который перешагивал через порог, широко ухмыляясь щербатым ртом. Позади него маячила старуха с подсвечником, в котором горели две свечи. Ее белые патлы были всклокочены, морщинистое лицо исказила демоническая гримаса.
— Охо-хо! — глумливо фыркнул трактирщик. — Глянь-ка, Мод! Они хотят удрать, не заплатив по счету!
— Чем объясняется столь грубое вторжение? — произнес Вудворд сердито, маскируя гневом свои настоящие чувства: панику и отчаянный страх.
Шоукомб захохотал, качая головой.
— Так и быть, объясню, — сказал он, поднимая правую руку и оглядывая зажатый в ней деревянный молот, которым накануне Мод прикончила черную крысу. — Это значит, что ты, засранец хренов, и твой писаришка нонче отсель никуда не уйдете. Разве только к чертям в преисподнюю… — Он отыскал глазами то, зачем пришел. — А-а-а, вот он где! Дай-ка сюда!
И он потянулся левой рукой к добыче.
Вудворд перевел взгляд с грязных пальцев трактирщика на свой любимый камзол и обратно на эту алчную лапу, а затем вскинул голову и сделал глубокий вдох.
— Сэр, — сказал он, — вы получите эту вещь только через мой труп.
Шоукомб вновь расхохотался, на сей раз сопровождая смех довольным похрюкиванием.
— Ну дык ясное дело, что через труп! — Он сузил глаза. — Тока я не думал, что у тебя достанет духу отдать концы на мужской, а не на крысиный манер. Я-то думал, ты тока вякнешь напоследях, как тот бухой щегол из вашей же братии, когда я его прихлопнул.
Он внезапно махнул молотом перед самым лицом Вудворда. Тот вздрогнул, но не отступил.
— Значит, хочешь, чтобы я взял его самолично? Дык запросто, мне-то оно не впервой.
— Они отправят сюда еще кого-нибудь, — заговорил Мэтью. — Из Чарльз-Тауна. Они пришлют…
— Еще одного засратого судью? Ну и пускай посылают. Скольких пришлют, стольких я и шлепну!
— Они отправят ополченцев, — сказал Мэтью, хоть и сам не очень-то верил в реальность этой угрозы (если сколько-нибудь верил в нее вообще).
— Ополченцев! — Пеньки зубов трактирщика обозначились в мерцающем свете. — Они прям-таки пошлют ополчение аж из самого Чарльз-Тауна? Что ж тады их ни разу не послали ради Кингсбери и прочих, кого я тутося укокошил? — Ухмылка начала трансформироваться в оскал, и Шоукомб замахнулся молотом. — Начну-ка я с тебя, тощий сучен…
И тут свой ход сделал Вудворд.
Он резко хлестнул камзолом по глазам Шоукомба и в броске перехватил кисть его руки, уже начавшей опускать молот. Шоукомб выхаркнул проклятие, а Мод пронзительно завизжала, наверняка переполошив и обратив в бегство обитателей крысиных нор. Левая рука Шоукомба — теперь сжатая в кулак — врезалась снизу в подбородок Вудворда. Голова судьи мотнулась назад, глаза помутнели, однако он не отпустил кисть Шоукомба.
— Эбнер! Эбнер! — вопила старуха.
Вудворд нанес ответный удар, но трактирщик вовремя это заметил и успел отклониться, так что кулак лишь скользнул по скуле. Затем Шоукомб свободной рукой схватил судью за горло, и оба продолжили борьбу в тесной комнате — один пытался пустить в ход свой молот, а другой пытался ему помешать.
Постепенно они смещались в сторону кровати. Шоукомб краем глаза уловил какое-то движение и повернул в ту сторону голову за мгновение до того, как Мэтью нанес по этой голове удар подобранным с пола сапогом судьи. Второй удар пришелся по плечу трактирщика, и теперь Мэтью увидел в его глазах проблеск неуверенности. Судья оказался более грозным противником, чем ожидал Шоукомб, и тогда он с рычанием разъяренного зверя саданул коленом в пах Вудворда, который вскрикнул и сложился пополам, ухватившись обеими руками за больное место. Молот высвободился, и Шоукомб тут же занес его для сокрушительного удара по черепу судьи.
— Нет! — крикнул Мэтью. Сапог уже описывал дугу в воздухе, и Мэтью вложил в этот удар всю силу, попав деревянным каблуком по переносице Шоукомба.
Основной звук, похожий на стук топора, вонзающегося в дубовый чурбан, сопровождался отчетливым хрустом, что свидетельствовало о переломе носовых костей. С глухим вскриком Шоукомб попятился, ощупывая свое лицо, вместо того чтобы — как он рассчитывал — любоваться цветом судейских мозгов. Мэтью двинулся на него с намерением выхватить молот, но внезапно был атакован визжащей каргой, одна рука которой вцепилась ему в воротник, а другая уже подносила к его глазам горящие свечи.
Мэтью рефлекторно отмахнулся, попав ей по лицу, но при этом ему пришлось сделать шаг назад, а между тем в комнату уже входил Эбнер с фонарем и вилами.
— Убей их! — гнусаво взвыл Шоукомб, после чего уперся спиной в стену и сполз по ней на пол; его руки были прижаты к лицу; молот валялся рядом. — Эбнер! Убей обоих!
Эбнер, с бороды которого обильно капала вода, взял вилы наперевес и двинулся к Вудворду, все еще стонавшему в согбенной позе.
Мэтью вспомнил об открытом окне у себя за спиной. Его мозг сработал быстрее, чем могло бы среагировать его тело. Он громко сказал:
— Не убий.
Эбнер замер как вкопанный, растерянно моргая.
— Что? — спросил он.
— Не убий, — повторил Мэтью. — Так сказано в Библии. Тебе ведь ведомо слово Божье, не так ли?
— Мне… слово Божье? Да, оно вроде бы так…
— Эбнер, чтоб тебя, кончай их! — рявкнул Шоукомб.
— Так сказано в Библии, ты помнишь?.. Мистер Вудворд, проследуйте к окну, пожалуйста.
Слезы боли текли по лицу судьи. Однако он уже достаточно пришел в себя, чтобы понять: промедление смерти подобно.
— Да чтоб вас всех! Помогите мне встать! — Шоукомб попробовал подняться; к тому моменту оба его глаза налились кровью и уже начали опухать. Но, кое-как встав на ноги, он не смог сохранить равновесие и снова сполз по стенке.
— Мод, не упусти их!
— Дай мне эту рогулину! — Мод ухватила и потянула к себе вилы, но Эбнер их не отпустил.
— А парень-то прав, — сказал Эбнер. Голос прозвучал умиротворенно, как будто на него только что снизошла благодать. — Так и сказано в Библии. Не убий. Это воистину слово Господне.
— Дурень чертов! Дай сюда!
Мод вновь попыталась вырвать вилы из его рук, и вновь безуспешно.
— Быстрее, — сказал Мэтью, помогая судье перевалиться через подоконник. Вудворд шлепнулся в грязную лужу, как мешок с мукой. Мэтью начал выбираться следом.
— Далеко вам не уйти! — пригрозил Шоукомб сдавленным от боли голосом. — Все равно догоним!
Мэтью взглянул через плечо и убедился, что Мод еще не завладела вилами. Эбнер по-прежнему крепко их удерживал; лицо его сморщилось от мыслительного усилия. Мэтью понимал, что эти благочестивые раздумья вряд ли продлятся долго. По своей сути старик был таким же закоренелым преступником, как и двое остальных, и слова юноши могли стать лишь временным препятствием на этом неправедном пути. Уже перебравшись через подоконник, Мэтью увидел еще одну фигуру, возникшую в дверном проеме комнаты. То была девушка — с бледным лицом и темными грязными прядями, закрывающими глаза. Она обхватила себя руками, как будто в попытке защититься. Он не знал, была ли она безумна, под стать всей компании; не знал, что ждет ее в будущем. Он знал только одно: сейчас он все равно не в силах ей помочь.
— Ну-ну, драпай, щенок шелудивый! — издевательски промычал Шоукомб. Кровь текла меж его пальцами и капала на пол, а распухшие глаза превратились в щелочки. — Если ты думаешь найти ту саблю в своем фургоне, то зря! Да и всяко она слишком тупа — ею даже струю пердючих газов не разрубишь. Так что драпай, покуда можешь, а там поглядим, как далеко вы оба уйдете!
Мэтью отпустил подоконник и спрыгнул в грязь рядом с Вудвордом, который с трудом поднимался на ноги. В комнате Мод начала поливать бранью Эбнера. Мэтью сознавал, что им необходимо максимально удалиться от трактира, прежде чем начнется погоня.
— Вы можете бежать? — спросил он у судьи.
— Бежать? — Вудворд взглянул на него с изумлением. — Ты бы лучше спросил, могу ли я ползти!
— Двигайтесь, как можете, но лучше поспешите, — сказал Мэтью. — Первым делом надо зайти поглубже в лес.
— А как же наши лошади и фургон? Нельзя же так просто оставить их здесь!
— Нет времени возиться с упряжью. Они могут быть здесь уже через пару минут. И если они придут с топором и мушкетом…
— Ни слова больше! — Вудворд побрел к лесу на противоположной от трактира стороне дороги. Мэтью держался рядом, готовый помочь, если он споткнется.
Сверкали молнии, гремел гром, дождь лил как из ведра. На опушке леса Мэтью оглянулся на трактир, но оттуда все еще никто не вышел. Он понадеялся, что Шоукомб — хотя бы на время — утратил желание выбираться из дома в непогоду, а старик и карга вряд ли предпримут вылазку без него, по своей инициативе. Возможно, Шоукомб сейчас был слишком занят собственной болью, чтобы причинять боль другим. Мэтью подумал о том, чтобы вернуться в сарай за лошадьми, но ему ни разу в жизни не доводилось седлать или взнуздывать лошадь, а ситуация была критической. Нет, решил он, надежнее будет углубиться в лес, а потом идти вдоль дороги до поселения.
— Мы лишились всего, — безутешно стенал Вудворд, пока их ноги месили кашу из грязи и опавшей хвои. — Всего! Моей одежды, моих париков, моих судейских мантий! Боже правый, и моего камзола! Этот негодяй забрал мой камзол!
— Да, сэр, — ответил Мэтью. — Однако же ему не удалось забрать вашу жизнь.
— То будет жалкая жизнь, начиная с этого самого дня! Ох-ох-ох, ударь он еще чуть сильнее, и мой баритон превратился бы в сопрано! — Вудворд уставился в кромешную тьму впереди. — Куда мы идем?
— В Фаунт-Ройал.
— Что?! — Судья качнулся и едва устоял на ногах. — Ты заразился безумием от этого типа?
— Дорога ведет в Фаунт-Ройал, — сказал Мэтью. — Если двигаться в том направлении, мы через несколько часов будем на месте.
То был слишком оптимистичный расчет, как он признался самому себе. Грязь и проливной дождь сильно замедляли движение. Впрочем, они должны были замедлить и погоню.
— А потом пошлем сюда местных ополченцев, — продолжил он вслух, — и вернем свои вещи. По-моему, это единственный выход.
Вудворд промолчал. Другого выхода у них действительно не было. Если он сможет вернуть свой камзол — и заодно увидеть Шоукомба на виселице, — это послужит достаточной наградой за несколько часов страданий и унижений. В то же время его терзала мысль о том, что немилость Господня подобна бездонной яме: стоит однажды в нее упасть, и это падение будет нескончаемым. Его обувь осталась в трактире, отбитые яички распухли и сильно ныли, непокрытую голову поливал дождь, мокрая и грязная ночная рубашка липла к телу. Зато они оба выжили, чего нельзя было сказать о злосчастном Тимоне Кингсбери. «Исполнение приговоров не входит в мои обязанности», — сказал он тогда Шоукомбу. Что ж, из всякого правила можно сделать исключение.
Он лично вернется сюда за своим камзолом, даже если это станет его последним поступком на этой земле.
Мэтью шагал быстрее судьи и периодически останавливался, чтобы его подождать. Недолгое время спустя ночная буря поглотила обоих.

Глава четвертая

Послеполуденное солнце наконец-то пробилось сквозь низкую облачность и осветило пропитанную влагой землю. Заметно потеплело по сравнению с предыдущей ночью. Теперь погода уже больше походила на обычный май, хотя тучи — темно-серые, набухшие, готовые пролиться новыми дождями — понемногу сдвигали ряды и наползали со всех сторон света с очевидным намерением затмить солнце вновь.
— Продолжайте, — произнес дородный мужчина в парике впечатляющих размеров, озирая пейзаж из окна на втором этаже своего дома. — Я слушаю.
Еще один мужчина в этом помещении — рабочем кабинете с полками книг в кожаных переплетах и красно-золотым персидским ковром на полу — сидел на скамейке перед письменным столом из африканского красного дерева и держал на коленях раскрытый гроссбух. Он был здесь визитером — кресло напротив него, за столом, принадлежало обладателю парика и только что освободилось от двухсот двадцати фунтов его веса. Визитер прочистил горло и переместил указательный палец на следующую строку в гроссбухе.
— Хлопок опять не дал всходов, — сообщил он. — Как и посевы табака.
Он помедлил, прежде чем нанести следующий удар:
— С горечью вынужден сообщить, что две трети яблонь поражены гнилью.
— Две трети?! — повторил человек у окна, не поворачиваясь и продолжая смотреть наружу.
Его парик волнами белых кудряшек обтекал плечи темно-синего сюртука с медными пуговицами. Наряд дополняли белые кружевные манжеты, белые чулки на толстых икрах и отполированные до блеска башмаки с серебряными пряжками.
— Да, сэр. Та же история со сливами и с половиной груш. Черешни пока не затронуты, но Гуд считает, что какие-то вредители отложили яйца во все фруктовые деревья. Орехов и каштанов это не коснулось, но потоки воды на плантациях смыли верхний слой почвы и обнажили их корни, что делает деревья уязвимыми ко всякого рода повреждениям.
Докладчик прервал это перечисление бед, чтобы поправить очки на носу. Это был человек среднего роста и соответствующей комплекции, равно как средних лет и посредственной внешности. Светло-русые волосы, высокий лоб и бледно-голубые глаза дополнялись кислой миной, характерной для измученного работой счетовода. Его одежда, в отличие от богатого наряда хозяина, состояла из простой белой рубашки, коричневого камзола и песочного цвета штанов.
— Продолжай, Эдвард, — негромко повторил человек у окна. — Я весь внимание.
— Да, сэр. — Визитер, Эдвард Уинстон, вернулся к записям в гроссбухе. — Гуд высказал одно предложение касательно фруктовых деревьев и настоятельно попросил передать его вам.
Он вновь сделал паузу.
— И в чем состоит его предложение?
Прежде чем продолжить, Уинстон поднял руку и медленно провел двумя пальцами по краям губ. Человек у окна ждал, распрямив широкую спину и сохраняя неподвижность. Наконец Уинстон произнес:
— Гуд советует их сжечь.
— Сжечь? Какие из деревьев? Только больные?
— Нет, сэр. Все.
В комнате надолго установилось молчание. Человек у окна наполнил легкие воздухом и медленно выдохнул; одновременно его спина обмякла и плечи опустились.
— Все, — повторил он.
— Гуд считает, что сожжение — это единственный способ истребить вредителей. Он говорит, что уничтожать только больные деревья в конечном счете бесполезно. Более того, он предлагает разбить новые сады в другом месте, а на прежнем очистить почву морской водой и золой.
Человек у окна издал тихий звук, в котором, однако, можно было расслышать страдальческие нотки. А когда он вновь заговорил, голос звучал еле слышно.
— И сколько всего деревьев надо сжечь?
Уинстон сверился со своим гроссбухом.
— Восемьдесят четыре яблони, пятьдесят две сливы, семьдесят восемь черешен, сорок четыре груши.
— Это значит, нам придется все начинать сначала?
— Боюсь, что так, сэр. Береженого Бог бережет, как я всегда говорю в подобных случаях.
— Тысяча чертей! — шепотом выругался человек у окна. Он уперся ладонями в подоконник, тогда как его карие глаза с покрасневшими веками взирали на обреченные плоды его трудов и мечтаний. — Неужели это она  наслала на нас проклятие, Эдвард?
— Мне это неведомо, сэр, — честно ответил Уинстон.
Роберт Бидвелл, тот самый человек у окна, к своим сорока семи годам хлебнул уже немало горя и страданий. Лицо его избороздили глубокие складки, лоб всегда был нахмурен, вокруг тонкогубого рта и на подбородке образовалась сплошная сетка морщин. Многие из этих отметин появились в последние пять лет — с тех самых пор, как он официально стал владельцем девятисот девяноста акров земли на побережье колонии Каролина. Но тогда это была лишь мечта , а сейчас перед ним, в косых лучах красноватого солнца среди зловеще набухающих туч, лежало его творение .
Он назвал это место Фаунт-Ройал по двоякой причине. Во-первых, в знак благодарности королю Вильгельму и королеве Марии, чья вера в его лидерские и управленческие качества была подобна неиссякаемому источнику; а во-вторых, ввиду наличия реального источника, давшего поселку перспективы для развития. Этот источник находился в шестидесяти ярдах от главных ворот его особняка — единственного двухэтажного здания в Фаунт-Ройале — и представлял собой овальное озерцо пресной, всегда холодной воды голубоватого цвета площадью примерно три акра. Землемер, несколько лет назад составлявший карту этой местности и среди прочего промерявший источник, сообщил Бидвеллу, что его глубина превышает сорок футов. Источник был жизненно важен для поселения, в изобилии обеспечивая его пресной водой, тогда как во всей округе преобладали соляные болота и черные гнилые пруды.
На мелководьях озерца рос камыш, а на травянистых берегах тут и там попадались дикие цветы, устойчивые к холоду, которым постоянно тянуло от воды. Фактически источник был центром Фаунт-Ройала, и к нему сходились все местные улицы — пока что не мощеные, а лишь посыпанные песком и ракушечной крошкой. Этих улиц было всего четыре, и названия им также придумал Бидвелл: улица Правды шла на восток, улица Усердия — на запад, улица Гармонии — на север, улица Мира — на юг. Вдоль этих улиц располагались побеленные дощатые домики, крашенные охрой амбары, огороженные выгоны, сарайчики с односкатными крышами и разнообразные мастерские, что в совокупности и составляло поселение.
На улице Усердия трудился у горна кузнец; на улице Правды стояли друг напротив друга школа и бакалейная лавка; на улице Гармонии соседствовали сразу три церкви — англиканская, лютеранская и пресвитерианская, — которым составляло компанию небольшое, но, увы, довольно плотно заселенное кладбище; улица Мира, пройдя мимо сгрудившихся лачуг рабов и личной конюшни Бидвелла, упиралась в лес, за которым лежали приливные болота, а дальше уже был морской простор. В свою очередь, улица Усердия вела к садам и плантациям, с которых Бидвелл рассчитывал снимать богатые урожаи яблок, груш, хлопка, кукурузы, бобов и табака. На улице Правды находилась еще и тюрьма, где держали «ту самую женщину», а также просторное здание, используемое в качестве дома собраний. Цирюльня разместилась на улице Гармонии, рядом с таверной Питера Ван Ганди, а прочие мелкие заведения были рассеяны по всему поселку в надежде, что мечта Бидвелла осуществится и со временем здесь возникнет полноценный город, самый южный в колониях.
Из почти тысячи акров, приобретенных Бидвеллом, лишь немногим более двух сотен были использованы под застройку, насаждения, посевы или пастбища. Для защиты от индейцев весь поселок, включая сады, был обнесен частоколом из заостренных бревен. Единственным входом со стороны суши были ворота в конце улицы Гармонии, тогда как с моря охранные функции выполняла поднимавшаяся над прибрежными зарослями вышка, на которой днем и ночью дежурил ополченец с мушкетом. Такая же дозорная вышка стояла и подле ворот, позволяя издали замечать всех, кто по дороге приближался к поселку.
За недолгий период существования Фаунт-Ройала индейцы ни разу его не потревожили. Они вообще были невидимы, и Бидвелл уже начал сомневаться в том, что краснокожие обитают ближе, чем в ста милях от поселка, но его сомнения развеял Соломон Стайлз, который однажды наткнулся на странные знаки, нарисованные на стволе сосны. Стайлз, имевший репутацию опытного следопыта и охотника, объяснил Бидвеллу, что индейцы таким образом помечают границу своих лесных угодий, предостерегая от ее нарушения. Бидвелл решил пока ничего не предпринимать, хотя документ с королевской печатью закрепил окрестные земли за ним. Разумнее было избегать конфликтов с краснокожими до той поры, когда представится возможность выкурить их отсюда раз и навсегда.
Теперь же ему было больно видеть плачевное состояние, в какое пришел город его мечты. Слишком много брошенных домов, слишком много заросших бурьяном садов, слишком много обвалившихся изгородей. Безнадзорные свиньи валялись в грязи, бродячие собаки тут и там гавкали на прохожих, а то и норовили укусить. За последний месяц пять добротных строений — на тот момент уже опустевших — сгорели дотла посреди ночи, и запах гари все еще висел в воздухе. Бидвелл знал, кого следует винить в этих пожарах. Пусть она и не лично приложила здесь руку, но то было дело рук — или когтистых лап — адских тварей и бесов, ею призванных. Огонь был их языком, и с его помощью они делали недвусмысленные заявления.
Мечта умирала. Ее убивала «та самая женщина». Хотя ее тело удерживали тюремные запоры и толстые стены, ее дух — ее фантом — легко покидал пределы темницы, чтобы плясать и предаваться утехам с нечестивым любовником, чтобы строить все новые козни во зло и на погибель мечте Бидвелла. Изгнание этой гадины в дикий лес не дало бы эффекта; она не раз открыто заявляла, что останется здесь в любом случае и что никакие земные силы не заставят ее покинуть свое обиталище. Не будь Бидвелл законопослушным гражданином, он бы давно уже вздернул ее на виселице, и дело с концом. Но он считал, что преступница должна предстать перед судом — и да поможет Господь тому судье, который будет разбирать это дело.
«Нет, не так, — мрачно подумал Бидвелл. — И да поможет Господь Фаунт-Ройалу».
— Эдвард, — обратился он к своему управляющему, — каково сейчас наше население?
— Вы хотите знать точно? Или по приблизительной оценке?
— Хотя бы приблизительно.
— Около сотни, — сказал Уинстон. — Но это число наверняка уменьшится еще до конца этой недели. Доркас Честер при смерти.
— Да, я знаю. Эта болотная лихорадка скоро заполнит кладбище под завязку.
— Раз уж речь зашла о кладбище… Элис Барроу тоже слегла.
— Элис Барроу? — Бидвелл отвернулся от окна, чтобы взглянуть на собеседника. — Она захворала?
— Этим утром я заглянул по делам к Джону Суэйну, — сказал Уинстон, — и узнал от Кэсс Суэйн, что Элис Барроу жаловалась разным людям на дурные сны о Черном человеке. Эти кошмары настолько ее запугали, что теперь она совсем не встает с постели.
Бидвелл раздраженно фыркнул:
— И при этом разносит свои кошмары по всей округе, как размазывают прогорклое масло по лепешке, да?
— Похоже на то, сэр. Миссис Суэйн сказала мне, что эти сны имеют прямое отношение к кладбищу. Она и сама была так испугана, что не смогла сообщить подробности.
— Господи Иисусе! — произнес Бидвелл, и его обвислые щеки начала заливать краска. — Но ведь Мейсон Барроу вполне разумный человек! Неужели он не может приструнить свою болтливую жену? — Он в два шага приблизился к столу и сердито хлопнул ладонью по его поверхности. — Из-за таких вот глупостей и погибает мой город, Эдвард! Наш  город, я хотел сказать. Видит Бог, через полгода он превратится в руины, если эти длинные языки не уймутся!
— Я не хотел вас огорчать, сэр, — сказал Уинстон. — Я лишь пересказал то, что счел нужным довести до вашего сведения.
— Взгляни туда! — Бидвелл махнул рукой в сторону окна, за которым дождевые тучи снова затягивали солнечный просвет. — Пустые дома и голые поля! В прошлом мае здесь было более трехсот жителей! Более трехсот! А сейчас ты говоришь, что нас осталась всего сотня, так?
— Около  ста человек, — уточнил Уинстон.
— Пусть так. И скольких еще подтолкнут к бегству россказни Элис Барроу? Черт, я не могу просто сидеть сложа руки в ожидании, когда прибудет судья из Чарльз-Тауна! Но что я могу предпринять, Эдвард?
Лицо Уинстона было мокрым от пота из-за сырости в комнате. Он поправил очки, сдвинув их вверх по переносице.
— Сейчас вы ничего не можете сделать, сэр. Остается только ждать. Нужно соблюсти законные процедуры.
— А какие законы соблюдает этот Черный человек? — Бидвелл уперся руками в стол, наклонился и приблизил к Уинстону столь же потное, побагровевшее лицо. — Какие нормы и правила сдерживают его шлюху? Будь я проклят, если и дальше стану бездельно наблюдать за тем, как все мои вложения в эту землю сводит на нет какой-то потусторонний ублюдок, влезающий со своим дерьмом в людские сны! Да я бы ни за что не преуспел в морской коммерции, если бы отсиживал свой зад в тихом закутке и только трясся, как плаксивая девица! — Последние фразы были произнесены сквозь стиснутые зубы. — Если есть желание, можешь пойти туда со мной. Так или иначе, я намерен положить конец болтовне Элис Барроу!
Он направился к двери, не дожидаясь управляющего, который мигом захлопнул свой гроссбух, вскочил со скамейки и поспешил за Бидвеллом, как преданный мопс за бойцовым бульдогом.
Они спустились на первый этаж посредством сооружения, до сих пор удивлявшего многих жителей Фаунт-Ройала: двухмаршевой лестницы. Правда, ей недоставало перил, поскольку руководивший работами плотник скончался от кровавого поноса еще до завершения строительства. Стены особняка были украшены картинами и гобеленами с английскими пасторальными пейзажами, на которых при ближайшем рассмотрении можно было заметить предательские пятнышки плесени. Белые потолки местами потемнели от сырости, а в затененных нишах лежал россыпью крысиный помет. Громкий топот на лестнице привлек внимание экономки Бидвелла, которая всегда следила за передвижениями своего хозяина. Эмма Неттлз — плечистая, крепко сбитая особа лет тридцати пяти — обладала столь длинным и острым носом при столь массивной нижней челюсти, что одним своим видом могла бы до смерти напугать самого свирепого краснокожего воина. Она встретила мужчин у подножия лестницы в своем обычном одеянии: просторном черном платье, драпирующем ее пышные формы, и накрахмаленном белом чепце, который удерживал в строгом порядке ее безжалостно расчесанные и намасленные темные волосы.
— Какие будут указания, сэр? — произнесла она с отчетливым шотландским акцентом. В ее мощной тени совсем затерялась одна из девушек-служанок.
— Я ухожу по делам, — коротко бросил Бидвелл, снимая с вешалки в холле темно-синюю треуголку — одну из нескольких в его гардеробе, подобранных под цвет костюмов. Ему пришлось повозиться, водружая шляпу на голову поверх высокого парика. — На ужин пусть будут «растерзайки» с лепешками. И присмотрите тут за хозяйством.
Он прошел мимо нее и служанки к двери, сопровождаемый Уинстоном.
— Это уж как водится, сэр, — тихо промолвила миссис Неттлз через мгновение после того, как дверь закрылась за двумя мужчинами. Ее глаза под нависающими веками были сумрачны, под стать ее нраву.
Бидвелл приостановился, чтобы отпереть покрытые белой краской узорчатые чугунные ворота шести футов в высоту (привезенные аж из Бостона ценой немалых затрат и усилий), которые отделяли его усадьбу от остального Фаунт-Ройала, после чего зашагал по улице Мира так стремительно, что за ним с трудом поспевал более молодой и менее тучный Уинстон. Мужчины миновали источник, где как раз набиравшая воду Сесилия Симмс открыла было рот, чтобы поприветствовать Бидвелла, но при виде его сердитого лица сочла за благо прикусить язык.
Последний лучик солнца был подавлен тучами в тот самый момент, когда Бидвелл и Уинстон проходили мимо медных солнечных часов, установленных на деревянном постаменте близ пересечения улиц Мира, Гармонии, Усердия и Правды. Том Бриджес, направлявший запряженную волами повозку к своей ферме на улице Усердия, поздоровался с Бидвеллом, но основатель Фаунт-Ройала не сбавил хода и никак не среагировал на приветствие.
— Добрый день, Том! — ответил Уинстон, после чего ему пришлось поберечь дыхание, дабы не отстать от своего работодателя, который уже свернул на восток по улице Правды.
Огромная лужа посреди улицы была занята двумя свиньями, одна из которых насмешливо хрюкнула, когда его башмаки глубже погрузились в грязь, а запаршивленная дворняга сердито облаяла пришельцев. Неподалеку от лужи со свиньями стояли Дэвид Каттер, Хайрам Аберкромби и Артур Доусон, покуривая глиняные трубки и ведя какой-то явно малоприятный разговор.
— Добрый день, джентльмены! — мимоходом обронил Бидвелл.
Каттер вынул трубку изо рта и откликнулся:
— Бидвелл! Когда же наконец приедет этот судья?
— В свое время, джентльмены. Всему свое время! — не останавливаясь, ответил Уинстон.
— Я обращаюсь к кукловоду, а не к его кукле! — огрызнулся Каттер. — Нам уже осточертело ждать, когда с этим делом будет покончено! Может статься, они там даже не думают посылать к нам судью!
— Мы получили заверения от их Совета, сэр! — сказал Уинстон, в то время как его щеки вспыхнули от нанесенного оскорбления.
— К дьяволу их заверения! — подал голос Доусон, тщедушный рыжий башмачник. — С таким же успехом они могут заверять, что дождь завтра прекратится, да что с того толку?
— Не отставай, Эдвард, — вполголоса поторопил Бидвелл.
— Эта канитель уже в печенках сидит! — возмутился Каттер. — На виселицу чертовку, и все дела!
Фермер Аберкромби, который некогда одним из первых откликнулся на призыв Бидвелла и поучаствовал в основании Фаунт-Ройала, также внес свою лепту:
— Чем скорее ее повесят, тем спокойнее все мы будем спать! Не приведи Господь сгореть в своей постели среди ночи!
— Да, разумеется, — пробормотал Бидвелл, жестом показывая, что разговор окончен.
Теперь он пошел еще быстрее; пот блестел на его лице, ткань под мышками потемнела. Позади тяжело отдувался Уинстон; его очки запотели совсем, и при следующем шаге он наступил в кучу «конских яблок», которую перед тем успешно обогнул Бидвелл.
— А если все же пришлют, — прокричал им вдогонку Каттер, — то какого-нибудь психа из тамошней богадельни!
— Вот человек, знающий все о богадельнях, — заметил Бидвелл, не обращаясь ни к кому конкретно.
Они миновали школу и дом учителя Джонстона, ферму Линдстрема с домом, амбаром и выгоном, где паслось небольшое стадо коров, а затем дом собраний, на флагштоке перед которым вяло обвис британский флаг. Чуть поодаль — тут Бидвелл прибавил шагу — замаячило сложенное из массивных бревен, лишенное окон здание тюрьмы. Единственная входная дверь была заперта на висячий замок с толстой цепью. К установленному перед тюрьмой позорному столбу обычно привязывали воров, богохульников и прочих злодеев, признанных таковыми решением городского совета; иногда их вдобавок обмазывали той самой субстанцией, которая только что неприятно утяжелила правый башмак Уинстона.
За тюрьмой, на последнем отрезке улицы Правды, находилось еще несколько домов с надворными постройками, садами и огородами. Часть домов уже пустовала, а от одного остались только головешки. Брошенные сады зарастали сорняками и колючим кустарником, а некогда щедрая пашня теперь больше смахивала на опасную трясину. Бидвелл направился к одному из домов в конце улицы и решительно постучал в дверь. Уинстон остановился неподалеку, рукавом вытирая пот с лица.
Почти сразу дверь со скрипом отворилась, и в проеме возникло сероватое, с запавшими глазами, лицо человека, явно страдающего от недосыпа.
— Добрый день, Мейсон, — сказал Бидвелл. — Я пришел поговорить с твоей женой.
Мейсон Барроу сразу понял, с какой целью его навестил хозяин Фаунт-Ройала, и потому без лишних слов распахнул дверь, отступая от входа. При этом его черноволосая голова понурилась, как у провинившегося пса в предчувствии порки. Бидвелл и Уинстон вошли в дом, который казался размером с коробку для париков по сравнению с недавно покинутым ими особняком. Двое детей Барроу — восьмилетняя Мелисса и шестилетний Престон — тоже находились в гостиной; старшая смотрела на чужаков из-за стола, а младший цеплялся за отцовскую штанину. Соблюдая правила вежливости, Бидвелл при входе первым делом снял шляпу.
— Надо полагать, она сейчас в постели?
— Да, сэр. Так расхворалась, что прямо беда.
— И все же я должен с ней побеседовать.
— Конечно, сэр. — Барроу вяло кивнул, а Бидвелл меж тем заметил, что детям тоже не мешало бы выспаться, да и поесть чего-нибудь горячего и сытного. — Как пожелаете.
С этими словами он указал на комнату в глубине дома.
— Хорошо. Эдвард, за мной.
Бидвелл подошел к открытой двери и заглянул в комнату. Там на постели лежала Элис Барроу, подтянув смятую простыню до подбородка. Ее глаза уставились в потолок, землистого цвета лицо блестело от пота. Единственное окно было закрыто ставнем, но комнату в достаточно степени освещали семь сальных свечей и смолистые сосновые ветки, горевшие в большой глиняной чаше. Жечь свечи среди бела дня было неразумной расточительностью для бедного фермера вроде Мейсона Барроу, не говоря уже о том, что его дети наверняка испытывали дискомфорт от такой избыточной иллюминации. Когда Бидвелл перешагнул порог, под его башмаком скрипнула половица, и женщина повернула голову к двери. Ее глаза широко раскрылись, дыхание замерло, как от резкой боли, и она инстинктивно попыталась забиться поглубже в постель.
Бидвелл сразу же остановился, не проходя дальше в комнату.
— Добрый день, мадам, — сказал он. — Можно с вами перемолвиться парой слов?
— Где мой муж? — тревожно спросила она. — Мейсон? Куда он делся?
— Я здесь! — ответил Барроу из-за спин гостей. — Все хорошо, бояться нечего.
— Не дай мне заснуть, Мейсон! Обещай это!
— Обещаю, — сказал он, быстро взглянув на Бидвелла.
— Что за чушь? — обратился к нему Бидвелл. — Эта женщина боится спать?
— Да, сэр. Она боится заснуть и увидеть во сне…
— Замолчи! — умоляюще, с дрожью в голосе вскричала Элис Барроу. — Если любишь меня, не упоминай это !
Девочка расплакалась, мальчик все так же держался за папину ногу. Барроу посмотрел прямо в лицо Бидвеллу.
— Она малость не в себе, сэр. Не спала уже две ночи. Боится темноты и даже теней среди дня.
— Так оно обычно и начинается, — тихо заметил Уинстон.
— Придержи язык! — цыкнул на него Бидвелл, после чего достал из кармана камзола кружевной платок и смахнул им бисеринки пота со своих щек и лба. — Как бы то ни было, Барроу, мне нужно с ней поговорить. Могу я войти, мадам?
— Нет! — ответила она, натягивая влажную простыню до самых глаз, расширенных от ужаса. — Убирайтесь!
— Благодарю вас.
Бидвелл подошел к постели и остановился, глядя на нее сверху вниз и обеими руками держа свою шляпу. Уинстон последовал за ним, а Мейсон Барроу остался в гостиной, чтобы успокоить плачущую дочку.
— Мадам, — начал Бидвелл, — вам следует воздержаться от распространения слухов об этих ваших снах. Мне известно, что вы рассказали об этом Кэсс Суэйн. И я вынужден вас попросить…
— Я рассказала Кэсс, потому что мы с ней дружим! — отозвалась женщина из-под простыни. — И прочим друзьям я это рассказала тоже! Почему бы и нет? Им надо знать то, что знаю я, если они ценят свои жизни!
— И что же делает ваши знания столь ценными, мадам?
Она откинула простыню с лица и вызывающе уставилась на Бидвелла. В глазах ее были слезы и страх, но острый подбородок нацелился на него, как таран.
— Все люди в этом городишке непременно умрут!
— Боюсь, что цена этим сведениям — не более шиллинга. Все люди, живущие во всех городах, со временем непременно умрут.
— Но не от его  руки! Не в муках адского пламени! О да, он мне все рассказал! Он показал  мне это! Он провел меня по кладбищу и показал имена на могилах! — На ее шее вздулись вены; темные волосы жидкими прядями липли ко лбу. Она продолжила свистящим шепотом: — Он показал мне могилу с именем Кэсс Суэйн! И могилу Джона! Он показал мне могилы моих детей! — Ее голос дрогнул, по щекам заструились слезы. — Моих собственных мертвых детей, лежащих в земле! Ох, милостивый Боже!
Она издала жуткий, душераздирающий стон, после чего зажмурилась и вновь закрыла лицо простыней.
Из-за горящих свечей, смолистого соснового дыма и просачивающейся снаружи сырости комната превратилась в настоящую парильню. Бидвеллу каждый вдох давался с немалым трудом. Он услышал отдаленный гром: вновь надвигалась буря. Нужно было что-то сказать в ответ на бредни Элис Барроу, но, как назло, ничего не приходило в голову. Без сомнения, город оказался во власти некоего великого Зла, которое продолжало разрастаться как пасмурным днем, так и темнейшей ночью с быстротой ядовитых грибов. Это Зло проникало в сновидения жителей Фаунт-Ройала и доводило их до безумия. Бидвелл признал правоту Уинстона: так оно обычно и начинается.
— Крепитесь, — сказал он наконец, но прозвучало это неубедительно.
Она открыла глаза, опухшие и сильно покрасневшие.
— Крепиться?! — повторила она недоверчиво. — Против него ? После того, как он показал мне наше кладбище, полное могил?! Да там и шагу нельзя было ступить, чтоб не запнуться о могильный холмик! Это был пустой город. Все либо сбежали… либо умерли. Так он мне сказал. Стоя рядом со мной, так что я чувствовала ухом его дыхание. — Она качнула головой, глядя куда-то сквозь Бидвелла. — Тот, кто здесь останется, сгинет в адском пламени. Так он сказал мне прямо в ухо. Будет вечно гореть в аду. Пустой город. Мертвая тишина. Он сказал: «Тс-с-с, Элис». Он сказал: «Тс-с-с, слушай мой голос. Взгляни на это, — так он сказал, — и ты узнаешь, кто я».
Она моргнула, взгляд стал чуть более сфокусированным, но она все еще казалась потерянной и отрешенной.
— Я это увидела, — сказала она, — и теперь я знаю.
— Понятно, — произнес Бидвелл, стараясь сохранять спокойный и взвешенный тон, насколько это было возможно для человека, терпение которого было уже на исходе. — Однако нам всем нужно быть более ответственными и не сеять панику среди наших людей по малейшему поводу.
— Я вовсе не хочу сеять панику! — огрызнулась она. — Я хочу сообщить им правду, которая мне открылась! Это место проклято! Вы это знаете, я это знаю, и каждый местный в здравом уме это знает!
Она задержала взгляд на одной из свечей. Девочка в соседней комнате по-прежнему всхлипывала, и Элис Барроу произнесла с легким нажимом:
— Тише, Мелисса. Ну же, тише.
Бидвелл вновь не мог подобрать слова. Он заметил, что его пальцы крепко, до боли, впились в поля треуголки. Гром отдавался эхом, постепенно приближаясь; пот стекал по шее Бидвелла за шиворот. Эта комната-парильня как будто сжималась вокруг него, затрудняя дыхание. Надо было выбираться отсюда. Резко развернувшись и при этом едва не сбив с ног Уинстона, он сделал два шага к двери.
— Я видела его лицо, — сказала женщина, и Бидвелл замер на месте, как будто врезался в кирпичную стену. — Я его видела. Он показал  мне себя.
Бидвелл посмотрел на нее, ожидая продолжения. Она уже сидела, простыня сползла набок; глаза ее теперь горели, исполненные жестокой муки.
— У него было ваше  лицо, — произнесла она с какой-то дикой, полубезумной ухмылкой. — Навроде маски. Он нацепил на себя ваше лицо, когда показывал могилы моих детей.
Ее руки взметнулись и плотно зажали рот, словно она боялась, что оттуда вырвется истошный вопль, способный вывернуть наизнанку ее душу.
— Успокойтесь, мадам, — сказал Бидвелл, хотя и у него при этом дрогнул голос. — Вам нужно вернуться в реальность, отбросить все эти потусторонние видения.
— Мы все будем гореть в аду, если он не получит своего! — заявила она. — Он хочет, чтобы ее выпустили, вот чего он хочет! Чтобы ее выпустили и чтобы мы все убрались отсюда!
— С меня довольно! — Бидвелл снова развернулся и на сей раз покинул комнату.
— Хочет, чтобы ее выпустили! — прокричала она ему в спину. — Он не даст никому из нас покоя, пока не заполучит ее обратно!
Бидвелл без задержки пересек гостиную и вышел из дома; Уинстон шел за ним по пятам.
— Сэр! Сэр! — окликнул Барроу, выйдя наружу вслед за ними.
Бидвелл остановился, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость.
— Простите ее, сэр, — сказал Бидвелл. — У нее и в мыслях не было вас обидеть.
— Нет никаких обид. Ваша супруга опасно больна.
— Так и есть, сэр. Но… раз пошли такие дела, вы поймете мое решение: нам придется уехать отсюда.
К этому времени темные чрева туч разродились моросящим дождем, и Бидвелл вновь водрузил треуголку поверх парика.
— Поступайте, как считаете нужным, Барроу. Я над вами не властен.
— Да, сэр. — Он облизнул нижнюю губу, собираясь с духом, прежде чем высказать то, что было у него на уме. — Это был хороший город, сэр. Был когда-то… — Он передернул плечами. — Но теперь все изменилось. Очень жаль, но мы не можем здесь оставаться.
— Ну так проваливай! — Внешнее спокойствие Бидвелла дало трещину, из которой, как черная желчь, просочились гнев и разочарование. — Здесь тебя никто на цепи не держит! Беги прочь, как трусливый пес, вместе со всеми прочими! А я бежать не собираюсь! Клянусь Богом, я прочно укоренился на этом месте, и никакие призраки меня отсюда…
Внезапно раздался колокольный звон. Низкий и гулкий. Один удар, второй, третий…
Это был колокол на вышке в конце улицы Гармонии. Он продолжил звонить, сообщая, что дозорный заметил кого-то приближающегося к Фаунт-Ройалу по дороге.
— …Отсюда не выкорчуют! — закончил Бидвелл со свирепой решимостью. Он посмотрел в направлении ворот, всегда запертых на случай нападения индейцев, и в его сердце расцвела новая надежда.
— Эдвард, это не иначе как судья из Чарльз-Тауна! Наконец-то! Это должен быть он! Идем!
И он, не сказав больше ни слова Мейсону Барроу, направился к перекрестку четырех улиц.
— Быстрее! — подгонял он Уинстона, ускоряя шаг.
Между тем дождь взялся за дело всерьез, но даже страшнейший потоп со времен Ноя не удержал бы его от намерения лично поприветствовать судью в этот счастливый день. Колокольному звону начал вторить лай собак, и весь путь на север по улице Гармонии Бидвелл и Уинстон — первый с ликующей улыбкой, а второй с широко разинутым, хватающим воздух ртом — проделали в сопровождении эскорта вертлявых и брехливых шавок, словно бродячие клоуны на ярмарке.
Оба мужчины достигли ворот, насквозь промокнув от дождя и пота и пыхтя как кузнечные мехи. Тут уже собралось около дюжины обитателей ближайших домов, что и понятно: люди из внешнего мира не баловали Фаунт-Ройал своими визитами. Наверху вышки Малькольм Дженнингс перестал дергать веревку колокола, а двое других сторожей — Исай Полинг и Джеймс Рид — уже приготовились поднять запорное бревно и отворить ворота.
— Стойте-стойте! — крикнул Бидвелл, проталкиваясь через группу зевак. — Да пропустите же!
Подойдя к воротам, он почувствовал, что весь дрожит от нетерпения. Задрав голову, он обратился к Дженнингсу на верхней площадке, к которой вела пятнадцатифутовая лестница.
— Это белые?
— Да, сэр, — ответил Дженнингс. Этот замухрышка с вечно всклокоченными темными волосами имел во рту от силы пяток зубов, зато его глаза могли поспорить в зоркости с ястребиными. — Их двое. Я о том, что они… вроде как  белые.
Бидвелла озадачило это «вроде как», но он не желал мешкать в столь ответственный момент.
— Отлично! — сказал он и обернулся к Полингу и Риду. — Открывайте!
Запорное бревно было вынуто из пазов. Затем Рид ухватился за две скобы на краях створок, потянул их на себя и открыл ворота.
Бидвелл шагнул вперед, заранее раскрывая объятия для своего спасителя. Но уже в следующий миг он замер, прервав этот гостеприимный жест.
Перед ним стояли двое: полнотелый лысый мужчина и тощий юнец с коротко стриженными черными волосами. Никто из них не походил на того человека, которого он надеялся поприветствовать.
Предположительно, оба были белыми, хотя судить наверняка не позволяла обильно покрывавшая их грязь. Тот, что крупнее и старше, был в дорожном сюртуке, изначальный черный цвет которого местами проглядывал сквозь рыжую глину. Он был бос, демонстрируя замызганные худые лодыжки. Все одеяние младшего составляло лишь подобие ночной рубашки, в которой он, похоже, катался по земле. Зато он имел башмаки, пусть и самого жалкого вида.
Дворняги, донельзя возбужденные всем происходящим, сразу начали рычать и возбужденно облаивать двух пришельцев, которые ошеломленно озирались, словно им был непривычен вид нормально одетых людей.
— Нищие бродяги, — вынес заключение Бидвелл тихим, но таящим в себе угрозу голосом.
Он слышал раскаты грома над лесом, и в них ему почудился рокочущий насмешливый хохот Господа. Поднятые для объятий руки плетьми упали к бокам.
— Они прислали мне каких-то бродяг, — молвил он уже громче и рассмеялся за компанию с Господом. Сперва вполголоса, а затем в полную силу.
Хриплый безудержный хохот рвался наружу, раздирая глотку и заставляя слезиться глаза, и как бы ни хотел — как бы ни старался — остановить это Бидвелл, он контролировал свой хохот не более, чем может самовольно остановиться запущенный сорванцами волчок.
— Бродяги! — выдавил он сквозь смех. — Я… так… бежал… чтобы… встретить бродяг!
— Сэр! — заговорил старший из пришельцев и сделал шаг вперед босыми ногами; при этом его чумазое лицо исказилось от гнева. — Сэр!
Бидвелл покачал головой, продолжая смеяться уже навзрыд, и небрежно отмахнулся от приблудного попрошайки.
Айзек Вудворд сделал глубокий вдох. Как будто ему было мало этой адской ночи, так теперь еще его терпение взялся испытывать какой-то расфуфыренный наглец. И это терпение лопнуло.
— Сэр!! — взревел он своим особым, «судейским» голосом, настолько громким и резким, что на пару секунд заткнулись пасти даже у собачьего хора. — Я мировой судья Вудворд, прибывший к вам из Чарльз-Тауна!
Бидвелл это услышал, и последний, остаточный смешок застрял у него в горле, после чего он потрясенно воззрился на полуголое грязное пугало, вдруг объявившее себя мировым судьей.
Единственной мыслью, вонзившейся в мозг Бидвелла подобно жалу шершня, была недавно услышанная фраза: «А если все же пришлют, то какого-нибудь психа из тамошней богадельни!»
Он услышал собственный стон словно со стороны. Его веки затрепетали. Весь этот мир — беспрестанные ливни, грохочущий глас Божий, зеленые дебри за оградой поселка, бродяги и судьи, садовые вредители, разруха и гибель, накрывшие город своей хищной тенью, — закружился перед его взором. Он попятился, пытаясь найти какую-нибудь опору.
Но опереться было не на что. Тогда Бидвелл рухнул навзничь посреди улицы Гармонии; холодный серый туман заполнил его голову, и он погрузился в забытье.

Глава пятая

В дверь постучали.
— Господин судья, мистер Бидвелл велел передать вам, что гости уже прибывают.
— Сейчас буду, — ответил Вудворд, распознав экономку по шотландскому акценту.
Вдруг вспомнилось, что когда он услышал стук в дверь в предыдущий раз, его чуть не отправили на тот свет. Сама мысль о том, что подлый душегуб может прямо сейчас щеголять в его золоченом камзоле, была невыносимой, и судья, разволновавшись, никак не мог справиться с пуговицами только что надетой чистой голубой рубашки.
— Чтоб тебя! — сказал он своему отражению в овальном зеркале на стене.
— Сэр? — донесся из-за двери голос миссис Неттлз.
— Я сказал, что сейчас приду! — повторил он громче.
Она ответила: «Да, сэр» — и тяжелой поступью проследовала по коридору в сторону комнаты Мэтью.
Вудворд наконец-то застегнул рубашку, коротковатую в рукавах и слишком туго обхватившую его объемистый живот. Эта рубашка и другие вещи — бриджи, камзолы, чулки и башмаки — были подобраны для них с Мэтью любезным хозяином, когда тот очнулся от обморока и узнал об обстоятельствах пропажи их личных вещей. Как только Бидвелл понял, что до его желанной цели уже рукой подать, он с величайшей готовностью предоставил в их распоряжение две комнаты в своем особняке, а также раздобыл приблизительно подходящую по размерам одежду и позаботился о таких вещах, как хорошо направленные бритвы и горячая вода для мытья. Вудворд боялся, что никогда не сможет полностью соскрести с себя всю эту грязь, однако ее остатки все же были удалены посредством жесткой мочалки и долгих монотонных усилий.
Еще до рубашки он облачился в черные бриджи — также тесноватые, но в целом сносные, — белые чулки и черные тупоносые башмаки. Последним был надет жемчужно-серый шелковый камзол из личного гардероба Бидвелла. Судья еще раз осмотрел свое лицо в зеркале, сетуя на то, что вынужден предстать перед новыми людьми в таком виде: с голым пятнистым черепом. Но парик был слишком личной деталью наряда, чтобы даже думать о его заимствовании у посторонних. Пусть уж будет как есть. Ладно хоть голова на плечах сохранилась. По правде говоря, он бы куда охотнее проспал весь этот вечер, вместо того чтобы играть роль почетного гостя на званом ужине Бидвелла. Он еще не восстановил свои силы, хотя урвал часа три сна после ванны — достаточно, чтобы продержаться до той минуты, когда он вновь сможет растянуться на этой прекрасной кровати с мягкой пуховой периной и четырьмя столбиками по углам.
Напоследок он открыл рот и проверил состояние зубов. В горле слегка свербило, но с этим вполне мог справиться добрый глоток рома. И вот наконец, благоухая сандаловым мылом и лимонным лосьоном после бритья, он открыл дверь своей просторной комнаты и вышел в освещенный свечами коридор.
На первом этаже, ориентируясь по звуку голосов, он проследовал в отделанную деревянными панелями комнату рядом с вестибюлем главного входа. Ее уже подготовили для общения гостей перед трапезой: сдвинули к стенам стулья и прочую мебель, освобождая центр комнаты, а в белокаменном камине очень кстати развели огонь, ибо к вечеру непрерывный дождь дополнился похолоданием. Под потолком висела люстра из оленьих рогов, меж кончиков которых горела дюжина свечей. Бидвелл был уже здесь: в новом парике, размерами не уступающем прежнему, и бархатном костюме цвета темного портвейна. Он стоя беседовал с двумя джентльменами, а при виде Вудворда прервал разговор словами:
— А вот и наш мировой судья! Как отдохнули, сэр?
— Боюсь, отдых был недостаточно продолжительным, — признался Вудворд. — Тяготы прошлой ночи еще дают о себе знать.
— Судья поведал удивительную историю! — обратился Бидвелл к двум другим джентльменам. — Насколько я понял, он и его секретарь лишь чудом избежали смерти в трактире по пути сюда! Преступник явно поднаторел в убийствах, не так ли, сэр?
— Именно так. Мой секретарь спас наши шкуры, но только они при нас и остались. Когда мы бежали оттуда, пришлось бросить все вещи. Я жду не дождусь завтрашнего дня, мистер Бидвелл.
— Судья попросил меня направить туда ополченцев, чтобы вернуть его собственность, — пояснил Бидвелл остальным. — И чтобы арестовать этого человека для предания его правосудию.
— Я тоже поеду, — сказал Вудворд. — Не могу отказать себе в удовольствии взглянуть на рожу Шоукомба, когда он окажется в кандалах.
— Вы об Уилле Шоукомбе? — Один из гостей (тот, что был помоложе, лет тридцати) наморщил лоб. — Мне доводилось останавливаться в его трактире по пути в Чарльз-Таун и обратно. И уже тогда он показался мне подозрительным.
— У вас были на то все основания. Скажу больше: он убил мирового судью, который направлялся сюда две недели назад. Его звали Тимон Кингсбери.
— Позвольте мне вас представить, — спохватился Бидвелл. — Мировой судья Айзек Вудворд, это Николас Пейн… — он кивком указал на молодого человека, и Вудворд пожал протянутую руку, — а это Элиас Гаррик.
Вудворд обменялся рукопожатием и с ним.
— Мистер Пейн — капитан местного ополчения, — сообщил Бидвелл. — Завтра утром он возглавит экспедицию по поимке мистера Шоукомба. Верно, Николас?
— Это мой долг, — ответил Пейн, хотя блеск серо-стальных глаз свидетельствовал о недовольстве самим фактом планирования подобных действий без его ведома. — Буду рад оказать вам услугу, судья.
— А мистер Гаррик владеет самой крупной из здешних ферм, — продолжил Бидвелл. — Кроме того, он был одним из первых присоединившихся ко мне поселенцев.
— Да, сэр, — сказал Гаррик. — Я построил свой дом в первый же месяц после основания поселка.
— А! — Бидвелл взглянул в сторону двери. — Вот и ваш секретарь!
Мэтью только что вошел, испытывая некоторый дискомфорт из-за жавших ему башмаков.
— Добрый вечер, господа, — сказал он, вымучивая слабую улыбку, хотя устал как собака и не был настроен на светские беседы. — Извините за опоздание.
— Вам нет нужды извиняться! — Бидвелл жестом попросил его приблизиться. — Мы как раз говорили о ваших приключениях прошлой ночью.
— Точнее будет назвать их злоключениями, — сказал Мэтью. — Ни за что не согласился бы такое повторить.
— Господа, это секретарь мирового судьи, мистер Мэтью Корбетт, — объявил Бидвелл. Затем он познакомил Мэтью с Пейном и Гарриком, что сопровождалось обменом рукопожатиями.
— Я только что сообщил судье, что мистер Пейн является капитаном нашего ополчения, и он возглавит…
— …Экспедицию с целью ареста мистера Шоукомба завтра утром, — перехватил инициативу Пейн. — Путь неблизкий, поэтому отправимся на рассвете.
— Я охотно пожертвую своим утренним сном ради справедливого возмездия, — сказал Вудворд.
— Отлично. Я подберу еще пару людей в команду. Как по-вашему, пистолеты нам пригодятся или этот Шоукомб не отважится на заварушку?
— Пригодятся, — сказал Вудворд. — Всенепременно.
Далее разговор перешел на другие темы, в том числе обсуждение последних событий в Чарльз-Тауне, тогда как Мэтью — одетый в белую рубашку, рыжевато-коричневые бриджи и белые чулки — воспользовался этими минутами для изучения Пейна и Гаррика. Капитан ополчения был крепким мужчиной ростом примерно пять футов десять дюймов. По оценке Мэтью, ему едва перевалило за тридцать. Длинные волосы песочного цвета были заплетены в косичку на затылке и перевязаны черным шнурком. Крупный нос с узкой переносицей подчеркивал симметрию лица; густые светлые брови нависали над серо-стальными глазами. Судя по его комплекции и скупым, выверенным движениям, Мэтью заключил, что этот человек шутить не любит и не чурается физической активности. Вероятно, очень хороший наездник. Пейн определенно не был франтом, о чем свидетельствовали простецкая серая рубашка, потертый кожаный камзол, темно-коричневые бриджи, серые чулки и коричневые сапоги.
Мистер Гаррик — больше слушавший, чем говоривший — производил впечатление весьма приземленного джентльмена без малого шестидесяти лет. Он был худ и костляв; кожа на аскетичном лице задубела под ветрами и палящим солнцем прошлых лет. Карие глаза глубоко запали в орбитах, а левую бровь рассекал, слегка ее приподнимая, короткий шрам. Седые напомаженные волосы были зачесаны назад. Наряд состоял из вельветовых штанов кремового цвета, синей рубашки и некогда желтого камзола, со временем приобретшего неповторимый оттенок, знакомый Мэтью по куску испорченного сыра, аромат которого он однажды имел несчастие втянуть носом. Что-то в выражении лица и манерах Гаррика — медленно моргающие веки, тяжеловесное построение фраз в тех редких случаях, когда он вступал в разговор, — навело Мэтью на мысль, что этот человек вполне мог быть истинной солью земли, но вот по части других приправ тут явно ощущалась недостача.
Молодая чернокожая служанка внесла на оловянном подносе кубки из хрустального стекла — впечатлив этим Вудворда, ибо подобные предметы роскоши были редкостью в этих пока еще слабо освоенных колониях, — до самых краев наполненные красным вином. Хозяин дома предложил всем выпить, и никогда еще это вино не лилось в глотки более благодарных ценителей, чем судья Вудворд и его секретарь.
Мелодичный звон дверного колокольчика возвестил о прибытии новых гостей. Вскоре в комнату вошли еще два джентльмена, сопровождаемые миссис Неттлз, которая тотчас же удалилась на кухню следить за приготовлением ужина. Один из вошедших, Эдвард Уинстон, был уже знаком Вудворду и Мэтью, в отличие от второго, который прихрамывал и опирался на витую трость с набалдашником из слоновой кости.
— Это наш школьный учитель, Алан Джонстон, — представил его Бидвелл. — Нам очень повезло, когда мистер Джонстон согласился присоединиться к нашей общине. Он несет нам свет оксфордской учености.
— Оксфорд? — произнес судья, пожимая ему руку. — Я тоже учился в Оксфорде.
— Неужели? Позвольте узнать, в каком колледже?
Хорошо поставленный голос учителя звучал негромко, но Вудворд ощутил в нем ту особую силу, которая гарантирует почтительное внимание учеников.
— Церкви Христовой. А вы?
— Всех Душ.
— Ах, это было чудесное время! — произнес Вудворд, но при этом вопросительно скосил глаза на Бидвелла, ибо внешность учителя показалась ему более чем странной: лицо было напудрено, а брови выщипаны в ниточку. — Сколько прекрасных вечеров я провел, исследуя дно пивных кружек в «Шахматной доске»!
— Лично я отдавал предпочтение «Золотому кресту», — улыбнулся Джонстон. — Тамошний эль был усладой студента: очень крепкий и очень дешевый.
— Я вижу, среди нас есть истинно ученый муж, — улыбнулся в ответ судья. — Колледж Всех Душ, стало быть? Полагаю, очень скоро Лорд Дикая Утка снова будет пьян?
— В стельку, уж как водится.
Пока два оксфордских однокашника вели эту беседу, Мэтью провел собственное исследование, разглядывая Алана Джонстона. Долговязый учитель носил темно-серый костюм в черную полоску, белую рубашку с вырезом на груди и черную треуголку. На голове у него был простой белый парик, а из нагрудного кармашка торчал уголок белого кружевного платка. Из-за пудры на лице, дополненной мазками румян на каждой из острых скул, определить его возраст было затруднительно — по прикидке Мэтью, где-то между сорока и пятьюдесятью. Джонстон был наделен длинным аристократическим носом со слегка расширенными крыльями и высоким лбом мыслителя, а выражение его прищуренных синих глаз было не то чтобы недружелюбным, но несколько отчужденным. На секунду опустив взгляд, Мэтью заметил начищенные до блеска башмаки и белые чулки, а кроме того — бесформенное вздутие в том месте, где должно было находиться его правое колено. Подняв глаза и обнаружив, что учитель смотрит ему прямо в лицо, Мэтью смутился и покраснел.
— Раз уж вы так заинтересовались, молодой человек, — сказал Джонстон, выгибая ниточки бровей, — я поясню: это врожденный дефект.
— Ох… извините. Я только… я не хотел…
— Ничего страшного… — Джонстон легонько похлопал его по плечу. — Наблюдательность — это признак живого ума. Развивайте в себе это качество, но постарайтесь использовать его не столь откровенно.
— Да, сэр, — промямлил Мэтью, готовый провалиться сквозь землю от стыда.
— Мой секретарь слишком глазаст, иногда не по разуму, — в порядке извинения произнес Вудворд. Ранее он также заметил изуродованное колено.
— Уж лучше быть слишком глазастым, чем недостаточно внимательным, — молвил учитель. — Однако в этом городке сейчас крайне желательно, чтобы глаза и разум действовали в унисон. — Он отпил глоток вина из своего кубка, меж тем как Вудворд кивнул в знак согласия с мудрым замечанием. — И раз уж мы заговорили о таких вещах, непосредственно связанных с вашим приездом сюда, позвольте полюбопытствовать: вы уже видели ее ?
— Пока что нет, — быстро вмешался Бидвелл. — Я думаю, судья предпочтет изучить все подробности этого дела прежде, чем увидеться с ней .
— Вы сказали «подробности» или «похабности»? — иронически уточнил Джонстон, вызвав этим нервный смех Уинстона и Пейна, но лишь тень улыбки у Бидвелла.
— Скажу вам без обиняков, сэр, как оксфордец оксфордцу, — продолжил учитель, обращаясь к судье. — Не хотел бы я сейчас оказаться в ваших сапогах.
— Окажись вы сейчас в моих сапогах, — быстро ответил Вудворд, радуясь шансу потягаться с ним в остроумии, — вашим законным местом будет не кафедра в школе, а эшафот на площади.
Глаза Джонстона слегка расширились.
— Как это понимать?
— Моими сапогами завладел отпетый висельник, — пояснил Вудворд и, не жалея красок, поведал собравшимся о недавних событиях в трактире Шоукомба.
Судья уже убедился, что такая «почти трагическая» история безотказно действует на публику, как пламя свечи — на мотыльков; и теперь он старательно раздувал это пламя. Мэтью с удивлением обнаружил, что в новом пересказе истории проницательный судья с самого начала догадался о «зловещих планах подлого Шоукомба» и потому решил быть начеку, дабы трактирщик не смог нанести удар ему в спину.
Обновленная версия успешно обретала черты, как глина под пальцами скульптора, когда вновь зазвонил колокольчик, и миссис Неттлз привела к ним еще одного гостя. Этот невысокий, хрупкого вида господин тотчас вызвал в голове Мэтью образ мелкой совы, примостившейся на коньке амбарной крыши. В его лице и впрямь было что-то совиное: бледные поджатые губы, крючковатый нос, большие белесо-голубые глаза, плавающие за круглыми стеклами очков, высокие дуги бровей на нахмуренном лбу. Он был в простом черном костюме, синей рубашке с оборками на манжетах и высоких сапогах. Длинные темные волосы — на висках тронутые сединой — свисали на плечи, а макушку венчала черная треуголка.
— Доктор Бенджамин Шилдс, наш врач, — представил его Бидвелл. — Как дела, Бен?
— Боюсь, порадовать вас нечем, — ответил доктор голосом гораздо более звучным, чем можно было ожидать при его скромных габаритах. — Извините за опоздание. Я только что от Честеров.
— В каком состоянии миссис Честер? — спросил Уинстон.
— В безжизненном. — Доктор снял треуголку и вручил ее миссис Неттлз, которая стояла позади него как темная стена. — Как ни печально, она отошла в мир иной менее часа назад. Все из-за этих болотных миазмов! Они забивают легкие и сгущают кровь. Если дожди не прекратятся в ближайшее время, Роберт, у наших заступов будет работы невпроворот… А, здравствуйте! — Он направился к Вудворду, протягивая руку. — Значит, вы и есть тот самый судья, которого все мы так долго ждали. Слава Богу, наконец-то вы здесь!
— Насколько мне известно от членов Совета в Чарльз-Тауне, — сказал Вудворд после пожатия на удивление холодной и влажной руки доктора, — я уже третий мировой судья, вовлеченный в эту ситуацию. Первый умер от чумы в марте, прежде чем отправился в путь, а второй… Участь судьи Кингсбери оставалась неизвестной вплоть до вчерашнего дня. Знакомьтесь, это мой секретарь, Мэтью Корбетт.
— Очень приятно, молодой человек. — Доктор пожал руку Мэтью, после чего вновь обратился к Вудворду. — Сэр, мне абсолютно все равно, какой вы по счету: третий, тринадцатый или тридцать третий судья! Мы всего лишь хотим покончить с этим делом, и чем скорее, тем лучше. — Он подкрепил это заявление пронзительным взглядом поверх очков, а затем принюхался к доносящимся из кухни кулинарным ароматам. — Чую жареное мясо! Что сегодня на ужин, Роберт?
— «Растерзайки» под перечным соусом, — произнес Бидвелл уже не таким бодрым голосом, как всего пару минут назад.
Его всерьез огорчила смерть Доркас Честер, почтенной пожилой дамы, муж которой, Тимоти, был портным в Фаунт-Ройале. Сейчас весь их миропорядок расползался, как гнилая ткань. Вдобавок ко всему фраза доктора насчет заступов вызвала у Бидвелла тягостное воспоминание о снах Элис Барроу.
— Ужин скоро будет подан, — сообщила миссис Неттлз и удалилась с докторской треуголкой в руках.
Шилдс подошел к камину и начал согревать руки над огнем.
— Очень жаль миссис Честер, — промолвил он, пока никто из присутствующих не успел сменить тему. — Славная была женщина. Судья, вы уже успели осмотреть наш город?
— Пока нет.
— Тогда поторопитесь. При таких темпах вымирания наш Королевский Источник вскоре придется переименовать в Могильный Пустырь…
— Бен! — оборвал его Бидвелл чуть более резко, чем сам того хотел. — Я считаю, что для подобных речей нет никаких оснований. А разве ты считаешь иначе?
— Может быть, оснований и нет. — Шилдс все так же тер свои руки над огнем в стремлении избавить их от холода мертвой плоти Доркас Честер. — Но, к сожалению, в этом есть большая доля правды. Уверен, судья и сам очень скоро все выяснит, но почему бы нам не ускорить процесс выяснения? — Он взглянул на стоявшего рядом учителя. — Алан, ты уже не пьешь?
Не дожидаясь ответа, он взял из руки Джонстона полупустой кубок с вином и глотнул от души. Затем его мрачный взор переместился на Айзека Вудворда.
— Я стал врачом не для того, чтобы хоронить моих пациентов, но с некоторых пор моей лечебнице больше подходит вывеска погребальной конторы. Я говорю о последних двух неделях. Среди почивших был сынишка Ричардсонов, упокой Господь его душу. И вот сейчас Доркас Честер. Кого еще мне предстоит проводить на следующей неделе?
— Это уже никуда не годится! — строго сказал Бидвелл. — Ты должен держать себя в руках.
— Держать себя в руках… — Доктор покачал головой, созерцая вино на донышке кубка. — Роберт, я и так слишком долго держал себя в руках. Я устал держать себя в руках.
— Это погода виновата, — сказал Уинстон. — Но дожди наверняка скоро закончатся, и тогда…
— Дело не только в погоде! — прервал его Шилдс, вызывающе задрав острый подбородок. — Дело в самом духе этого места. Нас поглощает мрак.
Он допил остатки вина.
— В полдень здесь тот же мрак, что и в полночь, — продолжил он, блеснув мокрыми губами. — Распространяются болезни. Болезни духа и болезни тела — они взаимосвязаны, джентльмены. Одно влечет за собой другое. Я видел, как болезнь духа у миссис Честер забрала ее телесное здоровье. Я это видел — и ни черта не мог с этим поделать. Теперь эту заразу подхватил дух Тимоти. Как скоро я буду провожать и его?
— Простите, сэр, — подал голос Гаррик, прежде чем Бидвелл успел дать отповедь доктору. — Когда вы говорили про болезнь в городе… вы имели в виду… — Он запнулся, подыскивая формулировку. — Вы имели в виду, что до нас добралась чума?
— Полегче, Бенджамин, — вполголоса предупредил доктора мистер Джонстон.
— Нет, он говорил не об этом! — сердито вмешался Бидвелл. — Просто он расстроен кончиной миссис Честер, вот и все! Скажи ему, что речь не идет о чуме, Бен.
Доктор выдержал паузу, и Мэтью уже было подумал, что он сейчас объявит о начале эпидемии чумы в Фаунт-Ройале. Но вместо этого Шилдс испустил долгий усталый выдох и произнес:
— Нет, я говорил не о чуме. По крайней мере, не о чуме, вызванной какими-либо физическими  причинами.
— Мне кажется, наш дорогой доктор хочет сказать, — обратился Джонстон к Гаррику, — что нынешняя духовная… гм… уязвимость нашего города отражается и на физическом здоровье жителей.
— То есть, по-вашему, болезни насылает на нас эта ведьма? — медленно ворочая языком, уточнил Гаррик.
Бидвелл решил остановить этот поток рассуждений, который мог прорвать дамбу, если бы Гаррик — толковый фермер, но бестолочь во всех вещах, далеких от мотыги и плуга, — начал доносить свое толкование сказанного до ушей местных жителей.
— Давайте смотреть в будущее, а не в прошлое, джентльмены! Элиас, наше спасение уже не за горами, и оно всецело зависит от мирового судьи. Так будем же уповать на Господа и на правосудие, впредь не позволяя себе такие разрушительные речи.
Гаррик взглядом попросил Джонстона перевести сказанное.
— Это он к тому, что не надо тревожиться, — пояснил учитель. — И я с ним согласен. Уже скоро судья избавит нас от этой напасти.
— Я польщен вашим доверием, господа, — сказал Вудворд, наряду с удовольствием ощутив и бремя ответственности. — Надеюсь оправдать ваши ожидания.
— Да уж постарайтесь, — проворчал Шилдс, отставляя в сторону пустой бокал. — Судьба этого поселения отныне в ваших руках.
— Джентльмены! — В дверях появилась миссис Неттлз. — Ужин подан.
Банкетный зал в задней части здания, по соседству с кухней, производил сильное впечатление: стеновые панели из благородного темного дерева, развешанные повсюду гобелены, облицованный камнем камин размерами с зев фургона. Стену над камином украшала голова матерого оленя, а по обеим сторонам разместилась коллекция мушкетов и пистолей. Вудворд и Мэтью, никак не ожидавшие увидеть столь комфортный особняк посреди заболоченной глухомани, в этом зале — который мог бы сделать честь любому английскому замку — и вовсе онемели от изумления. Над огромным прямоугольным столом висела столь же огромная люстра, которую удерживали под потолком толстые корабельные цепи, а пол устилал ковер кроваво-красного цвета. Стол ломился от яств, главным среди которых были уже упомянутые «растерзайки» — жареные цыплята, — еще скворчавшие горячим соком.
— Господин судья, вы сядете рядом со мной, — указал ему место Бидвелл.
Мэтью ясно видел, что хозяин дома наслаждается властью, которую дает ему необычайное по здешним меркам богатство. Бидвелл заранее определил место за столом для каждого из гостей; Мэтью усадили на скамью с прямой спинкой между Гарриком и доктором Шилдсом. Из дверей кухни появилась еще одна юная негритянка с большими деревянными кружками, в которых — когда Мэтью осторожно проверил, памятуя о «змеином укусе», — оказалась холодная вода, только что набранная в источнике.
— Кто прочтет благодарственную молитву? — спросил Бидвелл до того, как первый нож успел вонзиться в подрумяненного и наперченного цыпленка. — Мистер Джонстон, не окажете нам честь?
— Охотно.
Все склонили головы, и учитель прочел молитву, возблагодарив Господа за щедрую трапезу, вознеся хвалу Премудрости Божьей, доставившей мирового судью невредимым в Фаунт-Ройал, и попросив о скорейшем прекращении дождей, если, конечно, сие предусматривалось Его замыслом. Однако еще до завершения молитвы раскаты грома возвестили о приближении очередного грозового фронта, и Мэтью показалось, что учитель сопроводил финальное «аминь» зубовным скрежетом.
— А теперь приступим к ужину, — объявил Бидвелл.
И заблестели под свечами ножи, кромсая тушки «растерзаек» — этот редкий термин к тому времени употреблялся лишь охотниками, еще помнившими старинную забаву, когда собак запускали в загон с цыплятами и заключали пари, чья собака успеет растерзать больше всех. Через минуту на смену бойкой работе лезвий пришло смачное отрывание мяса от костей зубами и пальцами. Ломти лепешек из грубой муки с привкусом горелой кукурузы, падавшие в желудок с тяжестью церковного кирпича, шли в ход, только когда нужно было вымакать подливу. Блюда с дымящейся фасолью и вареным картофелем были расставлены в пределах досягаемости каждого, а принесенный служанкой изящный серебряный кувшин с ромом и пряностями тотчас пустили по кругу, дабы еда проскакивала быстрее.
К тому времени ливень уже вовсю стучал по крыше. Вскоре Мэтью заметил, что банкет привлек и незваных гостей: крупных, противно жужжащих слепней и — что еще хуже — москитов, от которых стоял звон в ушах, а после укусов нестерпимо зудела кожа. Под гул праздной болтовни — часто прерываемой шлепками по особо надоедливым насекомым — Бидвелл сделал очередной глоток из кувшина и передал его мировому судье. Затем он прочистил горло, и Вудворд понял, что пришла пора поговорить о деле.
— Скажите, что вам на данный момент известно о здешней ситуации, сэр? — начал Бидвелл, блестя потеками жира на подбородке.
— Я знаю лишь то, что мне сообщили в Совете. А именно: что вы держите под замком некую женщину, обвиняемую в колдовстве.
Бидвелл кивнул, взял со своей тарелки косточку и начал ее обгладывать.
— Ее зовут Рейчел Ховарт. Она смешанных кровей, английской и португальской. В январе ее муж Дэниел был найден в поле с разорванным горлом.
— Голова была почти полностью отделена от тела, — уточнил доктор.
— На теле имелись и другие раны, — продолжил Бидвелл, — оставленные звериными клыками и когтями. На лице, на руках, на ладонях.
Он вернул обглоданную кость на тарелку и выбрал другую, на которой еще осталось немного мяса.
— Убийца, кто бы это ни был… вошел в раж, мягко выражаясь. И это уже не первый такой случай.
— Англиканский священник, Берлтон Гроув, — вступил в разговор Джонстон, протягивая руку к серебряному кувшину. — Его убили таким же способом в ноябре. Труп обнаружила в церкви его жена. Точнее сказать, вдова. Вскоре после того она покинула город.
— Ее можно понять, — заметил Вудворд. — А сейчас в городе есть священник?
— Нет, — сказал Бидвелл. — Периодически я сам читаю проповеди. Иногда это делают доктор Шилдс, мистер Джонстон или еще кто-нибудь. У нас был еще лютеранский пастор — для немцев, — но он почти не говорил по-английски, а прошлым летом уехал отсюда.
— Для немцев?
— Да. В свое время здесь было много семей немцев и голландцев. И сейчас еще остались… э-э… — Он обернулся за помощью к Уинстону. — Сколько их осталось?
— Семь немецких семей, — доложил Уинстон, отмахиваясь от надоедливой мошкары. — И две голландские.
— Эдвард мой управляющий, — пояснил Бидвелл судье. — Он ведет всю городскую бухгалтерию, а прежде занимался тем же самым в моей судоходной компании в Лондоне.
— Мог ли я где-нибудь слышать название вашей компании? — спросил Вудворд.
— Она называется «Аврора». Не исключено, что вы прибыли в Америку на одном из моих кораблей.
— Очень может быть. Однако сейчас вы находитесь далековато от центров коммерческой деятельности, разве нет?
— Не так уж и далеко. Сейчас у руля в главной конторе стоят два моих сына. Супруга с дочерью также остались в Лондоне. А я тем временем забочусь о прогрессе моей компании.
— Здесь, в Фаунт-Ройале? Но каким же образом?
Бидвелл чуть заметно улыбнулся с видом довольного кота, только что слопавшего канарейку.
— Вы, без сомнения, в курсе, что я владею самым южным поселением в этих колониях. И вы конечно же знаете, что испанцы обосновались неподалеку отсюда, во Флориде.
Он знаком попросил у доктора кувшин с ромом.
— Я хочу превратить Фаунт-Ройал в настоящий город, который составит конкуренцию… нет, который превзойдет  Чарльз-Таун в качестве главного перевалочного пункта в торговле наших колоний с Вест-Индией. Придет время, и я перенесу сюда главную контору моей компании, чтобы в полной мере пользоваться выгодами этой торговли. Я также рассчитываю на увеличение военного присутствия Англии в этих местах, ибо король заинтересован в сдерживании территориальных поползновений испанцев к северу от Флориды.
Он ухватил за ручку протянутый кувшин и сделал добрый глоток.
— Еще одна причина для создания в Фаунт-Ройале базы королевского флота — это борьба с пиратами и каперами, которые регулярно нападают на торговые суда из Вест-Индии. А кто, по-вашему, получит заказы на постройку военных кораблей?
Он склонил голову набок, дожидаясь ответа Вудворда.
— Вы, разумеется.
— Разумеется, я. Что также предполагает строительство верфей, пакгаузов, казарм, домов для офицеров… Теперь вы видите, какими прибылями может обернуться это начинание?
— Теперь вижу, — сказал Вудворд. — Надо полагать, вы заодно приведете в порядок дорогу отсюда до Чарльз-Тауна?
— Эта дорога, сэр, относится к ведению Совета провинции. Конечно, я буду готов сделать шаг им навстречу, пойти на компромисс. — Он пожал плечами. — Со временем члены Совета сами поймут, что географическое положение Фаунт-Ройала лучше подходит для торгового порта и военно-морской базы. Кроме того, Чарльз-Таун будет нуждаться в товарах, поставляемых моей компанией.
Вудворд еле слышно хмыкнул.
— Размах впечатляет, сэр. Но я подозреваю, что Совет уже знает о ваших планах. Возможно, как раз поэтому они не спешили с отправкой сюда мирового судьи.
— Похоже на то. Но ведь я не планирую отбирать морскую торговлю у Чарльз-Тауна. Я просто увидел перспективу. Странно, что основатели Чарльз-Тауна не выбрали место как можно дальше к югу. Думаю, их выбор был связан с тамошними реками и потребностью в пресной воде. Но вот этот источник, сами видите, с лихвой покрывает все наши потребности. Да здесь достаточно пресной воды, чтобы заполнить бочонки всех жаждущих моряков Вест-Индии!
— Э-э… сэр? — обратился к нему Мэтью, почесывая укушенное место на правой щеке. — Если у вас все так четко спланировано… почему вы до сих пор не приступили к строительству верфей и пакгаузов?
Бидвелл быстро взглянул на Уинстона. Мэтью показалось, что он нервничает и хочет что-то сказать этим взглядом.
— Потому что, — ответил Бидвелл, в упор глядя на Мэтью, — все нужно делать по порядку. — Он отодвинул в сторону свою тарелку и положил руки на стол. — Это схоже с постройкой корабля, молодой человек. Ее не начинают с мачты. Первым делом закладывается киль. А здесь несколько лет уйдет на осушение прибрежных болот и прочие подготовительные работы. Строительство порта начнется лишь тогда, когда я буду уверен, что Фаунт-Ройал может сам себя обеспечивать. То есть когда фермеры… — последовал признательный кивок в сторону Гаррика, — будут снимать богатые урожаи; когда сапожник, портной, кузнец и прочие ремесленники будут обеспечены работой и удобным жильем; когда здесь появятся капитальные здания школы и церкви; когда горожане обретут уверенность в завтрашнем дне и чувство защищенности; когда население будет стабильно расти год от года.
После этой тирады он замолк и уставился на куриные кости столь мрачно, словно вместо них видел скелеты сгоревших зданий на улицах Фаунт-Ройала.
— С сожалением должен признать, — продолжил он после нескольких секунд угрюмого молчания, — что из этих условий до сих пор мало что выполнено. Да, наши фермеры делают все, что только можно сделать при такой неблагоприятной погоде. У нас нет недостатка в основных продуктах питания — кукурузе, бобах и картофеле, — а в лесу полно дичи. Но что касается коммерческих культур, таких как хлопок или табак… здесь наши усилия пока что не увенчались успехом. Население быстро сокращается, как по причине болезней, так и… — Он вновь запнулся и тяжело вздохнул. — Из страха перед ведьмой, — завершил он фразу и посмотрел в глаза Вудворду. — Я мечтаю построить здесь город. Крупный портовый город, который станет жемчужиной всех моих владений. По правде говоря, сэр, я уже понес очень большие издержки, пытаясь воплотить эту мечту в жизнь. Но я никогда и ни в чем не терпел неудач. Никогда!
Он вскинул голову, словно вызывающе подставлялся под удар злой судьбы, и Вудворд заметил на его подбородке большой волдырь от укуса.
— Я и на этот раз не потерплю неудачу, — заявил Бидвелл со стальными нотками в голосе и обвел взглядом стол, призывая в свидетели всех присутствующих. — Я отказываюсь сдаваться! Никакая поганая ведьма, никакой колдун, никакая бесовская тварь не уничтожат Фаунт-Ройал, покуда в моих жилах есть хоть капля крови, и в этом я клянусь перед всеми вами!
— Готов поддержать эту клятву, — сказал Пейн. — Я ни за что не спасую перед какой-то женщиной, пусть даже она лижет зад самому Сатане.
— Она его член сосет, вообще-то, — произнес доктор слегка заплетающимся языком. Похоже, вино и ром совместными усилиями таки прорвали его оборонительные линии. — Верно, Элиас?
Внимание судьи и секретаря переключилось на Гаррика, обветренное до красноты лицо которого покраснело еще сильнее.
— Да, сэр, все верно, — согласился фермер. — Я видел эту ведьму на коленях, когда она этаким манером ублажала своего господина.
— Минутку! — У Вудворда екнуло сердце. — Вы хотите сказать… вы видели все это собственными глазами?
— Так оно и было, — без колебаний ответил Гаррик. — Я видел Рейчел Ховарт на коленях, в грязи. А он стоял перед ней, эдак руки в боки. Она ухватилась за его…
Он запнулся и нервно заерзал на скамье.
— Продолжайте, — призвал его Бидвелл. — Опишите судье все, что увидели.
— Эта его штуковина была… жуть какой здоровенной, — мучительно продолжил свой рассказ фермер, — вся черная и блестящая. Мокрая с виду, как слизняк. И… что хуже всего…
В надежде на помощь он посмотрел сначала на Джонстона, потом на Шилдса, но оба джентльмена сосредоточенно разглядывали свои тарелки. Тогда Гаррик заставил себя вновь повернуться к судье и закончить начатое.
— Его штуковина была с шипами , — выговорил он и также опустил взгляд в тарелку.
— С шипами, — повторил Вудворд, ощущая легкое головокружение, то ли от рома, то ли из-за невероятных показаний свидетеля.
— Мистер Гаррик, — произнес Мэтью, наклоняясь над столом, — а как выглядело его лицо?
— Его лицо?
— Да, сэр. Я полагаю, вы разглядели его лицо?
— Ну… — Гаррик наморщил лоб, все еще не поднимая глаз. — Я до жути перепугался, вообще-то. Кажись, я не вглядывался в эту его часть.
— Да какого черта, юноша! — с резким смешком сказал Шилдс. — Доведись вам самому увидеть женщину, сосущую черный шипастый хер длиною в фут, неужто вы отвлеклись бы на чье-нибудь лицо над этой картиной?
— Не знаю, — невозмутимо ответил Мэтью. — Мне не случалось бывать в подобных ситуациях.
— Он был в плаще с накинутым на голову капюшоном. Разве не так вы мне рассказывали, Элиас? — напомнил Бидвелл.
— Да, сэр, именно так. Черный плащ и золотые пуговицы спереди. Я видел, как они сверкали под луной. — Гаррик вновь сделал паузу и с натугой сглотнул; его взгляд остекленел при воспоминании об этом. — А его лицо… там была просто тьма, и ничего больше. Навроде глубокой ямы, у которой не видно дна. Я чуть не обмочился со страху. Стоял там и глазел на них. Дело было за амбаром. И тут он меня заприметил… потому как назвал по имени. Выходит, он знал, как меня зовут. Он сказал: «Элиас Гаррик, как тебе нравится то, что ты видишь?» — Фермер поднял руку и провел по своим губам дрожащими пальцами. — Я… я хотел было удрать. Я пытался, да он меня не пускал. Я будто к земле прирос. А потом он заставил меня открыть рот и сказать «да». Тогда он… засмеялся… и отпустил меня. Я забежал в дом, но был слишком напуган и не стал будить мою Бекку. Ничего ей не сказал… Не мог я ей такое рассказать. Но я рассказал мистеру Пейну, а потом он отвел меня к мистеру Бидвеллу.
— И вы твердо уверены, что женщиной, которую вы видели, когда она… э-э… обслуживала это существо, была Рейчел Ховарт? — спросил Вудворд.
— Да, сэр, уверен. Моя ферма стоит впритык к участку Ховартов. В ту ночь меня с чего-то затошнило, я проснулся и вышел из дома, чтобы, значит, срыгнуть. Вдруг вижу: кто-то идет через кукурузное поле Ховартов, близ того места, где Джесс Мейнард нашла тело Дэниела. И я подумал: с чего бы кому-то шляться там среди ночи, да еще без фонаря? Перелез через ограду и пошел проверить. А как завернул за амбар, сразу все и увидел.
— Однако лицо женщины вы разглядеть все же смогли? — уточнил Мэтью.
— Кто о чем, а этот все о лицах! — фыркнул доктор Шилдс.
— Я разглядел ее волосы, — сказал фермер. — Я увидел… ну… пока я подходил к ним ближе, она успела скинуть одежду.
— Женщина была обнажена? — с этими словами Вудворд импульсивно потянулся к ромовому кувшину. Там оставалось на донышке, и он допил все залпом.
— Да, сэр, совсем нагишом, — кивнул Гаррик. — Это была она, точно вам говорю. Рейчел Ховарт, ведьма. — Он перевел взгляд с Вудворда на хозяина дома, а потом обратно на судью. — А кто еще это мог быть?
— Больше некому, — согласился Бидвелл. — Скажите, судья, вам ведь известны основные признаки одержимости?
— Разумеется.
— Эта ведьма почти созналась в причастности к убийству преподобного Гроува и своего супруга. Кроме того, на ее теле есть отметины, и она не может прочесть вслух «Отче наш». У нее определенно дурной глаз, а еще — и это важнейшая из улик — в ее доме под половицей были найдены соломенные куклы, с помощью которых она наводила порчу на своих жертв. Рейчел Ховарт — ведьма, и в этом нет сомнений. Это она вместе со своим чернохерым властелином сживает со свету мой город…
— Масса Бидвелл? — донесся голос от дверей кухни.
Там стоял и смотрел на компанию человек с кожей цвета полированного эбенового дерева. Явление столь черной личности тотчас после разговора на демоническую тему заставило Вудворда и его секретаря нервно поежиться.
— А, Гуд! Заходи-заходи, самое время для твоих талантов!
Черный человек вошел в комнату, неся пустой ящик и еще нечто завернутое в мешковину. Мэтью следил за тем, как этот негр — совершенно седой и явно очень старый, однако с моложавой осанкой — примостил ящик в углу. Грубая ткань его костюма в темно- и светло-серую полоску намокла — значит ему пришлось пройти немалое расстояние под дождем. Он раскрыл сверток, в котором оказались пшеничного цвета скрипка и смычок, после чего встал на ящик и начал пощипывать струны, склонив голову набок и поднеся ухо к своему инструменту. Пока шла настройка, пара черных служанок убрала со стола грязную посуду, а третья принесла зажженную свечу к услугам курильщиков.
Бидвелл достал из кармана золотую табакерку, открыл ее и запихнул по щепотке в каждую ноздрю. Затем шумно втянул воздух носом и вернулся к теме разговора.
— Я считаю, ее надо повесить здесь, а не перевозить в Чарльз-Таун. Наших людей должно приободрить это зрелище — увидев, как она болтается в петле, люди будут знать, что с источником их бед покончено. Судья, даю вам завтрашний день на возвращение своей собственности из лап этого гнусного трактирщика. Ну а потом… Вы сможете вынести приговор уже послезавтра?
— Видите ли… — Вудворд оглядел компанию за столом.
Мистер Шилдс также забивал в нос понюшку табака, Джонстон и Гаррик раскуривали трубки (из гладкого корня вереска у первого и из кукурузного початка у второго), а Пейн еще только извлекал кожаный кисет из кармана камзола.
— Видите ли, — снова начал Вудворд, — я… не могу сказать заранее, что…
— Мистер Бидвелл, — прервал его Гаррик, к тарелке которого потянулась одна из служанок, — можно мне взять этот кусок домой для Бекки? Ей это наверняка придется по вкусу.
— Да, конечно. Наоми, возьми цыпленка и заверни его для мистера Гаррика. Добавь к этому немного фасоли, картофеля и кусочек ванильного торта. Наш превосходный десерт будет подан с минуты на минуту, джентльмены. — Глаза Бидвелла, еще слезящиеся от крепкого табака, вновь обратились к судье. — Так вы успеете приговорить эту ведьму послезавтра, сэр?
— Я… боюсь, это невозможно.
Вудворд ощутил сильнейший зуд в районе загривка, пощупал это место и обнаружил два обширных вздутия после укусов настоящего летучего монстра.
— А в чем проблема? Вам понадобится еще один день для отдыха?
— Нет, сэр, — ответил судья, заметив огоньки, вспыхнувшие в глазах Бидвелла. — Я действую по закону и посему обязан сначала допросить ведьму — в смысле обвиняемую, — а также свидетелей, выступающих как против нее, так и в ее пользу.
— Да у нас нет никого, кто выступил бы в ее пользу! — возвысил голос Уинстон, который после хорошей дозы рома чувствовал себя, как на палубе корабля в неспокойном море. — Разве что один такой найдется, но вас вряд ли порадует встреча с этим свидетелем!
— Дело не только в этом, — сказал Пейн, доставая из кисета тонкий коричневый цилиндр. — Многие из тех, кто видел эту женщину в обществе ее адского хозяина, уже сбежали из города.
Он сунул цилиндр в рот, наклонился и поднес его кончик к пламени свечи, а затем выпустил изо рта клуб голубоватого дыма.
— Из оставшихся, возможно, найдутся два-три свидетеля, но не более того, — добавил он.
— Она чистой воды ведьма, и я видел ее ведьмовские штучки своими собственными глазами! — решительно заявил Гаррик, повернувшись к Вудворду. — А кукол этих нашел Николас! Я тоже был там вместе с Джеймсом Ридом и Кельвином Боннардом, и мы все видели, как Николас выуживал кукол из-под пола! Она не может произнести молитву, и на ней есть дьявольские метки! Чего еще не хватает для того, чтобы ее повесить?
— И то верно, чего вам еще не хватает? — Ноздри Шилдса были испачканы в табаке, коричневые крошки которого усыпали и его лацканы. — Бог ты мой! Да чем скорее она запляшет на виселице, тем лучше будет всем…
— Вииияууу! — грянул звук, напоминающий визг кота, которому наступили на хвост; звук столь громкий и неприятный, что все присутствующие вздрогнули, а одна из служанок уронила поднос.
Затем наступила тишина, нарушаемая только дробным стуком дождя по крыше.
— Прошу прощения, — сказал Гуд, опустив глаза. Его смычок завис над дрожащими струнами. — Взял неверную ноту.
Не дожидаясь ответа, он опустил смычок и заиграл всерьез, на сей раз тише и гораздо мелодичнее. Звуки — сладкие и нежные, как сливочная тянучка, — наполнили прокуренную комнату, а Гуд в процессе игры закрыл глаза, полностью сливаясь с музыкой.
Джонстон вынул трубку изо рта и прочистил горло.
— А ведь судья прав, Роберт, — сказал он. — Если мы намерены повесить эту женщину, надо устроить все законным порядком. Выслушать показания свидетелей. Пусть судья допросит и миссис Ховарт, а потом уже решит, является она ведьмой или нет.
— Глупости! — возмутился Гаррик. — Это только даст ей время учинить еще какую-нибудь пакость!
— Но, Элиас, мы же не дикари, — мягко возразил учитель. — Если мы хотим создать здесь процветающий город, не стоит омрачать его будущее нашими сегодняшними действиями.
Он снова вставил в рот черенок трубки и глубоко затянулся, меж тем как Гуд продолжал демонстрировать чудеса мелодики и гармонии.
— Предлагаю полностью отдать это в руки судьи, и пусть он ведет процесс по всем правилам, — продолжил Джонстон. — Сколько времени это может занять? Около недели, если не ошибаюсь?
Он посмотрел на Вудворда в ожидании ответа.
— Примерно так, — сказал судья и легким кивком поблагодарил Джонстона, несколько сгладившего ситуацию.
Бидвелл собрался что-то сказать — при этом лицо его сердито раскраснелось в тон цвету пятен от укусов насекомых, — но передумал, закрыл рот и взял еще понюшку из табакерки.
— Черт возьми, вы правы, — пробормотал он чуть погодя и захлопнул табакерку. — Мы ведь не хотим здесь устраивать самосуд, верно? Иначе этот чернохерый гад будет смеяться последним.
Скрипичная музыка лилась без остановки, глаза Гуда по-прежнему были закрыты.
— Что ж, пусть будет так. — Бидвелл ударил ладонью по столу, будто утверждая этим свое решение; точь-в-точь как Вудворд в схожей ситуации пустил бы в ход судейский молоток. — Даю вам неделю на допрос ведьмы и свидетелей.
— Премного благодарен, — не без сарказма ответствовал Вудворд, раздраженный тем, что его ставят во временны́е рамки при выполнении столь сложной и неприятной задачи.
Пока происходила эта небольшая стычка характеров, Мэтью с интересом наблюдал за Николасом Пейном. Точнее, за его необычным способом курения табачных листьев, свернутых в тугую трубочку. До сих пор Мэтью видел такое лишь дважды, ибо это было большой редкостью в английском королевстве понюшек и курительных трубок. Называлось это, насколько он помнил, «курением на испанский манер».
Пейн сделал затяжку и выпустил струю голубоватого дыма в сгустившуюся атмосферу комнаты, а потом вдруг повернул голову и посмотрел прямо в лицо Мэтью.
— У вас глаза на лоб лезут, молодой человек. Можно спросить, на что вы так уставились?
— Э-э… — Мэтью сделал над собой усилие, чтобы не отвести взгляд. В следующую секунду он решил не обсуждать сейчас данную тему, хотя и сам не очень понял, почему сознание инстинктивно взяло это на заметку.
— Ни на что конкретно, сэр, — сказал он. — Прошу прощения.
Пейн опустил свою курительную палочку — Мэтью запоздало вспомнил, что она называется «сигарой», — и повернулся к хозяину дома:
— Поскольку завтра я должен возглавить эту экспедицию, мне нужно подыскать двух-трех помощников. — Он встал из-за стола. — Благодарю вас за ужин и за компанию. А с вами, судья, мы встретимся на рассвете у конюшни за кузницей, это на улице Усердия. Спокойной ночи вам всем.
Он кивнул на прощание, а остальные — за исключением Бидвелла и доктора Шилдса — вежливо приподнялись со своих мест, после чего Пейн быстрым шагом покинул банкетный зал, на ходу дымя зажатой в зубах сигарой.
— Что-то Николас нынче не в духе, — сказал Джонстон после его ухода и, держась за свое изуродованное колено для дополнительной опоры, снова сел на скамью. — Эта ситуация всех нас выбила из колеи.
— Да, но после долгой ночи уже появился первый проблеск зари. — Бидвелл оглянулся через плечо. — Гуд!
Негр тотчас перестал играть и опустил скрипку.
— Черепахи еще ловятся? — спросил у него Бидвелл.
— Да, сэр. Попадаются и крупные. — Его голос был мелодичен, под стать его скрипке.
— Поймай нам завтра одну. Судья, завтра на обед у нас будет черепаховый суп. Вы его любите?
— Даже очень, — сказал Вудворд, почесывая укушенный лоб. — Молю Бога, чтобы завтра наша охота прошла успешно. Если хотите опробовать вашу виселицу, я с удовольствием вынесу приговор Шоукомбу, как только мы его сюда притащим.
— Это было бы прекрасно! — У Бидвелла загорелись глаза. — Да! Покажем нашим людям, что жернова правосудия заработали! Это станет отличной закуской перед главным блюдом! Гуд, сыграй нам что-нибудь веселое!
Черный слуга вновь поднял скрипку и заиграл другую мелодию, более быструю и оживленную, однако Мэтью все равно улавливал в ней больше грусти, нежели веселья. Веки Гуда снова опустились, отгораживая его от окружающего мира.
Принесли ванильный торт и новый кувшин рома. Разговор о Рейчел Ховарт постепенно угас, зато Бидвелл разговорился о своих планах по благоустройству Фаунт-Ройала. Мэтью начал клевать носом; тело его чесалось в дюжине мест, и больше всего он сейчас хотел добраться до постели в своей комнате. В люстре под потолком догорали свечи. Гаррик попрощался и отбыл восвояси, а вскоре его примеру последовал и учитель. Доктор Шилдс, неоднократно припадавший и ко второму кувшину, лег щекой на столешницу и таким образом выбыл из компании. Бидвелл отпустил Гуда, который перед выходом под дождь аккуратно обернул свою скрипку мешковиной. Уинстон также задремал на стуле, откинув голову назад и широко раскрыв рот. У Вудворда слипались глаза и отвисала нижняя челюсть. Наконец хозяин дома встал, зевнул и потянулся.
— Я вас покидаю, — объявил он. — Надеюсь, вы оба хорошо выспитесь.
— В этом нет сомнений, спасибо.
— Если что-нибудь понадобится, миссис Неттлз к вашим услугам. Уверен, ваше завтрашнее предприятие завершится успехом. — Он направился к выходу из комнаты, но на пороге задержался. — Вы только собой не рискуйте, судья. Пейн хорошо владеет оружием, так что пусть он и его люди сделают всю грязную работу, а вы нам еще пригодитесь для более важных дел. Вы меня поняли?
— Конечно.
— Тогда спокойной ночи, джентльмены.
Бидвелл развернулся, покинул банкетный зал и тяжело затопал по лестнице наверх, в свои личные апартаменты.
Вудворд окинул взглядом обоих спящих и, убедившись в том, что они бесчувственны, обратился к Мэтью:
— Ничто так не обостряет ум, как требование сделать что-то без лишних раздумий. Мне дали неделю на то, чтобы решить судьбу женщины, которую я еще даже не видел. Даже хладнокровным убийцам в Ньюгейтской тюрьме дают больше времени. Что ж… — Он поднялся, в глазах его стоял туман. — Я иду спать. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, сэр, — ответил Мэтью.
Когда судья удалился, Мэтью встал со скамьи и взял пустой кувшин, стоявший подле вытянутой руки доктора Шилдса. Заглянув внутрь кувшина, он вспомнил кружку, в которую Шоукомб опустил золотую монету. Испанскую монету, найденную в сумке какого-то индейца. Что делал индеец с испанской монетой? Этот вопрос не давал ему покоя на протяжении всего дня. И на него нужно было найти ответ, прежде чем полностью сосредоточиться на своих секретарских обязанностях и на деле этой ведьмы. Возможно, что-то удастся вытянуть из Шоукомба до того, как его вздернут.
Завтрашний день обещал много интересного. Мэтью вернул кувшин на стол и, с трудом переставляя ноги, поднялся в свою комнату на втором этаже. Через несколько минут он уже крепко спал, так и не сняв позаимствованную одежду.

Глава шестая

Впервые судью и его секретаря привел в дрянной трактирчик Шоукомба простой случай; теперь же их возвращала туда острая необходимость.
Вот и оно, это самое место, гнойником прилепившееся к обочине залитой грязью дороги. При виде его Вудворд весь подобрался. Они с Мэтью сидели в фургоне, запряженном парой лошадей, которыми правил Малькольм Дженнингс — тот самый беззубый замухрышка с необычайно зоркими глазами. Слева от них, непринужденно держась в седле, гарцевал на крупном гнедом жеребце Николас Пейн, а справа ехал на вороной лошади третий ополченец по имени Дункан Тайлер, мужчина постарше, с сединой в бороде и множеством морщин на лице, но еще крепкий физически и весьма боевито настроенный. Поездка от Фаунт-Ройала заняла более трех часов, и хотя дождь прекратился еще перед рассветом, серые тучи по-прежнему застилали небосвод. А когда ночную прохладу сменил давящий, влажный зной, дорожная слякоть начала обильно парить. Рубашки всех путников промокли от пота, а лошади нервничали и упрямились.
В полусотне ярдов от трактира Пейн поднял руку, давая Дженнингсу знак остановить фургон.
— Ждите здесь, — скомандовал он, а сам вместе с Тайлером подъехал к двери.
Здесь Пейн спешился, извлек из седельной кобуры пистолет и взвел пружину колесцового замка. Тайлер поступил так же и с пистолетом в руке поднялся на крыльцо трактира вслед за капитаном.
Издали Мэтью и судья видели, как Пейн сильно постучал в дверь кулаком.
— Шоукомб! — донесся до них его крик. — Открывай!
Никакого ответа. Мэтью ожидал в любую секунду услышать противный треск пистолетного выстрела. Дверь оказалась незапертой и от ударов кулаком приоткрылась на несколько дюймов. Внутри не было видно ни огонька.
— Шоукомб! — насторожившись, вновь позвал Пейн. — Выходи без глупостей, не то хуже будет!
И вновь никакого ответа.
— Этак ведь могут и башку напрочь отстрелить, — произнес Дженнингс, обеими руками сжимая вожжи до побеления костяшек.
Пейн толкнул ногой дверь и открыл ее нараспашку.
— Поберегитесь, — прошептал Вудворд.
Пейн и Тайлер вошли в трактир. Остальные ждали поодаль. Мэтью и Вудворд были готовы услышать стрельбу и крики. Но ничего такого не происходило. Наконец в дверном проеме показался Пейн, держа пистолет дулом вниз, и знаком велел Дженнингсу подогнать фургон к трактиру.
— Где они? — спросил Вудворд, вылезая из фургона. — Вы их нашли?
— Нет, сэр. Похоже, они улизнули.
— Проклятье! — Лицо Вудворда побагровело. — Изворотливый подонок! Но погодите, надо еще и сарай осмотреть!
— Дункан! — крикнул Пейн в темноту трактира. — Я иду проверить сарай!
И он направился в ту сторону, с усилием вытягивая ноги из грязи. Мэтью следовал за ним на почтительном расстоянии, принимая в расчет возможный ружейный огонь из сарая либо из леса. Очень скоро он заметил перемены: загон был открыт, лошади и свиньи исчезли, как исчез и петух со всеми курами и цыплятами. Дверь сарая не была заперта, а запорный брус валялся в грязи неподалеку. Пейн снова поднял ствол пистолета.
— Эй, выходи, кто там есть! — крикнул он в сторону двери. — Или схлопочешь пулю!
И здесь ответом была тишина. Пейн быстро оглянулся на Мэтью, этим предостерегая его от дальнейшего продвижения вперед, после чего приблизился к двери сарая, приоткрыл ее и заглянул внутрь, взяв оружие наизготовку. Затем сделал глубокий вдох и решительно шагнул внутрь.
Мэтью ждал, сердце его колотилось. Но вскоре Пейн объявился уже с опущенным пистолетом.
— И тут никого, — сказал он. — Я нашел только два фургона, и никаких лошадей.
Значит, они и впрямь улизнули, подумал Мэтью. Должно быть, Шоукомб сообразил, что сбежавшие жертвы вполне могли добраться до Фаунт-Ройала, и в срочном порядке прикрыл свою лавочку.
— Я покажу, где Шоукомб закапывал тела, — сказал он Пейну и повел его к лесу в обход сарая.
Там почва просела еще сильнее прежнего, обнажая следы злодеяний Шоукомба, и мухи облаком вились над жуткими останками. Пейн закрыл ладонью нос и рот, дабы приглушить запах, подошел к могильной яме, но бросил туда только один взгляд и тут же отступил подальше.
— Да, — сказал он, заметно посерев лицом, — картина мне ясна.
Мэтью и Пейн вернулись в трактир. К тому времени Тайлер уже распахнул большинство ставней, допуская дневной свет в мрачное логово Шоукомба. Эта нежданная иллюминация заставила крыс, дотоле свободно резвившихся в каждой комнате, кинуться к своим норам со злобным и негодующим писком — всех, за исключением одной особо крупной твари, которая обнажила зубы с явным намерением напасть на пришельцев, но Тайлер среагировал быстрее, и крысиные кости хряснули под его правым сапогом. Дженнингс меж тем увлеченно прибирал к рукам всякие предметы, годные к перевозке в фургоне: фонари, деревянные миски, ножи, ложки и прочую утварь. Мэтью нашел судью в той самой комнате, из которой они сбежали позапрошлой ночью. При свете из открытого окна были видны разбитая дверь и темные пятна крови Шоукомба на полу.
— Все пропало, — мрачно молвил Вудворд. — Унесли без остатка.
Так оно и было. Весь их багаж — два сундука, коробка с париками и несессер Мэтью с гусиными перьями, чернильницей и записной книжкой — исчез.
— Мой камзол… — В отчаянии Вудворд едва не рухнул на соломенный тюфяк, но заметил там следы крысиной активности и устоял, хоть и был уже близок к обмороку. — Этот скот похитил мой камзол, Мэтью.
Он посмотрел в лицо молодому человеку, и Мэтью заметил горькие слезы в глазах судьи.
— Теперь его уже не вернуть, — простонал он. — Никогда.
— Это была всего лишь одежда, — ответил Мэтью и тотчас понял, что так говорить не стоило, ибо судья вздрогнул как от удара.
— Ничего подобного, — промолвил он, качая головой; плечи его поникли под бременем тяжкой утраты. — Это была часть моей жизни.
— Господин судья? — послышался голос Пейна, который заглянул в комнату раньше, чем Вудворд успел собраться с силами для ответа. — Они ушли совсем недавно. Зола в очаге еще теплая. Нашлись ваши вещи?
— Нет. Они забрали их с собой.
— Сочувствую. Там было что-нибудь ценное?
— Да, и даже очень ценное. Шоукомб унес все.
— Тут есть нечто странное, — сказал Мэтью после минутных раздумий и, подойдя к окну, взглянул на сарай. — Лошадей нет, но Шоукомб оставил два фургона. Один из них, видимо, наш. Шоукомб забрал наш багаж, всех свиней и кур, но оставил фонари. Полагаю, хороший фонарь стоит никак не меньше курицы?
— Эй, вы только гляньте, что я нашел! — раздался радостный крик из трактирного зала.
Пейн поспешил туда, сопровождаемый Вудвордом и Мэтью.
Дженнингс, уже порядком заполнивший джутовый мешок своими трофеями, продемонстрировал им большую деревянную кружку.
— Ром! — сообщил он. — Стоял на этом самом столе! Где-нибудь может найтись и бутылка. Надо все хорошенько обыскать до того, как мы…
— Одну секунду, — прервал его Мэтью.
Приблизившись, он забрал кружку из рук добытчика и без лишних слов перевернул ее над ближайшим столом.
— Боже правый, парень! — взвыл Дженнингс при виде зря проливаемой выпивки. — Да ты с ума…
Дзиньк!
В иссякающей струе мутной коричневой жидкости со дна сосуда выпала на стол золотая монета. Мэтью взял ее и внимательно осмотрел, хотя и знал заранее, что это такое.
— Испанская монета, — произнес он. — Шоукомб говорил мне, что нашел ее на трупе какого-то индейца. Я видел, как он потом бросил ее в эту кружку.
— Позвольте взглянуть. — Пейн протянул руку, и Мэтью отдал ему монету.
Пейн подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть детали. Тайлер стал позади, глядя через его плечо.
— Вы правы, она испанская, — сказал капитан ополчения. — Говорите, Шоукомб нашел ее на теле мертвого индейца ?
— По крайней мере, так он заявлял.
— Странно. Откуда у индейца испанское золото?
— Шоукомб считал, что…
Мэтью вдруг запнулся. Он хотел сказать: «Где-то поблизости скрывается испанский шпион». Но у него в голове отложился образ Пейна, раскуривающего сигару за банкетным столом прошлой ночью. Курение на испанский манер. Где Пейн мог приобрести привычку курить таким образом?
Заодно Мэтью вспомнил и фразу Шоукомба об этом предполагаемом шпионе: «Черт, да он запросто может сидеть в Фаунт-Ройале, ежели это предатель-англичанин!»
— Что он считал? — Голос Пейна был спокоен и сдержан; его пальцы сомкнулись, и монета исчезла в кулаке.
— Он… сказал…
Мэтью медлил, лихорадочно придумывая ответ. Он не мог разглядеть выражения лица Пейна, который был виден лишь как силуэт на фоне тусклого квадрата окна.
— Он… считал, что индейцы могли наткнуться на пиратский клад, — выдал он наконец.
— Пиратский клад? — Дженнингс учуял нечто посолиднее остатков рома. — Где?! В наших краях?
— Не спеши ликовать, Малькольм, — предупредил Пейн. — Одна монета — еще не клад. У нас пока что не было стычек с пиратами, и они нам совсем не нужны.
Пейн склонил голову набок, и Мэтью понял, что он активно обдумывает эту версию.
— Шоукомб ошибался, — чуть погодя заявил Пейн. — Никто из чернофлажного братства в здравом уме не станет прятать добычу на землях краснокожих. Обычно пираты зарывают свое золото там, куда можно потом без проблем вернуться. Они не настолько глупы, чтобы соваться в те места, где плодами их успеха могут воспользоваться какие-нибудь дикари.
— Пожалуй, вы правы, — быстро согласился Мэтью, не желая углубляться в дебри собственного вранья.
— И все же… каким еще путем могло это попасть в руки индейца? Разве что где-то поблизости случилось кораблекрушение и часть груза вынесло прибоем на берег. Занятный случай. А вы что думаете, господин судья?
— Есть вероятность, — сказал Вудворд, — что индеец получил монету от какого-то испанца во Флориде.
— Исключено, здешние индейцы в такую даль не суются. Флоридские племена только и ждут, чтобы избавить их черепа от скальпов.
— Лично меня еще больше удивляет тот факт, — подал голос Мэтью, стремясь увести разговор от этой темы, — что Шоукомб оставил золотую монету в кружке.
— Может, просто позабыл о ней в жуткой спешке, — предположил Дженнингс.
— Но при этом он не забыл прихватить наш багаж, а также свиней и кур? Нет, это вряд ли.
Мэтью обвел взглядом комнату. Здесь все было в порядке: мебель не опрокинута, нет следов крови и других признаков борьбы. Очаг еще не остыл, котелки висели над углями. Никакого намека на то, что случилось с Шоукомбом и остальными обитателями дома. Мэтью поймал себя на мысли о той девчонке: какой могла быть ее судьба?
— Не знаю, — продолжил он размышлять уже вслух. — Но в чем я уверен, так это в том, что Шоукомб ни за что не оставил бы здесь эту монету. При обычных обстоятельствах, я хочу сказать.
Пейн негромко хмыкнул, еще несколько секунд повертел монету в пальцах, а затем отдал ее Мэтью.
— Полагаю, теперь она принадлежит вам. Возможно, это единственная компенсация, которую вам удастся получить с Шоукомба.
— Нашей целью является не компенсация, сэр, — резко возразил Вудворд, — а правосудие. И я вынужден признать, что сегодня правосудие осталось в дураках.
— Вряд ли Шоукомб намерен сюда вернуться. — Пейн наклонился и подобрал с пола свечной огарок. — На такой случай я мог бы предложить ночную засаду, но тут есть опасность быть заживо съеденным крысами. — Он нервно оглядел темные углы комнаты, из которых по-прежнему доносился злобный писк. — Такое место сгодится разве что для Линча.
— Для кого? — спросил судья.
— Гвинетт Линч — это крысолов у нас в Фаунт-Ройале. Но в этой мерзкой дыре даже он может проснуться с отгрызенными ногами. — Пейн запустил огарком в один из темных углов, где всполошенно заметалось нечто, судя по поднятому шуму, весьма крупное. — В сарае я видел хомуты и прочую упряжь. Дункан, мы с тобой можем запрячь наших лошадей в фургон судьи и доставить его в поселок. Вас это устроит, судья?
— Абсолютно.
— Вот и ладно. Пора попрощаться с этим местом.
Пейн и Тайлер вышли наружу, чтобы разрядить пистолеты в воздух, поскольку взведенные пружины колесцовых замков были опасны не менее, чем свернувшиеся кольцами гадюки. У Тайлера пистолет выстрелил сразу, а вот у Пейна он сначала только сыпал искрами и разрядился после шипящей задержки.
В течение получаса лошади были запряжены во вновь обретенный фургон, Вудворд взял в руки вожжи и двинулся вслед за первым фургоном по раскисшей дороге на Фаунт-Ройал. Мэтью сидел на занозистых козлах рядом с судьей, тогда как Пейн и Тайлер составляли компанию Дженнингсу. Перед тем как трактир Шоукомба исчез из виду, Мэтью оглянулся и представил себе, во что он превратится через несколько дней — или, страшно подумать, недель — безраздельного господства грызунов. Вновь его посетил образ девчонки, которая вряд ли непосредственно участвовала в преступлениях своего хозяина, и Мэтью невольно подивился тому, что Господь может быть так жесток к своим чадам. Но она не могла противиться судьбе — как не мог и никто из них, — а посему тут ничего нельзя было поделать. С этой мыслью он отворотил взор от прошлого за спиной и устремил его в будущее.
Мэтью и Вудворд остались наедине впервые с момента их прибытия в Фаунт-Ройал, ибо даже на пути от особняка до конюшни этим утром их по распоряжению миссис Неттлз провожал чернокожий мальчишка-слуга. Таким образом, Мэтью впервые представилась возможность высказать свои соображения насчет их вчерашних сотрапезников без риска быть услышанным посторонними.
Однако судья успел воспользоваться этой возможностью прежде него.
— Что ты думаешь о Пейне, Мэтью? — поинтересовался он.
— Кажется, он свое дело знает.
— Это верно. Он также кажется сведущим в делах… как это он выразился… «чернофлажного братства»… Интересно.
— Что именно?
— Несколько лет назад — в девяносто третьем или около того — мне довелось разрешать в суде дело человека, обвиненного в пиратстве. Дело запомнилось мне особо, потому что он был образованным человеком, в прошлом лесоторговцем, которого разорили кредиторы. Его жена и двое детей умерли во время эпидемии чумы. Словом, он казался человеком совсем не такого склада, чтобы вдруг заняться пиратским ремеслом. И вот, помнится, он называл своих… э-э… сотоварищей «чернофлажным братством». Прежде я никогда не слышал этого термина.
Вудворд посмотрел на небо, прикидывая, как скоро плотные серые тучи прольются очередным дождем.
— И я ни разу не слышал его с тех самых пор вплоть до момента, когда его употребил Пейн. — Он вновь обратил взор на дорогу перед ними. — Сам термин явно подразумевает уважительное отношение, а в немалой степени и гордость. Как будто один из членов этого сообщества отзывается о других.
— Вы предполагаете, что Пейн…
— Я ничего не предполагаю, — прервал его Вудворд. — Я лишь сказал, что нахожу это интересным, только и всего. — Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть свою позицию по данному вопросу, а затем добавил уже небрежным тоном: — Но я буду не прочь узнать побольше о прошлом мистера Пейна. Просто ради интереса, разумеется.
— А что случилось с тем лесоторговцем?
— Бывшим  лесоторговцем, — поправил судья. — Он не просто занимался пиратством, но и совершал убийства в открытом море. И он был несомненно виновен, какие бы обстоятельства ни сопутствовали его моральному падению. Мне было жаль его заблудшую душу, но у меня не было другого выбора, кроме как приговорить его к повешению. И его повесили.
— Я как раз собирался спросить ваше мнение о гостях за вчерашним ужином, — сказал Мэтью. — Возьмем школьного учителя Джонстона. Что вы скажете о его напудренном лице?
— В последнее время это стало модой в Европе, но и в колониях я уже изредка такое видел. Впрочем, у меня есть и другое объяснение его внешнему виду.
— Какое же?
— Он учился в Оксфорде, верно? В колледже Всех Душ. Так вот, этот колледж пользовался репутацией места, где собираются молодые щеголи и игроки, более склонные ко всяким сомнительного рода забавам, нежели к духовному просветлению. А средоточием этих забавников в колледже Всех Душ было общество под названием «Клуб адского пламени». Это очень древнее и закрытое общество было доступно лишь для тех немногих, кто происходил из богатых семейств и отличался дурными наклонностями. У членов этого клуба был обычай посыпать лица белым пеплом наутро после их непристойных пирушек.
Он быстро взглянул на Мэтью, а затем вновь сосредоточил внимание на дороге.
— По всей видимости, они придавали этому какое-то странное псевдорелигиозное значение. Словно стирали следы греха со своих лиц или вроде того. К сожалению, они не могли обсыпать пеплом и свои сердца. Но, возможно, Джонстон просто следит за европейской модой и пытается ей подражать, хотя мне невдомек, зачем кому-либо нужно заниматься такими вещами в этой Богом забытой глуши.
Мэтью ничего не ответил, но в эту минуту он вспоминал, как в том же захудалом трактире судья настаивал, чтобы они вышли к ужину при полном параде.
— И все же это очень странно, — продолжил рассуждать Вудворд. — Если Джонстон был членом «Клуба адского пламени» — я отнюдь не утверждаю, что он им был, хотя определенные указания на этот счет есть, — зачем ему придерживаться клубных обычаев спустя годы после того, как он покинул Оксфорд? К примеру, в бытность студентом я частенько носил малиновый сюртук с зелеными кисточками на рукавах, но мне и в голову бы не пришло надеть нечто подобное в наши дни. — Он покачал головой. — Нет, скорее всего, этот Джонстон просто гонится за европейской модой. Я очень сомневаюсь, что он ходит напудренным среди бела дня, а для вечерних застолий это еще куда ни шло.
— Похоже, он не обделен умом, — сказал Мэтью. — Хотелось бы знать, почему преподаватель с оксфордским образованием согласился приехать в поселение вроде Фаунт-Ройала. Казалось бы, ему должна быть по душе жизнь в более цивилизованных условиях.
— Верно. С другой стороны, почему каждый  из них согласился жить в Фаунт-Ройале? Беря шире, почему вообще кто-либо, будучи в здравом уме, соглашается поселяться в далеких дремучих краях вроде этого? Однако они приезжают и поселяются, в противном случае сейчас не было бы ни Нью-Йорка, ни Бостона, ни Филадельфии, ни Чарльз-Тауна. Возьмем, к примеру, доктора Шилдса. Что побудило его отказаться от, вероятно, обширной и благополучной практики в городе ради мучений и тягот фронтира? Может, Бидвелл платит ему кучу денег? Или он сделал это из чувства профессионального долга? Или здесь нечто совсем другое?
Вудворд вновь поднял взгляд к небу и задержал его на ястребе, который описывал неторопливые, плавные круги под самым пологом туч, видимо высматривая на земле жертву — кролика или белку.
— Доктор Шилдс показался мне глубоко несчастным человеком, — продолжил судья, прочистив горло, которое слегка побаливало с самого утра (посему он решил по возвращении прополоскать его солевым раствором). — И он пытается утопить свои печали в роме и вине. А тут еще высокая смертность в Фаунт-Ройале, которая усугубляет его меланхолию. В общем… остается только надеяться, что доктор не слишком закладывает за воротник при исполнении своих профессиональных обязанностей.
Он снова поглядел на ястреба в вышине, который как раз в эту минуту прервал свой плавный полет и резко спикировал на добычу, и судья подумал о смерти, всегда готовой настигнуть любого из нас в этом мире смятений и катаклизмов.
За этой мыслью последовала другая, также связанная со смертью: перед его мысленным взором возникли маленькие пальцы, вцепившиеся в железное изголовье кровати. Костяшки пальцев — таких изящных, таких хрупких — побелели от этой судорожной хватки.
Вудворд крепко зажмурил глаза и вновь почти как наяву расслышал те звуки. Почти. Слышать их было невыносимо, даже на таком удалении во времени и пространстве. Из густых зарослей слева донесся пронзительный, торжествующий клекот ястреба и короткий визг какой-то мелкой зверушки.
— Сэр?
Вудворд открыл глаза. На него с беспокойством смотрел Мэтью.
— Вы в порядке, сэр?
— Да, — сказал Вудворд. — Должно быть, слегка устал, но это пройдет.
— Я могу взять вожжи, если хотите.
— В этом нет нужды. — Вудворд подхлестнул лошадей, дабы показать, что все под его контролем. — Ехать пассажиром для меня не менее утомительно. Одно хорошо: на сей раз мы хотя бы знаем, что Фаунт-Ройал уже недалеко.
— Да, сэр, — ответил Мэтью.
Чуть погодя он выудил из кармана бриджей золотую монету и начал ее разглядывать, положив на ладонь.
— Я сказал неправду мистеру Пейну, — признался он. — Насчет этой монеты. По словам Шоукомба, он нашел ее на трупе индейца… но при этом он считал, что где-то поблизости рыщет испанский шпион, который подстрекает индейцев к мятежу, одаривая их золотом.
— Что? Выходит, он ничего не говорил о пиратском кладе?
— Нет, сэр. Я это выдумал, потому что вчера за ужином обратил внимание на то, как курит Пейн. Вместо трубки он использует скрученные табачные листья, которые именуют «сигарами». Это…
— Это испанский обычай, да, — кивнул Вудворд, сужая глаза, по каковому признаку Мэтью догадался, что он заинтригован полученной информацией. — Хм… Да, теперь я понимаю причину твоей выдумки. Среди знакомых мне англичан лишь очень немногие курят таким способом. Я тоже это отметил прошлым вечером, но не счел нужным задавать вопросы. И все же не мешало бы выяснить, где и когда Пейн усвоил эту привычку.
— Именно так, сэр. Помимо того, Шоукомб предположил, что шпион может быть англичанином. По крайней мере, с виду. Но тогда шпионом может оказаться любой из жителей Фаунт-Ройала.
— Очень любопытно. Но какую цель может преследовать подобный шпион? Ах да, конечно же! — продолжил он, отвечая на собственный вопрос. — Докладывать испанцам о положении дел в Фаунт-Ройале. Который в будущем, увы, рискует быть переименованным в Блажь Бидвелла. Но какая роль во всем этом отведена индейцам, подкупаемым испанским золотом?
Мэтью ранее уже задавался этим вопросом, и ему кое-что пришло в голову. И сейчас он, как всегда в таких случаях, не замедлил высказать свое мнение.
— По задумке Бидвелла, Фаунт-Ройал среди прочего должен стать укрепленным форпостом для наблюдения за испанской Флоридой. Хотя не исключено, что испанцы сейчас намного ближе к нам, чем собственно Флорида.
— Ты хочешь сказать, что они могут быть расквартированы в индейских селениях?
Мэтью кивнул:
— Возможно, лишь небольшой экспедиционный отряд. А если и не в самих селениях, то достаточно близко, чтобы подарками переманивать индейцев на свою сторону.
Эта мысль так потрясла Вудворда, что он машинально натянул вожжи, и лошади почти остановились.
— Боже мой! — простонал он. — Если это правда, если в этом есть хоть малая толика правды, нам следует поскорее предупредить Бидвелла! Если испанцы сумеют натравить на Фаунт-Ройал краснокожих, они легко сотрут с лица земли все поселение!
— Все верно, сэр, однако, мне кажется, нам пока не стоит тревожить мистера Бидвелла по этому поводу.
— Почему? Разве ему не следует это знать?
— Несомненно, следует, — спокойно согласился Мэтью. — Но сейчас мы с вами лишь строим догадки. И пусть они до поры таковыми останутся, пока мы не найдем хоть какие-то доказательства.
— Ты не считаешь монету достаточным доказательством?
— Нет, не считаю. Как сказал мистер Пейн, одна монета — еще не клад. И она не доказывает то, что в этих лесах стоят лагерем испанские солдаты. Но если намек на это случайно сорвется с уст мистера Бидвелла и достигнет ушей местных жителей — Фаунт-Ройалу, считайте, конец.
— Значит, ты предлагаешь бездействовать? — спросил Вудворд с заметным раздражением.
— Я предлагаю наблюдать и прислушиваться, — сказал Мэтью. — Осторожно наводить справки и — насколько удастся — отслеживать действия мистера Пейна. Если в поселке действительно есть шпион, ему нет смысла что-то предпринимать, пока не будет завершен этот ведьмовской процесс. В конце концов, раз уж сам Сатана разгуливает по их полям, Фаунт-Ройал вполне может зачахнуть и сгинуть без посторонней помощи.
— Но это уже ни в какие ворота! — возмущенно фыркнул судья. — Ты высказываешь такие тревожные догадки, но сам ничего не желаешь предпринимать!
— Сейчас еще не настало время для действий. Кроме того, сэр, мне кажется, более срочным для нас обоих сейчас является дело Рейчел Ховарт.
Вудворд начал было что-то отвечать, но так и не договорил. Колеса фургона продолжали месить грязь, лошади продвигались вперед медленным, но ровным шагом. Поразмыслив, Вудворд еще раз прочистил горло.
— Да, Рейчел Ховарт, — произнес он. — Не могу сказать, что с радостью предвкушаю наше завтрашнее знакомство. Что ты думаешь об истории Гаррика?
— Она очень странная.
— Это слишком мягко сказано, на мой взгляд. Не припоминаю, чтобы когда-либо слышал что-то подобное. Хотя чего там припоминать — наверняка не слышал. Но насколько мы можем ему доверять?
— Сам он в это верит, если только он не искуснейший из всех известных мне притворщиков.
— Стало быть, он действительно видел кого-то или что-то за тем амбаром? Но этот описанный им акт… Как, во имя всего святого, может женщина поступать таким образом?!
— Как раз в этой ситуации ничего святого нет, — напомнил ему Мэтью.
— Нет. Конечно же, нет. Два убийства. То, что в первом случае жертвой стал священник, вполне объяснимо. Дьявольские силы первым делом стремятся уничтожить того, кто способен поднять против них меч Господень.
— Тут вы правы, сэр. Жаль только, что в данном случае меч Сатаны оказался более эффективным оружием.
— Я бы на твоем месте воздержался от подобных богохульств, пока тебя громом и молнией не вызвали в суд наивысшей инстанции, — предостерег его Вудворд.
Мэтью погрузился в созерцание густых и сырых зарослей по сторонам дороги, но мысли его обратились к другим вещам, а именно: к поискам истины в этой истории с ведьмой. Это была кощунственная мысль — и он знал, что рискует из-за нее подвергнуться вечному проклятию, — но порой он все же сомневался в том, что этим земным царством неистовства и ярости действительно правит Господь Бог. Мэтью не хуже прочих мог петь гимны и бормотать заученные фразы в строгой обстановке воскресных служб, большей частью состоявших из молитвенных потуг священника, который пять или шесть часов подряд умолял Иегову проявить милосердие к своему ущербному, изувеченному Творению. Но за всю свою жизнь Мэтью видел очень мало реальных свидетельств дел Божьих, зато частенько натыкался на деяния, к которым вполне мог приложить руку Дьявол. Петь хвалу Господу совсем не трудно, когда ты носишь чистую белую рубашку и ешь с фарфоровых тарелок, но гораздо труднее, когда ты лежишь на грязном тюфяке в спальне сиротского приюта и прислушиваешься к воплям мальчика, после полуночи вызванного в покои директора.

Порой ему снились мать и отец. Не часто, но все же снились. В этих снах он видел две фигуры и сознавал, что это его родители, но никогда не мог отчетливо разглядеть их лица. Слишком густыми были тени. Впрочем, он вряд ли узнал бы их, даже разглядев, поскольку его мама умерла от заражения крови, когда ему было всего три года, а его отец — немногословный трудяга-пахарь в колонии Массачусетс, которому было очень нелегко в одиночку растить сына, — скончался от удара лошадиным копытом по черепу, когда Мэтью шел шестой год. И тем же самым ударом копыта Мэтью был отправлен в скитания, которые сформировали и закалили его характер. Первой остановкой на этом пути была убогая хижина его дяди и тети, разводивших свиней на острове Манхэттен. Но поскольку они оба постоянно пребывали в отупело-пьяном состоянии, а двое их детей-недоумков восьми и девяти лет видели в Мэтью лишь объект для издевательств — включавших регулярные полеты в большую кучу свиного навоза рядом с домом, — Мэтью по достижении семилетнего возраста тайком залез в ехавший на юг воз с сеном, зарылся поглубже и таким образом оставил позади любящие объятия своих ближайших родичей.
Далее были почти четыре месяца прозябания в порту Нью-Йорка, где он спутался с шайкой оборванцев, которые то просили милостыню у купцов и лавочников, то воровали у них же, принуждаемые к тому нестерпимыми муками голода. Мэтью узнал, каково это: драться за жалкие крохи черствого хлеба и потом чувствовать себя кумом королю, если выйдешь из битвы с расквашенным носом, но зато с чем-нибудь съедобным, зажатым в кулаке. Этот эпизод его жизни закончился, когда один из портовых торговцев призвал констебля к действию и представители закона оцепили выброшенное на берег судно, которое служило убежищем Мэтью и остальным мальчишкам. Их поймали сетями и связали, как неких брыкающихся, плюющихся, испуганных и злобных зверенышей — кем они, собственно, и являлись.
А затем большой черный фургон повез их всех — по-прежнему связанных, да еще и с заткнутыми ртами, дабы сдержать потоки грязных ругательств, которым они научились у торгашей, — по грунтовым улицам города. Четыре лошади тянули груз сопливых преступников, возница знай себе щелкал кнутом, а его напарник звоном колокольчика разгонял с дороги зевак. Фургон остановился перед зданием, кирпичная кладка которого была черна, как сажа, и блестела под дождем подобно коже припавшего к земле хищного желтоглазого ящера. Мэтью и других оборвышей без лишних церемоний вытащили из фургона и погнали через железные ворота внутрь здания. Он навсегда запомнил жуткий лязг этих ворот с накидным засовом, закрывающихся за его спиной. Потом, пройдя под аркой через еще одну дверь в холл, он очутился в неласковых объятиях Сент-Джонского приюта для мальчиков.
Первый день Мэтью в этой обители ужаса начался с пыток: его отскребли от грязи с помощью жесткого мыла, погрузили в жалящий кожу раствор для выведения вшей и блох, остригли наголо, а затем обрезали ему ногти и почистили зубы. Все это проделывали старшие воспитанники — именуемые здесь просто «старичками», как он узнал впоследствии, — под надзором всевидящего «командира» по имени Гаррисон, парня лет семнадцати с усохшей левой рукой. В конце концов, облаченный в серую хламиду с жестким воротником и тупоносые пуританские башмаки, Мэтью был препровожден в комнату, где его поджидал, сидя за столом, пожилой мужчина с пронзительными голубыми глазами и венчиком седых волос. На столе красовались гусиное перо, гроссбух и чернильница.
Их оставили наедине. Мэтью окинул взглядом комнату, отметив среди прочего полки с книгами и выходящее на улицу окно. Затем он по голому деревянному полу прямиком направился к окну и устремил взгляд наружу, в сумеречный свет. Сквозь дымку вдали проступали мачты кораблей, стоявших в гавани. Само окно было необычным: оно состояло из девяти квадратных частей, разделенных металлическими рамками. Ставни были открыты, но когда Мэтью потянулся к знакомому миру по ту сторону окна, рука вдруг наткнулась на какую-то преграду. Он приложил ладонь к одному из квадратов, надавил посильнее, но невидимая поверхность не поддавалась. Внешний мир был открыт взору, ставни распахнуты, но некая таинственная сила не позволяла ему высунуть руку наружу.
— Это называется «стекло», — негромко произнес сидевший за столом мужчина.
Мэтью приложил к окну вторую ладонь и всеми пальцами ощутил сопротивление этой новой для него магии. Сердце забилось учащенно, когда он понял, что имеет дело с чем-то, превосходящим его понимание. Как окно может быть открытым и в то же время закрытым?
— У тебя есть имя? — спросил мужчина.
Мэтью не удосужился ответить. Он был целиком поглощен исследованием загадочного окна.
— Я — директор Стаунтон, — сообщил мужчина, не повышая голоса. — Ты можешь сказать, сколько тебе лет?
Мэтью подался вперед, и кончик его носа расплющился о незримую поверхность, по которой мутным пятном расплылось его дыхание.
— Надо думать, тебе в жизни пришлось несладко, — продолжил мужчина. — Может, расскажешь мне об этом?
Между тем пальцы Мэтью вновь занялись делом, щупая и нажимая, а его детский лоб рассекли задумчивые складки.
— Где твои родители? — спросил Стаунтон.
— Умерли, — ответил Мэтью, хотя, вообще-то, отвечать не собирался.
— А какая у вашей семьи фамилия?
Мэтью постучал по окну костяшками пальцев.
— Как получилась такая диковина? — спросил он.
Стаунтон помолчал, склонив голову набок. Затем протянул худую руку в старческих пятнах, взял со стола перед собой очки и водрузил их на нос.
— Такие вещи делает стекольщик.
— Стекольщик? А это что такое?
— Это человек, который занимается изготовлением стекла и потом вставляет его в свинцовые рамы.
Мэтью встряхнул головой, все еще не понимая.
— Этот вид ремесла появился в наших колониях совсем недавно, — пояснил Стаунтон. — Тебя он интересует?
— Отродясь не видал ничего эдакого. Окно как бы открыто, но и закрыто притом.
— Да, пожалуй, можно сказать и так. — Директор слегка улыбнулся, что смягчило черты его худого лица. — А ты не лишен любознательности, верно?
— Я лишен всего вообще, — сурово и твердо заявил Мэтью. — Налетели эти сучары и лишили нас всего. Обобрали подчистую.
— За сегодняшний день я повидал шестерых из вашего племени. И ты первый из всех, кто проявил интерес к окну. Так что, я думаю, любознательность у тебя есть.
Мэтью пожал плечами. Затем, ощутив давление в мочевом пузыре, задрал подол своей хламиды и помочился на ближайшую стену.
— Я вижу, ты привык вести себя как животное. Теперь придется отвыкать от некоторых вещей. Облегчаться надлежит в горшок — и в уединении, как положено джентльмену, — иначе ты получишь два удара розгами от нашего мастера наказаний. Сквернословие также карается двумя ударами. — Голос директора зазвучал весомо, а глаза за стеклами очков посуровели. — Поскольку ты здесь новичок, я оставлю это первое проявление дурных привычек без последствий, но за собой ты все уберешь, разумеется. Если же ты проделаешь нечто подобное еще раз, я лично прослежу, чтобы тебя выпороли должным образом, а наш мастер наказаний — можешь мне поверить, сынок, — очень хорошо знает свое дело. Ты меня понял?
Мэтью собрался было вновь пожать плечами, отвергая претензии старика, но ощутил на себе его грозный взгляд и смекнул, что ему это может больно аукнуться. Посему он ответил кивком, а потом отвернулся от директора и вновь сосредоточил внимание на окне. Он провел по стеклу пальцами, нащупав незримые неровности.
— Сколько тебе лет? — спросил Стаунтон. — Семь? Восемь?
— Между тем и тем, — сказал Мэтью.
— Ты умеешь читать и писать?
— Малость кумекаю в числах. Десять пальцев на руках и десять на ногах. Вместе выходит двадцать. Вдвое против того будет сорок. А ежели еще удвоить, это будет…
Тут он задумался. В свое время отец учил его основам счета, а пройти весь алфавит им помешал злополучный удар копытом по черепу.
— …Будет сорок и сорок, — закончил он. — И еще я знаю буквы: эй-би-си-ди-и-эф-джи-эйч-ай-джей-эн-эл-оу-пи-кей…
— Не так уж и плохо для начала. Твои родители дали тебе имя, надо полагать?
Мэтью не спешил с ответом. Ему казалось, что, сообщив свое имя директору, он даст ему некую власть над собой, а к такому обороту Мэтью готов не был.
— А это окно, — спросил он, — дождик пропускает или как?
— Не пропускает. В ветреные дни оно впускает сюда солнце, но задерживает ветер. Так что у меня достаточно света для чтения, но можно не опасаться, что мои бумаги сдует со стола.
— Раздери меня чертяка! — восхитился Мэтью. — Каких только штукенций люди не измыслят!
— Следи за языком, дружок, — предупредил Стаунтон, но не без нотки веселья в голосе. — Еще одно чертыханье, и ты близко познакомишься с розгами. Постарайся усвоить и запомнить следующее: лично я хочу быть твоим другом, но только от тебя зависит, станем мы дружить или конфликтовать — то есть враждовать. В этом приюте шестьдесят восемь мальчиков в возрасте от семи до семнадцати лет. У меня нет времени и сил нянчиться с вами всеми, но я строго слежу за тем, чтобы сквернословие и прочие дурные поступки не оставались безнаказанными. Чего не излечат розги, то долечит окунание в бочку. — Он сделал паузу, дабы сказанное успело достигнуть самых глубин сознания Мэтью. — Тебе будут давать уроки, чтобы ты получал знания, и посильную работу, чтобы не бездельничал. Ты должен освоить навыки чтения и письма, а также основные арифметические действия. По воскресеньям будешь ходить в церковь и читать Священное Писание. И ты будешь вести себя, как подобает юному джентльмену. При всем при том… — добавил Стаунтон, смягчая тон, — здесь не тюрьма, а я не надзиратель. Главная цель этого заведения — подготовить тебя к выходу отсюда.
— Когда? — спросил Мэтью.
— В свое время, и не ранее того. — Стаунтон макнул перо в чернильницу и занес его над гроссбухом. — А теперь я хотел бы узнать твое имя.
Внимание Мэтью сразу же переключилось на окно.
— Хотел бы я взглянуть, как они его делают, — сказал он. — Но это жуть как сложно, да ведь?
— Не так уж и сложно. — Стаунтон несколько секунд смотрел на мальчика, прежде чем продолжить. — Давай заключим с тобой сделку, сынок. Стекольная мастерская находится неподалеку. Ты сейчас назовешь свое имя и немного расскажешь о себе, и тогда — если тебя это действительно интересует — я попрошу стекольщика прийти сюда и рассказать нам о своем ремесле. Как тебе такой обмен? Удовлетворяет?
Мэтью задумался, понимая, что этот человек предложил нечто для него важное, как важен огонь для свечи: знания.
— Вдов-ли-творяет, — кивнув, повторил он последнее слово. — Меня зовут Мэтью Корбетт. С двумя «тэ».
Директор Стаунтон вписал его имя в гроссбух мелким аккуратным почерком, и с той самой минуты жизнь Мэтью Корбетта сошла с кривой дорожки, по которой она катилась дотоле.
Книги и терпеливое поощрение сделали свое дело, тем более что Мэтью проявил себя очень способным учеником. Стаунтон сдержал слово и пригласил стекольщика, который поведал собравшимся мальчикам о своем ремесле. Этот визит имел такой успех, что за ним последовали встречи с сапожником, парусным мастером, кузнецом и представителями других достойных профессий, жившими по ту сторону приютских стен. Как ревностный христианин (он был священником до получения должности директора приюта), Стаунтон отличался скрупулезной честностью, но при этом ставил перед своими питомцами высокие цели и многого от них требовал. Близкого знакомства с розгами Мэтью не избежал, но несколько таких случаев успешно излечили его от сквернословия и в целом благотворно сказались на его манерах. Быстрые успехи Мэтью в чтении и письме так впечатлили Стаунтона, что спустя год он решил обучать его латыни — честь, каковой, помимо него, были удостоены только двое воспитанников приюта. Одновременно это дало ему ключ к содержанию множества латинских книг из библиотеки Стаунтона. Через два года усердного штудирования латыни — наряду с английским и арифметикой — Мэтью оставил далеко позади всех прочих учеников благодаря исключительной сметливости и умению всецело сосредотачиваться на конкретном предмете.
Жилось ему в целом неплохо. Каждый день он выполнял возложенные на него работы по хозяйству, после чего возвращался к своим занятиям со страстью, граничившей с религиозной одержимостью. Некоторые из мальчиков, попавших в приют вместе с ним, покинули это заведение, чтобы стать учениками ремесленников, а их место занимали новые сироты, но Мэтью оставался здесь, как одинокая недвижная звезда на небосводе, направляя свой свет исключительно на прояснение бесчисленных вопросов, занимавших его ум. Когда Мэтью исполнилось двенадцать, Стаунтон — у которого на шестьдесят четвертом году жизни начал развиваться паралич — стал обучать его французскому, отчасти потому, что находил этот язык достойным восхищения, а отчасти с целью дальнейшего поощрения его тяги к интеллектуальным занятиям.
Дисциплина мысли и контроль над действием — таковым отныне было жизненное кредо Мэтью Корбетта. Когда остальные воспитанники тешились играми вроде слайд-гроута или викета, Мэтью чаще всего можно было застать за изучением латинского трактата по астрономии или за переписыванием какого-нибудь французского текста ради улучшения своего почерка. Его зацикленность на учебе — а по сути, неспособность обуздать аппетиты собственного разума — начала беспокоить директора Стаунтона, которому даже пришлось ограничить Мэтью доступ в библиотеку, тем самым понуждая его к участию в играх и состязаниях на свежем воздухе. И все равно он держался особняком, сторонясь других ребят. Он рос долговязым, нескладным и плохо приспособленным к тем буйным развлечениям, которым предавались его однокашники, так что даже в их толпе он был одинок.
Вскоре после четырнадцатого дня рождения Мэтью директор Стаунтон потряс мальчиков и персонал приюта неожиданным заявлением. Ему во сне явился Иисус Христос в сияющих белых одеждах и сообщил, что все его дела в этом месте завершены и осталось лишь одно, последнее задание: он должен отправиться на Запад, в дикие земли фронтира, и там нести Спасение Господне язычникам-индейцам. Видение было столь явственным и убедительным, что Стаунтон ни на миг не усомнился в его истинности; для него это был зов свыше, следуя коему он обеспечивал себе попадание в Царство Небесное.
Перед своим отъездом — в возрасте шестидесяти шести лет, уже наполовину парализованный — директор Стаунтон передал приюту свою личную библиотеку, а также бо́льшую часть денег, накопленных им за тридцать лет службы. Мэтью он отдельно вручил коробочку, обернутую простой белой бумагой, и наказал открыть ее не ранее, чем он покинет приют. На следующее утро директор Стаунтон пожелал каждому из воспитанников удачи и преуспеяния в жизни, погрузился в фургон, взял в руки бразды своей судьбы и — с одной лишь Библией в качестве щита и спутника — отправился на пристань к парому, который должен был перевезти его через Гудзон в его персональную обетованную землю.
Уединившись в часовне приюта, Мэтью развернул бумагу и открыл коробочку. Внутри оказалась стеклянная пластинка размером с ладонь, специально изготовленная для него стекольщиком. Мэтью понял, что означал этот дар директора Стаунтона: ничем не замутненное видение окружающего мира.
А недолгое время спустя приют обрел нового директора по имени Эбен Осли. На взгляд Мэтью, это был пузатый и толстомордый сгусток скверны в ее чистейшем виде. Первым делом Осли уволил весь персонал Стаунтона и заменил его своей бандой отъявленных мерзавцев. Розги теперь шли в ход намного чаще прежнего, а окунание в бочку стало рутинной процедурой, применявшейся даже при самых ничтожных провинностях. Порки превратились в избиения, а по ночам, когда гасили свет в спальнях, Осли частенько забирал кого-нибудь из младших мальчиков в свои покои, где творились такие неописуемые гнусности, что один из этих бедолаг, терзаемый стыдом и унижением, в конце концов повесился на колокольне приютской часовни.
По счастью, Мэтью был уже не настолько юн, чтобы привлечь внимание Осли. Тот оставил его в покое, и Мэтью глубже прежнего погрузился в учебу. Новому директору было чуждо пристрастие Стаунтона к чистоте и порядку, и вскоре приют уподобился свинарнику, а крысы обнаглели до того, что за ужином таскали еду прямо из тарелок. Периодически кто-нибудь из мальчиков решался на побег; тех, кто был пойман и возвращен, подвергали жестокой порке и морили голодом. Некоторые умерли и были похоронены в небрежно сколоченных ящиках на кладбище рядом с часовней. Мэтью проводил время за чтением книг, совершенствовался в латыни и французском; но в глубине души он дал себе клятву рано или поздно, тем или иным способом добиться того, чтобы жернова правосудия стерли Эбена Осли в порошок, как какую-нибудь гнилушку.
И вот однажды — в середине пятнадцатого года его жизни — к ним прибыл незнакомец с намерением найти толкового юнца, чтобы обучить его секретарскому делу. По такому случаю были отобраны пятеро самых образованных старших учеников; их выстроили во дворе, и приезжий двинулся вдоль строя, поочередно расспрашивая каждого. Но когда он подошел к Мэтью, первый вопрос был задан мальчиком:
— Сэр, могу я осведомиться о вашей профессии?
— Я мировой судья, — сказал Айзек Вудворд, и Мэтью быстро взглянул на Осли, стоявшего рядом с натянутой улыбочкой на губах и холодным безразличием во взоре.
— Расскажите о себе, молодой человек, — обратился к нему Вудворд.
Настало время покинуть приют. Мэтью понял это отчетливо. Пора было расширять горизонты — но даже там, во внешнем мире, он никогда не потеряет из виду это место и не забудет того, чему здесь научился. Он прямо посмотрел в лицо судье, в его тронутые печалью глаза, и произнес:
— Мое прошлое вряд ли будет вам интересно, сэр. Насколько понимаю, вам важно знать, смогу ли я быть вам полезен в настоящем и в будущем. Что касается этого: я могу говорить и писать на латыни. Я также неплохо владею французским. Я ничего не смыслю в судопроизводстве, но я быстро учусь. Почерк у меня разборчивый, память и внимание в порядке, вредных привычек практически нет…
— Не считая раздутого самомнения и чувства, будто он слишком велик для своих штанов, — прервал его Осли.
— Разумеется, наш директор предпочитает штанишки размером поменьше, — парировал Мэтью, по-прежнему глядя в глаза Вудворду. Он скорее ощутил, чем увидел, как Осли застыл на месте, едва сдерживая вспышку ярости; один из стоявших рядом юнцов успел подавить смешок, который мог бы стать для него роковым. — Как я уже сказал, у меня практически нет вредных привычек. Я могу быстро освоить все, что мне положено знать по должности, и секретарь из меня выйдет очень даже дельный. Так вы заберете меня отсюда, сэр?
— Этот мальчишка ни на что не годен! — вновь заговорил Осли. — Он скандалист и лжец! Пшел вон отсюда, Корбетт!
— Секундочку, — промолвил мировой судья. — Если он ни на что не годен, почему вы тогда включили его в число претендентов?
Лунообразное лицо Осли побагровело.
— Ну… потому что… видите ли, я…
— Я бы хотел взглянуть на образец твоего почерка, — обратился Вудворд к мальчику. — Напиши-ка мне… скажем… «Отче наш». На латыни, раз уж ты такой ученый. — Он повернулся к Осли. — Это можно устроить?
— Да, сэр. У меня в кабинете найдутся перо и бумага.
Директор бросил на Мэтью взгляд — который, будь он кинжалом, вонзился бы ему меж глаз по самую рукоятку, — после чего распустил остальных юнцов и направился к своему кабинету.
Когда по результатам испытания мировой судья убедился в том, что Мэтью может быть ценным помощником, они подписали документ о его передаче под опеку мирового судьи, после чего Вудворд заявил, что у него есть еще дела в других местах и что он вернется за мальчиком на следующее утро.
— Я рассчитываю найти этого молодого человека в добром здравии, — сказал Вудворд директору. — Отныне он мой подопечный, и я буду чрезвычайно недоволен, если этой ночью он пострадает в результате какого-нибудь несчастного случая.
— Вам не о чем беспокоиться, сэр, — натянутым тоном ответил Осли. — Однако мне потребуется плата в размере одной гинеи за то, что я предоставляю ему кров и стол вплоть до вашего возвращения. Ведь он теперь уже на вашем попечении.
— Резонно.
И полновесная золотая гинея — равная двадцати одному шиллингу, что было непомерно высокой платой за такую услугу, — перекочевала из кошелька Вудворда в протянутую ладонь Осли. Так было заключено соглашение, и такой ценой была куплена безопасность Мэтью.
Тем не менее за ужином в столовую нагрянул один из брутальных прислужников Осли. В наступившей тишине он прямиком направился к Мэтью и сцапал его за плечо.
— Идем со мной, — сказал он, и Мэтью ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
Осли сидел за столом в директорском кабинете, где в лучшие времена сиживал Стаунтон. Помещение было замусорено, а оконные стекла покрылись слоем копоти. Осли раскурил длинную трубку от огонька свечи и сказал своему клеврету:
— Оставь нас.
Когда тот удалился, Осли молча продолжал курить, развалившись в кресле и буравя Мэтью темными глазками.
— Мой ужин остывает, — первым заговорил Мэтью, уже одним этим напрашиваясь на розги.
— Ты считаешь себя чертовски умным, да? — Осли затянулся и выпустил дым из ноздрей. — Прямо-таки умник из умников. Но ты далеко не так умен, как тебе кажется.
— Я должен вам ответить, сэр, или вы хотите, чтобы я молчал?
— Молчи. Стой там и слушай. Ты думаешь, что, перейдя под опеку судьи, ты сможешь мне как-то навредить, верно? Может, ты рассчитываешь обратить его внимание на некоторые из моих поступков?
— Сэр, — произнес Мэтью, — могу я порекомендовать вам хороший трактат о логике для чтения перед сном?
— Логика? А это здесь при чем?
— Вы сначала приказали мне молчать, а потом стали задавать вопросы, требующие моего ответа.
— Закрой рот, мелкий недоносок! — Осли в гневе вскочил на ноги. — И хорошенько запомни то, что я сейчас скажу! Моя должность дает мне всю полноту власти в пределах этого учреждения, и я волен управлять им так, как сочту нужным! В том числе поддерживать порядок и назначать наказания, как сочту нужным!
Осознав, что вот-вот потеряет контроль над собой, Осли снова сел в кресло и уставился на Мэтью сквозь клубы сизого табачного дыма.
— Никто не сможет доказать, что я пренебрегал своими обязанностями либо проявлял излишнее рвение, применяя свои методы, — продолжил он уже без надрыва. — Не сможет по одной простой причине: потому что этого не было. Мои действия, все вместе и каждое по отдельности, были всегда направлены на благо моих питомцев. Ты с этим согласен или нет?
— Полагаю, вы сейчас хотите, чтобы я заговорил?
— Говори.
— Меня не так уж сильно коробят ваши методы наказания, хотя должен отметить нездоровую радость, с какой применяются некоторые из них, — сказал Мэтью. — Но я не могу смириться с другими методами, которые вы используете после того, как в спальнях гасят свет.
— О каких именно методах ты говоришь? О моих воспитательных беседах со своенравными, упрямыми мальчишками, чьи выходки представляют опасность для окружающих? О моих попытках приструнить этих упрямцев и наставить их на правильный путь? Ты это имел в виду?
— Думаю, вы прекрасно поняли, что я имел в виду, сэр.
Осли коротко и грубо хохотнул:
— Ты ничего толком не знаешь. Видел ли ты своими глазами что-нибудь предосудительное? Нет. Ты, конечно, мог наслушаться всяких россказней. Просто вы все терпеть меня не можете. В этом вся причина. Вы меня не выносите, потому что я ваш хозяин, а дикие псы не выносят ошейника. И сейчас ты вообразил себя великим умником и надеешься создать мне проблемы, используя этого балабола в черной мантии. Но я скажу тебе, почему ты этого не сделаешь.
Мэтью пришлось ждать, пока директор вновь набьет свою трубку и, примяв табак пальцем, раскурит ее с нарочитой медлительностью.
— Твои обвинения, — язвительно продолжил Осли, — будет очень трудно подтвердить. Как я уже сказал, моя должность дает мне абсолютную власть. Да, я применял довольно суровые наказания. Возможно, слишком суровые. И вероятно, именно поэтому тебе вздумалось меня оклеветать. А как насчет других воспитанников? То-то и оно… Мне нравится моя должность, молодой человек, и я намерен оставаться здесь еще много лет. Если ты завтра покинешь приют, это еще не значит, что остальные — твои друзья, среди которых ты вырос, — тоже вскоре выйдут отсюда. И твои действия могут сильно осложнить их дальнейшую жизнь в этих стенах.
Он сделал затяжку, задрал голову и выпустил струю дыма в потолок.
— Здесь так много младших мальчиков, — сказал он. — Тех, кто гораздо младше тебя. А ты знаешь, сколько больниц и церквей хотят пристроить сирот у нас? Дня не проходит, чтобы я не получал запроса о наличии свободных коек. Очень многим мне приходится отказывать. Так что приток новичков будет всегда, можешь не сомневаться. — Он с холодной усмешкой взглянул на Мэтью. — Хочешь, дам тебе совет?
Мэтью промолчал.
— Считай себя везунчиком, — продолжил Осли. — Твое образование будет продолжаться уже в большом мире. Постарайся стать незаменимым помощником для мирового судьи, живи долго и счастливо себе на радость и другим на пользу.
Тут он поднял толстый палец, призывая Мэтью к вниманию.
— И никогда-никогда не затевай войну, в которой у тебя нет шансов на победу. Ты хорошо меня понял?
Мэтью медлил с ответом. Его мозг работал в полную силу, рассматривая эту проблему под разными углами и в различных плоскостях, представляя ее схематически и в разрезе, поворачивая ее так и эдак, встряхивая ее в надежде, что какой-нибудь гвоздик расшатается в гнезде, растягивая ее цепью в попытке отыскать хоть одно ржавое звено, которое можно будет сломать.
— Ты хорошо меня понял? — с нажимом повторил Осли.
У Мэтью под рукой был лишь один ответ. По крайней мере, в ту минуту.
— Да, — произнес он предельно спокойным тоном.
— Отлично. Можешь идти доедать свой ужин.
Мэтью покинул директорский кабинет и вернулся в столовую; ужин, разумеется, остыл и показался ему совершенно безвкусным. Той ночью в спальне он загодя попрощался с друзьями и залез в свою постель на втором ярусе, но так и не смог уснуть. То, что должно было стать поводом для радости, обернулось долгими раздумьями с немалой примесью сожаления. Рассвет застал его уже одетым и сидящим в ожидании. Вскоре зазвенел колокольчик у главных ворот, и в спальню явился приютский работник, чтобы отвести его во двор к судье Вудворду.
Когда экипаж судьи тронулся, Мэтью окинул взглядом здание и заметил Осли, наблюдающего за их отъездом из окна своего кабинета. Мэтью почувствовал себя так, будто к его горлу приставили острие кинжала. Он отвел взгляд от директорского окна и вместо этого уставился на свои крепко сцепленные руки.
— Неважно выглядите, молодой человек, — сказал судья. — Вас что-то тревожит?
— Да, сэр, — был вынужден признать Мэтью.
Пока колеса экипажа крутились, увозя его все дальше от приюта, он думал о директоре у окна, об оставленных позади сиротах и о жестоких карах, которые мог обрушить на них Осли. «Я намерен оставаться здесь еще много лет», — сказал он. Что ж, в таком случае Мэтью всегда будет знать, где его найти.
— Не хочешь поговорить об этом? — спросил Вудворд.
— Нет, сэр. Это моя проблема, и ничья более. И я найду способ ее решить. Я его найду.

— Что?
Мэтью посмотрел судье в лицо. На Вудворде больше не было парика и треуголки, и он заметно состарился с того дня, когда увез Мэтью из сиротского приюта. Сквозь густые ветви придорожных деревьев пробивался мелкий дождь; дымка от испарений висела над слякотной поверхностью дороги, по которой катил их фургон. Впереди виднелся другой фургон, управляемый Пейном.
— Ты что-то сказал, Мэтью? — спросил судья.
Должно быть, он произнес: «Я его найду».
Мэтью потребовалось еще несколько секунд, чтобы окончательно вернуться из своих воспоминаний в настоящее время.
— Кажется, я размышлял вслух, — сказал он и до конца пути больше не произнес ни слова.
Но вот из дымки впереди показалась частокольная ограда Фаунт-Ройала. Дозорный на вышке ударил в колокол, ворота распахнулись, и они въехали в ведьмовской город.

Глава седьмая

Утро выдалось пасмурным и прохладным, солнце маячило еле заметным бледным пятном на восточном горизонте. Из окна своей комнаты на задней стороне дома Мэтью видел конюшню Бидвелла, дощатые хибарки рабов рядом с ней, дозорную вышку и сосновый лес, простиравшийся вплоть до прибрежных болот. Вид не вдохновляющий, что и говорить. Его кости ныли от вездесущей сырости; выспаться толком не удалось по вине одного-единственного москита, ухитрившегося проникнуть за сетчатый полог кровати. Так или иначе, этот важный день настал, и все чувства Мэтью были обострены до предела.
Он зажег свечу, поскольку сумрак за окном никак не желал рассеиваться, и побрился, пользуясь опасной бритвой, мылом и тазиком с водой, который был оставлен служанкой в коридоре перед его дверью. Затем надел черные бриджи, белые чулки и кремовую рубашку из скромного гардероба, предоставленного ему Бидвеллом. Он уже задувал свечу, когда в дверь постучали.
— Завтрак на столе, сэр, — раздался голос миссис Неттлз.
— Я иду.
Он открыл дверь и очутился перед внушительной особой с квадратным подбородком, облаченной во все черное. Она держала в руке лампу, желтый свет которой вкупе с игрой теней делал ее и без того суровый облик едва ли не зловещим.
— Судья проснулся?
— Он уже внизу, — ответила миссис Неттлз. Ее намасленные волосы были зачесаны назад и так туго стянуты на затылке, что даже смотреть на это было больно. — Ждут только вас, чтобы прочесть молитву.
— Хорошо.
Мэтью закрыл дверь и последовал по коридору за экономкой. Половицы поскрипывали под ее весом. Но на подходе к лестнице женщина остановилась так внезапно, что Мэтью чуть на нее не наткнулся. Она развернулась и подняла лампу, осветив его лицо.
— В чем дело? — спросил он.
— Могу я говорить начистоту, сэр? — Она приглушила голос. — Обещайте никому не проболтаться о том, что я скажу.
Мэтью попытался разглядеть выражение ее лица, но ему в глаза бил свет от близко поднесенной лампы. Он молча кивнул.
— Это опасный день, — произнесла она почти шепотом. — Вы и судья сейчас в большой опасности.
— Какого же рода эта опасность?
— Вы оба можете увязнуть в богопротивной лжи. Вы кажетесь разумным молодым человеком, но вы не понимаете этот город и то, что здесь творится. Со временем поймете, если только ваш ум не будет отравлен.
— Кем отравлен? Ведьмой?
— Ведьмой … — повторила она с неприкрытой горечью. — Нет, я не о Рейчел Ховарт. Что бы вам о ней ни наболтали и как бы вы к ней ни относились, она вам не враг. Она жертва, молодой человек. Я даже скажу больше: она нуждается в вашей помощи.
— Как это понимать?
— Им не терпится ее повесить, — прошептала миссис Неттлз. — Будь их воля, они бы вздернули ее уже этим утром. Но она не заслуживает петли. Что ей нужно, так это заступник, готовый любой ценой докопаться до правды. Способный доказать ее невиновность, когда все вокруг будут против нее.
— Мадам, я всего лишь секретарь судьи. Не в моих силах…
— Вы здесь единственный, в ком есть  такая сила, — прервала она. — Судья всегда ведет прямую борозду, уж таковский он человек, верно? Да вот только здешнее поле — кривее некуда.
— Значит, вы уверены в том, что мадам Ховарт не ведьма? Хотя ее муж был убит самым жестоким образом, в ее доме нашли ритуальных кукол, а сама она не может произнести вслух «Отче наш» и носит на теле отметины Дьявола?
— Здесь повсюду сплошная ложь. Вы же вроде как ученый человек: неужто вы верите в колдовство?
— Книги по демонологии приводят убедительные обоснования, — сказал Мэтью.
— Да в топку книги! Сами-то вы в это верите?
Мэтью озадачился: такой вопрос ему еще никто не задавал. Разумеется, он знал о ведьмовском процессе в Салеме, состоявшемся всего-то семь лет назад. Он читал «Достопамятные случаи» Коттона Мэзера и труд Ричарда Бакстера «О несомненном существовании мира духов», где колдовство и одержимость демонами принимались за непреложные факты. Но он также был знаком с «Демонстрациями мнимого ведьмовства» Джона Уэбстера и «Прениями по вопросам ведьмовства» Джона Уэгстаффа, в каковых сочинениях утверждалось, что все случаи «ведьмовства» были либо заведомым обманом, либо проявлением безумия и таких «ведьм» следовало отправлять не на виселицу, а в лечебницу для душевнобольных. Между этими двумя полюсами и колебалось собственное мнение Мэтью.
— Даже не знаю, — ответил он.
— Так вот что я вам скажу. Сатана и вправду бродит по Фаунт-Ройалу, но Рейчел Ховарт не из тех, кто составляет ему компанию. Здесь есть много такого, что не всякий сможет углядеть. И вот это святая правда.
— Если вы в этом убеждены, то почему вы не обратитесь к мистеру Бидвеллу?
— Ну да, чтобы он и меня посчитал одержимой? Потому что для любой женщины, как и для любого мужчины, кто заступится за Рейчел Ховарт, тут же приготовят пеньковую петлю…
— Миссис Неттлз! — донесся голос от подножия лестницы. — Где там мистер Корбетт?
Судя по тону, Бидвелл был в сильном раздражении.
— Где наш завтрак, женщина?!
— Не выдавайте меня! — быстро прошептала она Мэтью. — Никому ни слова об этом, прошу вас!
— Хорошо, — согласился он.
— Мы здесь, сэр! — громко откликнулась миссис Неттлз на зов хозяина, направляясь к лестнице. — Прошу прощения, но молодой человек поздно проснулся!
На завтрак были поданы ломтики ветчины с маисовой кашей, бисквиты и местный мед, дополненные кружками крепкого янтарного чая. Мэтью еще не успел проголодаться после вчерашнего ужина — с черепаховым супом, жареным черепашьим мясом и кукурузными лепешками — и потому не слишком налегал на еду. Вудворд, который этой ночью спал лишь урывками и утром встал с болью в горле и заложенным носом, выпил столько чая, сколько в него влезло, и напоследок отправил в рот дольку лимона. Зато Бидвелл демонстрировал воистину волчий аппетит: он поглощал ветчину ломтик за ломтиком, умял полную миску каши и в придачу целое блюдо бисквитов.
Наконец хозяин дома откинулся на спинку стула, удовлетворенно рыгнул и похлопал свой вздувшийся живот.
— Уф, славный был завтрак! — Его взгляд упал на последний бисквит, еще не павший жертвой этого обжорного натиска. — Судья, вы не будете это доедать?
— Нет, сэр, не буду.
— Тогда вы позволите?
Не дожидаясь формального согласия, Бидвелл дотянулся до бисквита и целиком запихнул его себе в рот. Вудворд натужно сглотнул — горло разболелось не на шутку — и налил себе еще одну кружку терпкого чая.
— Вам нездоровится, сэр? — спросил Мэтью. Трудно было не заметить его бледность и темные круги под глазами.
— Я плохо спал этой ночью. Уж очень меня возлюбили здешние москиты.
— Дегтярное мыло, — произнес Бидвелл. — Вечером нужно будет помыться с дегтярным мылом. Оно их отпугивает. Ну… по большей части.
— До сих пор я думал, что москитов кровожаднее, чем в Чарльз-Тауне, просто быть не может. — Вудворд почесал красный волдырь на тыльной стороне руки (он заполучил таковых с добрую дюжину этим утром). — Однако им очень далеко до ваших москитов, сэр.
— К ним надо привыкнуть, только и всего. И дегтярное мыло действительно помогает.
— Раз так, жду не дождусь, когда меня обмажут дегтем.
Вудворд знал, что выглядит изможденным, о чем ему сообщило зеркало в процессе утреннего бритья. Его жалкий вид усугублялся заимствованной одеждой, которая могла бы польстить тщеславию пахаря, но мало подходила для джентльмена с утонченным вкусом. Кроме того, он чувствовал себя почти голым без парика и ни на минуту не забывал о своих старческих пятнах. Никогда в своей жизни он не ощущал себя таким дряхлым старцем, таким беспомощным пленником судьбы. В отсутствие парика ему казалось, что его лицо почти отделилось от костей черепа, а зубы выщербились и искривились; и он боялся, что при взгляде со стороны напоминает скорее неотесанную деревенщину, чем цивилизованного горожанина. Боль в горле и заложенный нос причиняли дополнительные страдания; в любое другое утро он бы вернулся в постель с бокалом подогретого рома и горячим компрессом, но сегодня его ждали очень важные дела. Он обнаружил, что Мэтью продолжает смотреть на него с некоторым беспокойством.
— Скоро все пройдет, — сказал ему Вудворд.
Мэтью промолчал только потому, что не хотел смущать мирового судью, выказывая чрезмерную озабоченность его состоянием. Но, подливая чай и себе, он подумал, что при непокрытой лысине Вудворда эти болотные испарения наносят еще больший вред его здоровью. В то же время у него никак не выходил из головы последний разговор с миссис Неттлз. Безусловно, она принимала эту тему близко к сердцу, но вдруг ее целью было затуманить, а не прояснить разум Мэтью? Ведь если допустить, что и она одержима Дьяволом, то она будет служить своему властелину так же, как Рейчел Ховарт. А что, если этот властелин таким образом пытается использовать Мэтью, чтобы повлиять на решение мирового судьи? Раз за разом он мысленно возвращался к двум столь различным мнениям касательно ведьмовства, которые высказывали авторы прочитанных им книг. Мэтью сказал правду миссис Неттлз: он действительно не знал, чему верить.
Впрочем, он недолго предавался этим размышлениям, ибо вскоре в дверях возникла миссис Неттлз.
— Экипаж подан, сэр, — сообщила она Бидвеллу.
Облик ее был привычно суров, и она даже не взглянула в сторону Мэтью.
— Превосходно! — Бидвелл поднялся из-за стола. — Вы готовы ехать, джентльмены?
Перед домом их ждал экипаж с парой лошадей; на козлах восседал Гуд — тот самый старик-негр, что играл на скрипке во время их первого ужина и поймал черепаху для второго. Бидвелл, Вудворд и Мэтью поочередно забрались в карету, которая под низкими клубящимися тучами повезла их от дома мимо источника и далее по улице Мира. Люди на улице попадались, но нечасто; из-за такого освещения — или его недостаточности — утро казалось особенно угрюмым, и Мэтью мог удостовериться воочию, как быстро утекает жизнь из этого злосчастного поселения.
У бесполезных ныне солнечных часов Гуд свернул на восток по улице Правды. С приближением к темнице у Бидвелла, похоже, начали пошаливать нервы, и он попытался снять напряжение двойной понюшкой табаку. Гуд объехал свиней, развалившихся в луже посреди улицы Правды, и вскоре остановил экипаж перед глухими стенами тюрьмы. У входа их поджидали двое: Николас Пейн и широкогрудый здоровяк не менее шести футов ростом. Треуголка на его макушке не могла скрыть пламенно-рыжие волосы; того же цвета была и его длинная неухоженная борода.
По выходе из кареты Бидвелл представил друг другу Вудворда, Мэтью и рыжебородого гиганта.
— Это мистер Ганнибал Грин, наш тюремный надзиратель.
Когда судья пожимал покрытую рыжими волосами руку, у него возникло ощущение, что его пальцы в любой миг могут быть сломаны, как сухие хворостинки. Темные, неопределенного оттенка, глаза Грина прятались в глубине глазниц и — по оценке Мэтью — не выражали ничего, кроме готовности нанести тяжкие увечья всякому, кто не понравится их обладателю.
Бидвелл медленно, глубоко вздохнул.
— Войдем? — сказал он.
Грин без лишних слов достал из кармана кожаного камзола пару ключей на шнурке и вставил один из них в скважину висячего замка, запиравшего дверь тюрьмы. Одним резким поворотом открыв замок, он снял натянутую поперек двери цепь, а затем толчком распахнул дверь. Внутри был кромешный мрак.
— Ждите здесь, — буркнул он и вошел в дом, тяжело топая по неотесанным доскам пола.
При взгляде в темный провал тюремного входа судья и его секретарь ощутили гнетущую тревогу. Изнутри в лица им потянуло сладковато-горьким запахом мокрой соломы, а также пота и прочих телесных выделений, невольно наводя на мысль, каково это быть запертым в такой духоте и сырости. Вскоре объявился Грин с фонарем, замызганное стекло которого едва пропускало свет.
— Заходите, — сказал он.
Бидвелл еще раз торопливо набил ноздри табаком и вошел первым.
Здание нельзя было назвать просторным. За прихожей располагались четыре камеры, забранные железными решетками, по две слева и справа от прохода. Пол был устелен соломой. Мэтью предположил, что когда-то здесь была небольшая конюшня, впоследствии переоборудованная в тюрьму.
— Наконец-то пришли, слава те Господи! — раздался мужской голос справа. — Я уж начал думать, что обо мне забыли!
Тюремщик не обратил на него внимания. Он поднял руку высоко над головой, взялся за свисавшую с потолка цепь и сильно ее потянул. Со скрежетом и скрипом под потолком открылся люк, впустив в помещение немного свежего воздуха и столь нужного сейчас света.
При этом освещении — мутно-сером, но все же намного более ярком, чем свет тюремного фонаря, — они разглядели мужчину в ближайшей ко входу камере, который стоял, вцепившись обеими руками в прутья и прижимая к решетке обросшее щетиной лицо с такой силой, словно надеялся каким-то образом протиснуться сквозь нее на волю. Он был молод — всего пятью-шестью годами старше Мэтью, — но уже располнел в талии. У него были крупные мясистые руки и бычья шея; спутанные черные волосы падали на лоб и почти скрывали серые глаза, блестевшие по сторонам грушевидного носа, который — как и его щеки — был изрыт оспинами.
— Я готов выйти отсюда! — объявил он.
— Она в дальней камере, — сказал Бидвелл судье, игнорируя молодого человека.
— Эй, Бидвелл! — крикнул тот. — Черт тебя возьми, я же сказал, что готов…
Хрясь! — кулак Грина врезался в одну из державшихся за решетку рук. Заключенный взвыл от боли и отступил вглубь камеры, прижимая к груди разбитые пальцы.
— Говори с уважением, — сказал Грин, — или не говори вовсе. Усек?
— Ой-ой-ой, ты чуть не сломал мне руку!
— Ноулз, тебе по приговору осталось сидеть еще один день и одну ночь, — обратился к нему Бидвелл. — Тебя выпустят завтра утром, и ни минутой раньше.
— Послушайте! Прошу вас! — теперь уже просительным тоном произнес Ноулз, вновь приближаясь к решетке. — Я не вынесу здесь еще одной ночи, сэр! Клянусь Богом, не вынесу! Эти крысы меня доконают! Сожрали почти всю мою еду и мне самому чуть глотку не перегрызли, еле отбился! Неужто мне мало этого наказания, сэр?
— Тебя приговорили к трем дням и трем ночам. Значит, ты должен отсидеть этот срок.
— Постойте! Постойте! — быстро заговорил Ноулз, прежде чем остальные двинулись дальше по проходу. — На самом деле я не крыс боюсь! Я боюсь ее … — Последнюю фразу он произнес шепотом, кивком указав на последнюю камеру слева от прохода. Глаза его расширились от ужаса. — Боюсь, она меня убьет, сэр!
— Она тебе угрожала?
— Нет, сэр, но… в общем… я кое-что слышал .
— Что именно?
Теперь уже Бидвелл заинтересовался всерьез и навострил слух.
— Прошлой ночью… в темноте… она с кем-то разговаривала, — прошептал Ноулз, вновь прижав лицо к прутьям решетки. — Я мало что смог разобрать… но я услышал, как она говорила слово «хозяин». Да, сэр, я это услышал. Она сказала «хозяин» раза три или четыре. А потом начала хохотать, и не дай мне Господь еще когда в жизни услышать такой жуткий, нечестивый смех…
— А что было потом?
— Ну… она еще что-то там говорила, не знаю с кем или с чем. Тарабарщина какая-то, будто луну заговаривала. — Он облизнул губы, мельком оглядел Вудворда и Мэтью и вновь обратился к Бидвеллу. — А потом… потом я увидел свет в той стороне. Вроде как огонь, только холодный с виду и голубого цвета. Да, сэр. Холодный голубой огонь, и он горел в ее камере. Я лег на пол в углу, потому как и видеть не желал, что там творится…
— Рассказывай дальше, — потребовал Бидвелл, когда пауза слишком затянулась.
— Ну так вот, сэр… потом что-то начало гудеть и жужжать. И вроде как большая муха вылетела из ее камеры. Только она светилась голубым цветом, и воздух вокруг прям искрился. Она прилетела сюда и начала виться вокруг моей головы, а я отмахивался, но, сказать по правде, даже касаться ее не хотел. Она все кружила и кружила, а я забился в тот уголок и накидал на себя соломы, чтобы, значит, от нее отгородиться. Напослед она от меня отцепилась и улетела.
— Улетела? Куда?
— Знать не знаю, сэр. Просто исчезла.
Бидвелл мрачно посмотрел на судью.
— Теперь видите, с чем мы столкнулись? Хозяин этой ведьмы способен принимать облик тварей, каких не существует в природе.
— Так оно и есть, сэр! — подхватил Ноулз. — Мне не жить, коли останусь тут с ней! Я ведь здесь много чего навидался, и за это она меня наверняка прикончит!
— Могу я задать вопрос? — обратился Мэтью к Бидвеллу; тот кивнул. — Какое преступление совершил этот человек?
— Он до крови отлупил свою жену выбивалкой для ковров, — сказал Бидвелл. — Доктору Шилдсу пришлось заняться ее лечением. А поскольку это было уже второе преступление Ноулза, я распорядился посадить его под замок.
— А каким было первое преступление?
— Таким же, — ответил Бидвелл.
— Она лгунья и стерва! — категорически заявил Ноулз. — У этой женщины язык как помело! Клянусь, даже святой не удержался бы и снес ей башку топором, только чтобы не слышать ее трепотню! — Он снова устремил взгляд на Бидвелла. — Так вы отпустите меня, спасете мою жизнь?
— Ну… — Бидвелл взглядом попросил судью помочь в этом вопросе. — Ричард Ноулз, вообще-то, добрый христианин. Мне не хочется оставлять его на произвол этой ведьмы. Что бы вы посоветовали, сэр?
— Его жена выздоровела?
— Она сейчас в лечебнице доктора Шилдса. У нее сломана рука и вся спина в синяках. Но… все ж таки, сэр… она по праву принадлежит Ноулзу, будучи его законной супругой.
— У меня есть предложение, — сказал Мэтью. — Раз уж мистер Ноулз прошлой ночью смог отразить нападение Дьявола с помощью горстки соломы, то он, без сомнения, сможет отбиться от всех демонов преисподней с помощью выбивалки для ковров. Почему бы не принести ему выбивалку для самозащиты?
Бидвелл медленно моргнул.
— Это что, шутка, молодой человек?
— Нет, сэр. Насколько понимаю, он в совершенстве овладел этим видом оружия, не так ли?
— Что за бред сивой кобылы?! — Ноулз снова возвысил голос почти до крика. — Я хочу выбраться отсюда прямо сейчас!
— Я не хочу, чтобы его кровь была на моих руках, если ведьма убьет его этой ночью. — Бидвелл кивнул Грину. — Выпусти его.
— Позвольте заметить, сэр, — вмешался Мэтью, пока тюремщик выбирал нужный ключ из своей связки. — Если ведьма этой ночью убьет мистера Ноулза, думаю, у нас уже не будет необходимости проводить опрос каких-либо свидетелей.
— Он прав, — сказал Пейн, становясь рядом с Мэтью. — Это накинет петлю на шею ведьмы без лишней возни, легко и просто!
— Погоди-ка… — Бидвелл схватил Грина за руку прежде, чем ключ был вставлен в замок.
— Да вы что, с ума посходили?! — завопил Ноулз. — Она меня точно угробит, если вы меня не отпустите!
— Я не думаю, что она это сделает, — возразил Мэтью. — Это было бы не в ее интересах.
— Слышь, ты! — Ноулз яростно уставился на Мэтью. — Я не знаю, что ты за хлюст, но лучше держись от меня подальше, когда я отсюдова выберусь!
— За такие угрозы вы можете получить новый срок, — предупредил его Вудворд. — Я мировой судья, а этот молодой человек — мой секретарь.
— Держи себя в руках, Ноулз, если хочешь завтра утром выйти на свободу! — добавил Бидвелл.
— Тогда будьте вы все прокляты! — крикнул узник и, развернувшись, поднял с пола ведро, над которым кружило несколько мух отнюдь не демонической разновидности. Побагровев от гнева, Ноулз приготовился выплеснуть содержимое ведра на своих палачей.
— Ноулз!!! — От голоса Грина содрогнулись стены темницы. — Потом зубами расплатишься!
Ведро застыло в последний момент перед броском. Даже будучи в ярости, Ноулз осознал невыгодность такого размена. Он дрожал всем телом, а лицо его искривила гримаса, от которой могло бы пойти трещинами зеркало. Постояв так с минуту, он начал медленно опускать ведро и наконец поставил его на пол.
— Тебя освободят завтра утром, — сказал Бидвелл. — И, если хочешь… распоряжусь принести тебе выбивалку для ковров, с помощью которой ты…
Ноулз хрипло рассмеялся:
— Отдайте выбивалку этому щенку, и пусть он засунет ее в свой тощий зад! Делайте то, зачем пришли, а мне больше нечего вам сказать!
С этими словами он сел на скамью и повернулся лицом к стене.
— Вот и ладно. — Бидвелл жестом отправил Грина вперед. — Пора навестить миссис Ховарт.
Двигаясь дальше по проходу, они достигли последней камеры с левой стороны. Обитательница этой камеры не издавала никаких звуков и вообще не двигалась. Облаченная в балахон из грубой серой материи, с капюшоном на голове, она лежала, скорчившись, на охапке соломы.
— Открой. — Голос Бидвелла прозвучал напряженно.
Грин использовал тот же ключ, видимо открывавший все камеры. Замок щелкнул, и тюремщик распахнул решетчатую дверь.
— Мадам? — произнес Бидвелл. — Встаньте.
Фигура на полу не пошевелилась.
— Вы меня слышали? Я сказал, встаньте!
Никакой реакции.
— Она испытывает мое терпение, — сжимая губы, пробормотал Бидвелл, а затем повысил голос: — Вы подниметесь сами или мистеру Грину поставить вас на ноги?
Наконец началось какое-то движение, но оно было нарочито медленным. Вудворд отметил в нем опасную грацию, с какой змея разворачивает свои кольца. Фигура поднялась на ноги и осталась стоять у дальней стены камеры; ее лицо скрывалось под низко надвинутым капюшоном, а руки и ноги — в складках серой мешковины.
— Я привел посетителей, — объявил Бидвелл. — Это мировой судья Айзек Вудворд и его секретарь, Мэтью Корбетт. Судья хочет задать вам несколько вопросов.
И вновь никакой реакции.
— Вам слово, сэр, — сказал Бидвелл.
Вудворд шагнул вперед и остановился в дверном проеме камеры. Окинул взглядом детали обстановки: ведро для нечистот (такое же, как в камере Ноулза), ведерко поменьше для воды, спальная скамья и на ней деревянный поднос с крошками хлеба и чем-то похожим на обглоданные куриные кости.
— Мадам Ховарт? — произнес он. — Я прибыл сюда, чтобы выяснить все обстоятельства вашего дела. Вы готовы мне в этом содействовать?
Ни звука из-под капюшона.
Вудворд быстро взглянул на Бидвелла, и тот кивком попросил его продолжать. Судья заметил, что слева и справа за его плечами стоят Грин и Пейн — вероятно, чтобы перехватить ведьму, если та на него набросится. Мэтью взялся руками за прутья решетки, с острым интересом наблюдая за происходящим. Вудворд продолжил допрос.
— Мадам, не могли бы вы прочесть вслух молитву Господню?
И вновь никакого ответа. Ни слова, ни кивка, ни даже проклятия.
— Вам известны слова молитвы Господней?
— Конечно, они ей известны! — сказал Пейн. — Да только у нее язык обуглится, если рискнет их вымолвить.
— Прошу вас! — Вудворд поднял руку, призывая его к молчанию. — Мадам, мне необходимо получить ответ на эти вопросы. Ваше нежелание произнести молитву может быть воспринято как неспособность  это сделать. Вы понимаете, насколько это важно?
— Петлю она поймет уж точно! — сказал Бидвелл.
Вудворд взял паузу, приводя мысли в порядок.
— Молчание равносильно признанию вины, мадам, — продолжил он. — Выслушайте внимательно то, что я сейчас скажу. Здесь много разговоров о петлях и повешениях. Вы знаете, в чем вас обвиняют. Много ведьм в этих колониях уже нашли свою смерть на виселице… но поскольку вас обвиняют в убийстве вашего супруга, коему вы по закону должны быть преданны, это серьезно отягощает вашу вину. За это преступление полагается уже не виселица, а сожжение на костре. Так что вы делаете себе только хуже, отказываясь отвечать на мои вопросы.
С таким же успехом он мог бы обращаться к какой-нибудь обмотанной тряпьем статуе.
— Абсурд какой-то! — возмутился судья, повернувшись к Бидвеллу. — Это все бесполезно, если она не желает разговаривать!
— Значит, пора готовить костер?
— Сэр, вы позволите мне задать ей вопрос? — сказал Мэтью.
— Да ради Бога! — ответил Вудворд, которому все это уже порядком опротивело.
— Мадам Ховарт, — произнес Мэтью как можно более спокойным, нейтральным тоном, хотя его сердце билось намного быстрее обычного, — скажите, вы ведьма?
Бидвелл коротко, нервно хохотнул, что прозвучало как визгливый всхлип взявшей неверную ноту трубы.
— Нелепый вопрос, юноша! Разумеется, она ведьма! Не будь она таковой, ничего этого и не потребовалось бы!
— Мистер Бидвелл… — Мэтью пронзил его ледяным взглядом. — Мой вопрос был адресован этой женщине, а не вам. И я буду вам очень признателен, если вы постараетесь не выступать от ее имени.
— Что?! Ах ты, нахальный петушок! — Кровь прихлынула к щекам Бидвелла. — Будь ты хотя бы наполовину мужчиной, я бы потребовал должного удовлетворения за такую дерзость…
— Я… — промолвила женщина достаточно громко, чтобы обратить на себя внимание присутствующих.
Бидвелл моментально умолк.
— Меня… считают  ведьмой, — сказала она. И этим ограничилась.
Сердце Мэтью теперь уже колотилось как сумасшедшее. Он прочистил горло.
— А вы сами считаете себя ведьмой?
Последовала долгая пауза. Мэтью уже решил, что она не ответит, но тут голова под капюшоном слегка наклонилась.
— У меня отняли мужа. У меня отняли дом и землю. — Голос был слабый, но ровный, и это был голос молодой женщины, а не дряхлой старухи, как почему-то ожидал Мэтью. — У меня отняли невиновность и растоптали саму душу. Прежде чем я отвечу на ваш вопрос, ответьте на мой: что еще у меня осталось?
— Ваш голос. И знание правды.
— Правда… — с горечью повторила она. — Правда в том, что этот город стал призраком. Жизнь покинула его уже давно.
— Вы слышали! — возбужденно встрепенулся Бидвелл. — Она говорит о призраках!
Мэтью чуть было на него не шикнул, но вовремя сдержался.
— Мадам, состоите ли вы в общении с Сатаной?
Послышался долгий, протяжный вздох.
— Не состою.
— И вы не делали кукол, чтобы использовать их в колдовских ритуалах? — спросил Вудворд, решивший, что ему пора взять ведение допроса в свои руки.
Женщина не ответила. И раздосадованный Вудворд понял, на что она указывала своим молчанием: по каким-то причинам она была согласна вести разговор только с Мэтью. Он посмотрел на своего секретаря, в не меньшей степени озадаченного поведением женщины, и пожал плечами.
— Куклы, — напомнил Мэтью. — Это вы их сделали?
Бидвелл раздраженно фыркнул, но Мэтью не обратил на него никакого внимания.
— Нет, не я, — ответила женщина.
— Но тогда почему они оказались под половицей в вашем доме? — спросил Пейн. — Я лично их там нашел!
— Мадам Ховарт, вам известно, каким образом куклы оказались в вашем доме?
— Неизвестно, — сказала она.
— Это какое-то шутовское судилище! — Бидвелл был уже готов взорваться от нетерпения. — Само собой, она будет все отрицать! Или вы ждете, что она вдруг сознается в своих грехах?
Мэтью повернулся к капитану ополчения.
— Откуда вы знали, что кукол надо искать под полом в ее доме?
— На это место указал один из снов Кары Грюнвальд. Сами куклы в ее сне не появлялись, но там был намек на то, что ведьма прячет что-то для нее ценное под полом у себя на кухне. Я с несколькими людьми провел обыск, и под одной незакрепленной половицей мы обнаружили этих кукол.
— На тот момент миссис Ховарт все еще проживала в доме?
— Нет, к тому времени она уже была в тюрьме.
— Значит, это Кара Грюнвальд сказала вам, где нужно искать? — уточнил Вудворд. — При этом сославшись на свои сновидения?
— Именно так.
— Думаю, нам стоит побеседовать и с этой миссис Грюнвальд, — решил судья.
— Это невозможно, — сказал Бидвелл. — Она с мужем и четырьмя детьми покинула Фаунт-Ройал два месяца назад.
Мэтью нахмурился, потирая подбородок.
— Как долго дом миссис Ховарт оставался пустым, прежде чем были найдены эти куклы?
— Э-э… где-то пару недель. — Теперь настал черед Пейна морщить лоб. — Не пойму, куда вы держите курс, молодой человек?
— Пока что никуда, — с легкой улыбкой ответил Мэтью. — Я еще только проверяю компас.
— Судья, я протестую против нелепого поведения вашего писаря! — Последнее слово Бидвелл почти прорычал. — Ему не по должности задавать такие вопросы!
— По должности он является моим помощником , и он делает свое дело, — отчеканил Вудворд, тоже начиная горячиться из-за этих выпадов. — А поскольку мы все заинтересованы в установлении истины, любой вклад моего вполне компетентного секретаря в этот процесс следует — на мой взгляд — лишь приветствовать.
— Истина и без того прозрачна, как стекло, сэр! — парировал Бидвелл. — Мы должны казнить ведьму — сжечь, повесить, утопить, не суть важно как — и покончить со всем этим раз и навсегда!
— Однако здесь еще много вопросов, остающихся без ответа, — упрямо заявил Вудворд.
— Вам нужны доказательства ее ведьмовской сущности? Что ж, мы их предъявим, и она не сможет это отрицать! Грин, сними с нее одежду!
Дюжий тюремщик шагнул в камеру. Фигура в сером балахоне подалась назад и так плотно прижалась спиной к стене, словно рассчитывала целиком в нее вдавиться. Невозмутимый Грин сделал еще пару шагов, приблизился к женщине и потянулся к ее одежде.
Неожиданно женщина подняла правую руку и уперлась ладонью в грудь тюремщика.
— Нет! — произнесла она голосом, от которого Грин замер на месте.
— Ну же, Грин! — поторопил его Бидвелл. — Раздень ее!
— Я сказала «нет»! — повторила женщина.
Ее вторая рука появилась из складок балахона, и пальцы начали возиться с деревянными пуговицами. Грин сообразил, что она намерена раздеться самостоятельно, и отошел назад, давая ей больше пространства.
У нее были ловкие пальцы, и очень скоро все пуговицы были расстегнуты. Затем она откинула с головы капюшон, повела плечами, и убогий покров соскользнул с нее на солому.
Рейчел Ховарт стояла обнаженной пред всем миром.
— Как вы хотели, — произнесла она, глядя на них с вызовом. — Вот вам ведьма.
Мэтью едва устоял на ногах. Никогда еще в своей жизни он не видел нагой женщины; более того, эта женщина была… ему не пришло в голову другого определения, кроме belle exotique .
Ничего похожего на дряхлую старуху — на вид ей было около двадцати пяти лет. То ли от природы, то ли от тюремной пищи она была настолько худой, что под кожей проступали все ребра. Сама кожа была смуглой, указывая на примесь португальской крови. Длинные густые волосы были черны как смоль и отчаянно нуждались в теплой воде и мыле. Мэтью так и впился взглядом в округлые холмики с темными сосками; при этом его лицо залилось краской, а глаза замаслились, как у пьяного матроса. А когда ему все же удалось оторваться от созерцания ее груди, взгляд сразу соскользнул ниже, к потаенному треугольнику черных кудряшек меж стройных бедер. Голова его кружилась так, будто ее закрепили на каком-то разболтанном шарнире. Он взглянул на лицо женщины, и тут его чувства пришли в еще большее смятение.
Она смотрела в пол, но ее глаза — янтарно-светло-карие, с непередаваемым золотистым оттенком — горели так яростно, что могли бы, чего доброго, поджечь разбросанную вокруг солому. Лицо ее было на редкость привлекательным — сердцевидной формы, с ямочкой на подбородке, — и Мэтью невольно задался вопросом: как бы оно выглядело в иной, не столь гнетущей обстановке? Если прежде его сердце скакало галопом, то теперь оно и вовсе понесло, как взбесившийся жеребец. Видеть эту прелестную женщину нагой и униженной было почти невыносимо; внешне она была хрупкой и, возможно, надломленной, однако на ее лице отражалась такая внутренняя сила, какую он нигде не встречал прежде. Ему было больно смотреть на столь дивное создание в столь постыдных условиях, и посему он попытался отвести глаза, однако Рейчел Ховарт теперь казалась центром вселенной — она была повсюду, куда бы он ни направил свой взор.
— Вот! — сказал Бидвелл. — Поглядите на это!
Он подошел к женщине и, грубо схватив и приподняв ее левую грудь, указал на коричневое пятнышко под ней.
— Это одна отметина. А вот и другая! — Он ткнул пальцем в пятнышко на ее бедре чуть выше колена.
— Теперь повернись! — приказал он.
Женщина повиновалась с застывшим, ничего не выражающим лицом.
— Это третья, вот здесь!
Его палец уперся в темное пятно — чуть крупнее других, но все же не очень большое — под левой ягодицей.
— Метки Дьявола, все как на подбор! А эта даже напоминает облик ее хозяина! Подойдите ближе и взгляните сами!
Этот призыв был обращен к Вудворду, который в присутствии столь откровенной наготы чувствовал себя почти так же неловко, как Мэтью. Судья подошел, чтобы лучше рассмотреть пятно, на которое указывал Бидвелл.
— Видите? Вот здесь. И здесь тоже, — комментировал Бидвелл. — Разве это не напоминает рожки на голове демона?
— Я… э-э… похоже на то, — пробормотал Вудворд и тут же из приличия отступил на несколько шагов.
— Ее правая рука… — Мэтью движением подбородка указал на две небольшие, покрытые корочкой раны возле локтя. — Это, должно быть, крысиные укусы.
— Да, вижу. И еще один на плече. — Бидвелл дотронулся до ранки на плече, посеревшей по краям вследствие заражения. Женщина вздрогнула от боли, но не издала ни звука. — Вам досаждают крысы, мадам?
Она не ответила, да в том и не было нужды, ибо сей факт подтверждался следами укусов.
— Раз такое дело, мы не допустим, чтобы вас сожрали во сне. Я прикажу Линчу переловить этих тварей. Можете одеваться.
Он отошел от женщины, которая тотчас наклонилась, подобрала свой балахон и накинула его через голову. Прикрыв наготу, она свернулась калачиком на соломе, как лежала до их появления.
— Вот вам, пожалуйста! — объявил Бидвелл. — Она не может произнести молитву, она сделала этих кукол для наведения порчи, и у нее на теле есть дьявольские отметины. По каким-то нечестивым причинам, ведомым лишь ей и ее повелителю, она убила Берлтона Гроува и Дэниела Ховарта. Она и ее адские пособники несут вину за пожары, случившиеся в последнее время. Она своей магией вызывает призраков и демонов, и я уверен, что именно ее проклятие погубило наши сады и посевы. — Он уперся руками в бедра и выпятил грудь. — Она замыслила уничтожить Фаунт-Ройал и уже добилась на этом поприще огромных и страшных успехов! Какие еще вам нужны доказательства?
— Один вопрос, — сказал Мэтью, заметив, как передернулось лицо Бидвелла. — Если эта женщина действительно имеет власть над столь могучими нечестивыми силами…
— Все так и есть! — заверил Бидвелл, а Пейн утвердительно кивнул за его спиной.
— …Тогда почему, — продолжил Мэтью, — она не истребит одним движением пальца кусающих ее крыс?
— Что?
— Я о крысах, сэр. Почему она ими искусана?
— Дельно замечено, — сказал Вудворд. — Почему она не может справиться с обычными крысами, если ей подвластны легионы демонов?
— Потому что… потому что… — В поисках поддержки Бидвелл оглянулся на Грина и Пейна.
И капитан ополчения пришел ему на помощь.
— Потому что, — произнес он с нажимом, — в этом и есть ее уловка. Разве вам не показалось бы странным, что крысы напали на Ноулза, но при этом обошли стороной эту ведьму? О нет, она знает, что делает, джентльмены! — Он в упор посмотрел на Мэтью. — Она пытается заморочить вам голову, молодой человек. Ее коварный замысел хорошо продуман. Если на ее теле есть следы крысиных укусов, это произошло по ее собственной воле и с ее кощунственного благословения.
Вудворд кивнул:
— Да, звучит разумно.
— Значит, у нас с вами нет разногласий относительно признания ее ведьмой? — спросил обнадеженный Бидвелл.
— Сэр, этот вопрос нуждается в тщательном изучении, — сказал Мэтью.
— Да какое еще, к черту, изучение? Кто еще, кроме нее, мог навести порчу на целый город? Кто еще мог убить ее мужа и священника? Факты налицо, юноша, надо только их увидеть!
— Это не факты, а всего лишь утверждения.
— Не доводи меня до крайностей, юнец! Помни, что ты у меня в гостях!
— Значит, вы готовы отобрать выданную мне одежду и прогнать меня обратно в лес только за то, что я отказываюсь считать утверждения фактами?
— Успокойтесь, прошу вас! — призвал их судья. — Таким путем мы ничего не достигнем.
— Вот и я о том же! — продолжал кипятиться Бидвелл. — Похоже, ваш секретарь вознамерился затупить оружие, которое вы должны пустить в дело, ради чего сюда и прибыли.
— И что это, по-вашему, за оружие, сэр? — Больное горло вкупе с промозглой атмосферой тюрьмы до предела накалили нервы Вудворда. Он чувствовал, что теряет самообладание.
Лицо Бидвелла сравнялось цветом с маринованной свеклой.
— Закон, разумеется! — ответил он.
— Послушайте меня внимательно. — Голос мирового судьи звучал спокойно, но заключенная в нем энергия была подобна незримой руке, схватившей Бидвелла, как дворнягу за шкирку. — Мой секретарь и я прибыли сюда ради установления истины, а не для того, чтобы использовать силу закона в качестве примитивного тарана.
Бидвелл сердито взглянул на него, но промолчал.
— Вы можете быть всевластны у себя в Фаунт-Ройале, но я представляю власть более высокого порядка. Посему только я буду решать, является миссис Ховарт ведьмой или нет, и только я буду определять ее судьбу. И никто не имеет права меня торопить или подталкивать меня к принятию конкретного решения. Примите это как факт. А если вас это не устраивает, мы с Мэтью охотно подыщем себе другое жилье.
— В таком случае проясните мне вот что, — сказал Бидвелл. — Кто из вас на самом деле является мировым судьей, а кто — секретарем?
Вудворд крепко стиснул зубы, чтобы сдержать уже готовую вырваться реплику.
— Мне нужно на свежий воздух, — обратился он к Мэтью. — Не прогуляешься со мной до дома мистера Бидвелла?
— Конечно, сэр.
— И это все? — спросил Пейн. — Вы не будете продолжать допрос ведьмы?
— Не сегодня. — Вудворд взглянул на скрюченное тело женщины. — Не думаю, что она сейчас в общительном настроении, а что до меня, то я уж точно нет! Идем, Мэтью!
Он развернулся и пошел к выходу.
— Ей нужно каленое железо, чтобы язык развязался, вот что ей нужно! — прокричал им вслед Бидвелл, когда они двигались по проходу.
Ноулз фыркнул и сплюнул, когда они проходили мимо.
Еще не совсем оправившись от потрясения после встречи с Рейчел Ховарт, Мэтью понял лишь то, что ему вряд ли светит победа в местном конкурсе популярности и что в ближайшие непредсказуемые дни лучше поостеречься и не заводить новых врагов.

Глава восьмая

После тюрьмы сырой воздух улицы и приглушенный тучами свет казались благодатью для дыхания и зрения. Вудворд проигнорировал экипаж, на козлах которого сидел Гуд, строгая ножичком какую-то деревяшку, и двинулся пешком в сторону источника. Мэтью шел чуть позади.
— Этот наглец выводит меня из себя! — сказал Вудворд. — Я слуга закона, а не его лакей, да и ты тоже!
— Нет, сэр. В смысле: да, сэр. — Мэтью поравнялся с судьей. — Но, при всех его раздражающих манерах, я могу понять его озабоченность.
— Да уж, тебе не откажешь в великодушии!
— На его месте, вложив кучу денег в Фаунт-Ройал и видя, как мои вложения идут прахом, я бы, возможно, так же ратовал за скорейшую казнь.
— К черту его вложения!
— Да, сэр, — сказал Мэтью. — Я думаю, именно это страшит его в первую очередь.
Вудворд сбавил шаг, а потом и вовсе остановился. Рукавом вытер капли пота со лба, посмотрел на зловещее небо, потом на своего секретаря.
— Вот почему ты для меня так ценен, — произнес он, понемногу успокаиваясь. — Ты можешь одним взглядом охватить не только всю картину, но также ее раму, гвоздь и всю стену, на которой она висит.
— Я вижу только то, что есть на самом деле.
— Да, и сегодня мы увидели даже слишком многое. Я о миссис Ховарт. Она оказалась… моложе, чем я предполагал. А также намного красивее. При других обстоятельствах ее можно было бы назвать прелестной женщиной. Когда она разделась… должен сказать, мне нечасто случалось иметь дело с обвиняемыми женского пола. И я никогда не видел, чтобы женщина добровольно обнажалась перед чужими мужчинами.
— Не добровольно, — поправил его Мэтью. — Она знала, что с нее все равно сорвут одежду, если не снимет ее сама.
— Верно. И что можно сказать о ней на этом основании?
— Что она стремится хоть в чем-то сама себя контролировать. Или как минимум не желает, чтобы ее во всем контролировал Бидвелл.
— Хм…
Вудворд вновь зашагал на запад по улице Правды; Мэтью держался рядом с ним. Хотя запустение по-прежнему бросалось в глаза, кое-какая жизнь в поселке все же присутствовала. Далеко впереди две женщины перешли через улицу; одна из них несла большую корзину. Проехал мужчина на повозке, груженной тюками сена и несколькими бочками.
— Мне хотелось бы знать, — произнес судья, — что за секреты ты обсуждал с миссис Неттлз.
— Сэр?
— Ты можешь изображать невинное изумление перед кем угодно, но не передо мной. Я слишком хорошо тебя знаю. В такой день, как сегодня, ты ни за что не стал бы валяться в постели дольше обычного. Я скорее могу допустить, что ты встал пораньше, весь в нетерпении. Итак, объясни мне, почему миссис Неттлз не сказала о вашей беседе Бидвеллу?
— Я… обещал ей сохранить этот разговор в тайне.
Вудворд опять резко остановился и на сей раз направил на Мэтью более пристальный взгляд.
— Если это касается миссис Ховарт, я должен быть проинформирован. Если на то пошло, будучи моим секретарем, ты обязан предоставлять мне всю важную информацию.
— Да, сэр, мне это известно. Однако…
— Обещай ей все, что угодно, — сказал Вудворд, — но расскажи мне то, что я должен знать.
— Она просила меня не проболтаться мистеру Бидвеллу.
— Что ж, это и я могу ей гарантировать. А теперь выкладывай.
— Говоря вкратце, она попросила, чтобы мы с вами подошли к этому делу без предубеждения. Она уверена, что миссис Ховарт была обвинена ложно.
— А она сообщила, на чем основана ее уверенность?
— Нет, сэр. Она лишь высказала опасение, что наш разум будет отравлен.
Вудворд перевел взгляд на примыкавший к улице Правды лужок, где паслись несколько коров. На бобовом поле женщина в соломенной шляпе занималась прополкой, в то время как ее муж приколачивал дранку на крыше дома. Рядом, по другую сторону жердевой ограды, стоял покинутый жильцами дом, поле за которым превратилось в болото, заросшее сорняками и мелким кустарником. На крыше этого дома сидели три вороны. Небось, дожидаются бегства соседей, подумал он.
— Ты ведь понимаешь, — произнес он вполголоса, — что, если Рейчел Ховарт — на самом деле ведьма, она может подчинить своему влиянию кого угодно.
— Миссис Неттлз просила меня ничего не говорить Бидвеллу как раз потому, что он может счесть ее попавшей под такое влияние.
— Хм… — Вудворд задумался. — Отрава может быть поднесена нам в разных чашах, Мэтью. Надо с осторожностью относиться к любой, из какой бы ты ни решился отпить. Ладно, идем дальше.
Они продолжили путь.
— А как тебе история Ноулза? — чуть погодя поинтересовался судья.
— Вранье. Он просто хочет выбраться из тюрьмы.
— А дьявольские метки на теле женщины?
— Неубедительно, — сказал Мэтью. — Подобные отметины встречаются у многих людей.
Не было необходимости лишний раз упоминать о пятнах, покрывавших лысый череп Вудворда.
— Согласен. А как быть с куклами?
— Думаю, вам стоит взглянуть на них самому.
— Пожалуй. Жаль, что миссис Грюнвальд уже вне досягаемости.
— Надо бы вытребовать у Бидвелла список свидетелей, доступных на данный момент, — предложил Мэтью. — А их допросы обставить так, чтобы Бидвелл не имел возможности вмешаться.
— Да, — кивнул судья, после чего искоса взглянул на Мэтью. — Нам, конечно, придется еще раз допросить миссис Ховарт. Уже более основательно. Мне кажется, она готова отвечать на твои вопросы, при этом игнорируя всех остальных. Что бы это могло значить, как по-твоему?
— Понятия не имею.
Вудворд сделал еще несколько шагов, прежде чем возобновить беседу.
— А ты не допускаешь возможность того, что она заранее знала о твоем утреннем разговоре с миссис Неттлз?
— Я всего лишь секретарь. У меня нет…
— …Никакого влияния? — прервал его Вудворд. — Ты ведь понял, о чем я?
— Да, сэр, — был вынужден признаться Мэтью. — Я вас понял.
— Что в особенности свидетельствует против нее, так это неспособность произнести «Отче наш». Если она может это сделать, то почему тогда молчит? Есть у тебя версии на сей счет?
— Никаких, — сказал Мэтью.
— Помимо изначальной: что у нее — по словам Пейна — должен обуглиться язык при упоминании Отца Небесного. В прошлых ведьмовских процессах бывали случаи, когда обвиняемые пытались прочесть молитву, но в корчах падали на пол прямо в зале суда.
— А бывало так, что обвиняемый в колдовстве произносил молитву и его отпускали восвояси?
— На сей счет ничего сказать не могу. Я далеко не эксперт в этих вопросах. Насколько мне известно, некоторые ведьмы способны произнести имя Божье без вреда для себя, потому что их защищают особые чары их адского властелина. Об этом я читал в судебных протоколах. Но если бы миссис Ховарт прочла молитву — от начала до конца, с должным благочестием, без обмороков и криков боли, — это стало бы важным свидетельством в ее пользу.
Судья озабоченно нахмурился при виде еще одной вороны, описывавшей круги над их головами. Он подумал, что Дьявол может принимать самые разные обличия и потому всегда нужно следить за тем, что и где ты говоришь.
— Ты ведь понимаешь, что сегодня миссис Ховарт фактически сделала признание?
— Да, сэр. — Мэтью сразу догадался, на что намекает судья. — Сбросив одежду, она сказала: «Вот вам ведьма».
— Именно. Если это не признание вины, то я в жизни не слышал признаний обвиняемых. После такого я могу сей же час распорядиться готовить столб и дрова для костра, стоит только пожелать.
Он помолчал с минуту, и за это время они достигли перекрестка улиц Фаунт-Ройала.
— А теперь объясни, почему мне этого делать не следует, — сказал Вудворд.
— Потому что мы должны сначала допросить свидетелей. Потому что миссис Ховарт имеет право высказаться без давления со стороны Бидвелла. И еще потому… — Мэтью замялся. — Потому что мне бы хотелось узнать причину, по которой она убила своего мужа.
— И мне… — Слово «тоже» Вудворд произнести не успел, ибо его прервал пронзительный женский голос.
— Господин судья! Судья Вудворд!
Это прозвучало так резко и неожиданно, что в первый миг Вудворд подумал, будто его имя прокаркала ворона, и уже приготовился узреть эту злобную птицу, пикирующую с небес, чтобы вонзить когти в его скальп. Но еще миг спустя он заметил женщину, которая спешила к нему через площадь на перекрестке. Одетая в простое платье из синей ткани, передник в сине-белую клетку и белый чепец, она несла корзинку со свечами, кусками мыла и тому подобными предметами обихода. Судья и Мэтью остановились, поджидая ее.
Приблизившись, женщина одарила судью лучезарной улыбкой, сопровождаемой легким реверансом.
— Прошу прощения, но, увидев вас на улице, я сочла нужным подойти и представиться. Я Лукреция Воган. Моего мужа зовут Стюарт, у него столярная мастерская. — Она кивком указала в направлении улицы Усердия.
— Очень приятно. Это мой секретарь, Мэтью…
— …Корбетт, я уже знаю. О вас, джентльмены, идут разговоры по всей округе. О том, как вы с одной лишь саблей дали отпор бешеному трактирщику и его кровожадной своре! Мы все наслышаны о вашей отваге!
Мэтью еле сдержал смех. Похоже, их ночное бегство из трактира Шоукомба в пересказах жителей Фаунт-Ройала трансформировалось в нечто вроде легендарной битвы Одиссея с циклопом.
— Было дело, — молвил Вудворд, неосознанно выпятив грудь колесом. — Мне пришлось употребить всю смекалку и ловкость, чтобы спастись от этой банды убийц.
Мэтью был вынужден склонить голову и притвориться, будто разглядывает что-то на земле.
— Представляю, как это было волнительно ! — продолжила женщина, чуть не задыхаясь от восторга.
Вудворд успел отметить, что она хорошо сложена и относительно молода — тридцать с небольшим, быть может. У нее были ясные голубые глаза, открытое приветливое лицо и светло-каштановые волосы, судя по нескольким выбившимся из-под чепчика локонам. Это лицо — хотя на нем оставили следы время и тяготы приграничной жизни — радовало, как теплый свет лампы в холодном мраке ночи.
— И потом еще эти сокровища!
Улыбка сошла с лица Вудворда.
— Какие сокровища? — удивился он.
— Ну да, целый мешок золотых монет! Это ведь испанское золото, да? Будет вам, сэр, не скромничайте перед простой деревенской женщиной!
Сердце Мэтью пульсировало где-то в области адамова яблока.
— Могу я задать вам вопрос? — обратился он к миссис Воган и подождал ее утвердительного кивка. — Кто рассказал вам о мешке золотых монет?
— Ну, я узнала об этом от Сесилии Симмс, а она — от Джоан Бэлтур. Да ведь это известно всем, мистер Корбетт! Ох! — Тут она округлила глаза и приложила палец к губам. — Неужели это был секрет?
— Боюсь, вас неверно информировали, — сказал Вудворд. — Мой секретарь нашел одну-единственную золотую монету, а не целый мешок.
— Но Сесилия клялась Богом, что это чистая правда! А Сесилия не из тех, кто станет распускать ложные слухи!
— В данном случае ваша подруга что-то напутала. К моему сожалению, — добавил Вудворд.
— Но я не понимаю, почему… — Она умолкла, не договорив, и по ее лицу расплылась понимающая улыбка, а глаза восторженно засияли. — А-а, ну конечно же! Кто-то выболтал ваш секрет, да?
— Прошу прощения?
— Можете мне довериться, сэр! Я буду нема как рыба!
— Вам нет нужды уподобляться рыбе, мадам. Если вы думаете, что мы завладели мешком золотых монет и хотим сохранить это в тайне, вы глубоко заблуждаетесь.
Монета лежала в кармане бриджей Мэтью, и он мог бы ее продемонстрировать, но засомневался, пойдет ли эта демонстрация на пользу или только вызовет новые пересуды.
— Я нашел всего лишь одну монету, — сказал он.
— Да, конечно, — подхватила она все с той же улыбкой. — Конечно, только одну. Отныне именно так я и буду говорить всем, кто меня спросит… — Она с надеждой посмотрела на судью. — Как скоро мы будем вешать ведьму, сэр?
— Ну, я…
— Я бы хотела знать это заранее, чтобы напечь пирогов на продажу. Уверена, там соберется много людей. Весь город соберется, как пить дать. А где поставят виселицу?
Вудворду понадобилось несколько секунд, чтобы оправиться от шока, вызванного столь беспардонным напором.
— Ничего не могу вам сказать на сей счет, миссис Воган. В настоящее время мы не планируем постройку эшафота.
— Вот как? — Ее улыбка начала гаснуть, а по краям губ в форме лука Купидона появились складочки. — Я думала, вы прибыли к нам, чтобы провести казнь.
— Очевидно, не вы одни так думали. Я здесь, чтобы соблюсти правосудие.
— Понимаю. Вы о том, что казнь все-таки будет, но ее могут отложить на несколько дней?
Теперь настал черед Вудворда разглядывать землю под ногами.
— Эта ведьма должна болтаться в петле! — не унималась миссис Воган, и ее поначалу приторно-сладкий тон теперь уже отдавал кислятиной. — Ради этого города и всех, кто в нем живет, ее надо казнить как можно скорее! Хотя, конечно, сперва нужно соблюсти правосудие. Вы можете сказать, когда это случится?
— Нет, пока не могу.
— Но… все в вашей власти, не так ли? Вы ведь не позволите ведьме слишком долго оставаться в живых, навлекая на нас проклятие?
— Господин судья!
Вудворд и Мэтью заметили экипаж Бидвелла, остановившийся неподалеку, перед поворотом на улицу Мира. Бидвелл снял треуголку и держал ее обеими руками, в каковом жесте Вудворд усмотрел признак раскаяния.
— Добрый день, миссис Воган! — кивнул женщине Бидвелл. — Надеюсь, вы и ваша семья в добром здравии?
— Я чувствую себя нездоровой после того, как узнала, что Рейчел Ховарт еще не скоро сунет голову в петлю! — ответила женщина, и на ее миловидном лице застыла гримаса отвращения. — Что не так с этим судьей? Может, ведьма успела его охмурить?
Бидвелл оценил взрывоопасность момента и решил не подносить огонь к пороху.
— Судья Вудворд полностью владеет ситуацией, мадам. Он действует взвешенно, в строгом соответствии с законом. Судья, можно вас на пару слов?
— Всего вам доброго, миссис Воган, — сказал Вудворд.
Женщина негодующе хмыкнула и, вздернув острый носик, удалилась туда, откуда пришла. Вудворд подошел к карете.
— Слушаю, — сказал он.
Бидвелл уставился на свою треуголку, теребя загнутые поля.
— Я… должен принести свои глубочайшие извинения, сэр. Иногда нетерпение заставляет меня говорить, не подумав. — Он быстро взглянул на судью, дабы оценить его реакцию, а затем вновь опустил глаза. — Искренне сожалею о том, что вас расстроил. Я знаю, это тяжелое испытание для всех нас. Но и вы понимаете мою ответственность за происходящее здесь, не правда ли?
— Да. И надеюсь, что впредь вы будете понимать и уважать мою.
— Безусловно.
— В таком случае я принимаю ваши извинения. Можете быть уверены, что я постараюсь разрешить вашу проблему как можно скорее, следуя букве и духу закона.
— Ничего большего я и не прошу, — сказал Бидвелл и вернул треуголку на голову, как зримое подтверждение того факта, что неприятная процедура извинений завершена. — Могу я подвезти вас и вашего секретаря?
— Да, это не помешает. Ужасно сырое утро, не так ли?
Вудворд также был доволен, что ситуация разрядилась, поскольку любые трения с хозяином дома, в котором их поселили, были крайне нежелательны. Он ступил на подножку кареты Бидвелла, услужливо распахнувшего дверцу, и устроился на сиденье лицом к нему. Только теперь он заметил, что Мэтью ни на дюйм не сдвинулся с прежнего места.
— Мэтью, ты едешь с нами?
— Нет, сэр.
— Мои извинения, — произнес Бидвелл, но теперь это слово в его устах имело привкус прогорклого сыра, — были адресованы также и вашему секретарю, сэр.
Говоря это, он смотрел на Вудворда и не счел нужным бросить хоть один взгляд в сторону Мэтью.
— Я лучше пройдусь, — сказал Мэтью и тем самым избавил судью от необходимости играть роль дипломата, смягчающего резкие выпады на переговорах двух враждебных сторон. — Хочу привести в порядок мысли. Заодно и осмотрюсь на местности.
— Если ваш секретарь предпочитает пешие прогулки, пусть себе идет. — Бидвелл повысил голос, обращаясь к своему слуге. — Трогай, Гуд!
Старый негр щелкнул вожжами, лошади тронулись, карета покатила прочь от Мэтью и свернула налево, на улицу Мира, попутно прервав ссору двух шелудивых псов из-за найденной в грязи косточки. Мэтью позабавился, наблюдая за третьей собачонкой, гораздо мельче двух первых, которая воспользовалась моментом, проскочила между колесами экипажа, сцапала кость и пустилась наутек, а соперники, в первый миг оторопевшие от такой наглости, запоздало устремились в погоню.
Мэтью остался один. Он возобновил движение, никуда не торопясь и не имея конкретной цели. От перекрестка он направился на запад по улице Усердия. Проходя мимо полей, фермерских домов, изгородей и амбаров, он обменивался приветствиями с немногочисленными людьми, которые трудились на своих участках либо шли куда-то по разным делам. Тут и там попадались купы развесистых дубов, простиравших свои ветви над крышами и дворами. Кое-где еще не выкорчеванные широкие пни свидетельствовали о том, что колонистам пришлось изрядно попотеть, расчищая эту землю под поля и сады. Поваленным деревьям также нашли полезное применение в качестве материала для стен, защищавших Фаунт-Ройал. Наверняка потребовалась масса усилий для возведения этого городка в том виде, какой он имел сейчас. Мэтью не могла не восхитить сила воли этих людей, в сравнительно короткий срок создавших все это на месте дремучего леса у границы прибрежных болот. Глядя на эти дома, на вспаханные поля, на зеленые пастбища и сады, он в полной мере осознал, с какими большими надеждами и планами приступали люди к освоению этих диких мест.
— Доброе утро! — обратился к нему мужчина, чинивший сломанную изгородь.
— Доброе утро! — откликнулся Мэтью.
— Я слыхал, ваш судья приехал избавить нас от этой ведьмы, — сказал мужчина, прервав работу и распрямившись.
— Это дело сейчас на рассмотрении, — только и смог ответить Мэтью.
— Надеюсь, одними смотринами это не закончится. Чем скорее ее вздернут, тем раньше мы сможем спокойно спать по ночам!
— Да, сэр. Я обязательно передам ваши слова мировому судье.
Он двинулся дальше в западном направлении, ожидая услышать вслед еще одну реплику, но фермер молча вернулся к своей работе.
«Им не терпится ее повесить, — говорила миссис Неттлз. — Будь их воля, они бы вздернули ее уже этим утром».
Он вспомнил фигуру в сером балахоне, скорчившуюся на сене в тюремной камере.
«Что ей нужно, так это заступник, готовый любой ценой докопаться до правды».
Он вспомнил, как она поднималась на ноги — одним плавным, гибким движением, отчего тотчас же учащенно забилось его сердце.
«Способный доказать ее невиновность…» Он вспомнил соскользнувшую на пол одежду и то, что открылось под ней. Вспомнил ее истощенное тело с обтянутыми кожей ребрами, ее волосы цвета воронова крыла, ее лицо сердцевидной формы и странный золотистый оттенок глаз. «…Когда все вокруг будут против нее».
Тут он был вынужден прервать воспоминания, от которых уже голова пошла кругом. Услышав отдаленный раскат грома, Мэтью не без усмешки отметил, что у него непроизвольно появился свой собственный громоотвод пониже пояса. Это было чертовски неудобно и постыдно. В конце концов, эта женщина была вдовой. И все же она была женщиной, а он был мужчиной; что же до громоотвода, так он и прежде нередко давал о себе знать при виде какой-нибудь проходящей мимо женщины, но он уже выработал способ его усмирения. Надо цитировать по памяти библейские строки на латыни, или решать в уме математические задачи, или созерцать пейзажи — так или иначе, что-нибудь из этого поможет. В данном случае, однако, ни Второзаконие, ни геометрия не возымели эффекта. Тогда он взял курс на ближайший могучий дуб и, усевшись под ним, попытался расслабиться, внимательно разглядывая траву, тучи над головой и все прочее, достойное созерцания.
Очередной дождь — один из тех даров природы, без которых жители Фаунт-Ройала прекрасно обошлись бы какое-то время, — был уже на подходе. Мэтью заметил тучу цвета древесного угля на фоне более светлой облачности и ощутил, как растет концентрация влаги в воздухе. Он понял, что дождь вскоре достигнет города, и обрадовался этому в надежде, что холодный душ остудит его нелепый пыл. И то сказать, что может быть нелепее: так возбуждаться и переживать при одном лишь воспоминании о женской наготе. Он был секретарем — доверенным  секретарем — мирового судьи, выполнявшего важную миссию, а на таком посту и при такой ответственности негоже давать волю столь низменным помыслам.
Он следил за быстрым приближением грозовых туч. На пастбище по соседству замычали коровы. По улице проскакал всадник; его лошадь заметно нервничала, закусывая удила. Запах дождя усиливался, а следующий раскат грома прозвучал, как грохот бесчисленных литавр. Мэтью пока оставался на месте, хотя уже начал подумывать об укрытии. А когда ветви дуба над его головой зашумели при мощном порыве ветра, он встал и направился на восток по улице Усердия.
Небо расчертил всполох молнии, и в следующую минуту первые крупные капли упали на плечи и спину Мэтью. Он ускорил шаг, понимая, что вскоре может основательно промокнуть. Дождь быстро усиливался, как и порывы ветра. Мэтью не успел дойти до перекрестка, когда у гигантского небесного ведра с громким треском отпало дно, и на землю обрушился серый, застилающий зрение поток. В считаные секунды Мэтью вымок до нитки. Ветер свирепствовал, норовя повалить его лицом в грязь. В отчаянии он стал озираться под секущими струями и сквозь водную пелену разглядел темный прямоугольник открытой двери. Спрашивать дозволения было некогда; он устремился к укрытию, оказавшемуся небольшим сараем, вбежал внутрь, отступил подальше от заливаемого водой входа и отряхнулся всем телом, точь-в-точь как одна из тех дворняг, что дрались из-за кости на улице.
Очевидно, Мэтью предстояло некоторое время провести в этом месте. На вбитом в стену колышке висел зажженный фонарь — значит совсем недавно здесь был хозяин, потом неизвестно куда девшийся. Часть помещения занимали четыре узких стойла, в двух из которых находились лошади; обе смотрели на Мэтью, а одна поприветствовала его негромким утробным ржанием. Мэтью потрепал ее по влажной гриве и стал смотреть на потоп, держась на приличной дистанции от двери.
Сарай был построен добротно. Лишь в двух-трех местах вода капала сквозь щели в крыше, но это были мелочи, не стоящие беспокойства. Мэтью осмотрелся в поисках места поудобнее и обнаружил кучу сена у дальней стены. Опустившись на мягкое сено, он вытянул ноги и стал ждать окончания бури. Одна из лошадей вновь негромко заржала, как будто спрашивая, что он тут делает. Мэтью понадеялся, что владелец сарая не будет слишком раздражен его вторжением; в любом случае он не собирался прямо сейчас топать до особняка Бидвелла, рискуя захлебнуться на полпути. Близкий удар грома и вспышка молнии напугали лошадей, со ржанием заметавшихся в стойлах. Ливень не ослабевал — а то и усиливался, — и Мэтью стало ясно, что ему придется проторчать здесь дольше, чем он рассчитывал.
Капля упала ему на макушку. Он поднял голову как раз вовремя, чтобы получить следующую между глаз. Оказалось, что он расположился как раз под одной из протечек. Он сдвинулся на пару футов влево и ближе к стене, после чего снова вытянул ноги перед собой.
Но вскоре он ощутил новое неудобство: что-то упиралось ему в спину. Он пошарил сзади, и его пальцы наткнулись на грубую джутовую ткань. Какой-то мешок, догадался он. Мешок, зарытый в сене.
Он убрал руку. Что бы ни находилось в мешке, это было не его дело. В конце концов, это частная собственность. Он и так должен быть благодарен хозяевам за прибежище, и не следует этим злоупотреблять.
Он посидел еще с минуту, глядя на ливень. Трудно было сказать, слабеет он или нет. Из щели в крыше, от которой он отодвинулся, капало по-прежнему. Почти бессознательно он снова потянулся назад и сквозь сено дотронулся до мешка. И вновь убрал руку. Чужая собственность, напомнил он себе. Оставь ее в покое.
И тут у него возник вопрос. Безусловно, это была чужая собственность, но почему кому-то понадобилось прятать ее в мешке глубоко под сеном? За этим вопросом закономерно последовал другой: что может находиться в мешке, который так тщательно скрывают от посторонних глаз?
— Это меня не касается, — произнес он вслух, как будто убеждая сам себя.
Немного погодя он вспомнил слова миссис Неттлз: «Сатана и вправду бродит по Фаунт-Ройалу, но Рейчел Ховарт не из тех, кто составляет ему компанию. Здесь есть много такого, что не всякий сможет углядеть. И вот это святая правда».
Поневоле Мэтью задумался: что, если этот мешок содержит одну из тех вещей, какие, по словам миссис Неттлз, «не всякий сможет углядеть»?
Раз так, не могло ли это иметь отношение к ведьмовству? В таком случае разве он не обязан это выяснить как представитель мирового судьи Вудворда?
Возможно, да. А может, и нет. Он разрывался между любопытством и уважением к чужой собственности. Прошла еще минута, в течение которой морщины раздумий не сходили со лба Мэтью. Наконец он принял решение: он расчистит сено настолько, чтобы можно было осмотреть мешок снаружи, и потом уже определится с дальнейшими действиями.
Сделав это, Мэтью увидел простой темно-коричневый мешок, в каких обычно хранят зерно. Однако на ощупь в этом мешке было не зерно — пальцы Мэтью наткнулись на предмет закругленной формы, сделанный из дерева или металла. Это потребовало дополнительного изучения. При попытке переместить мешок он тотчас убедился в его тяжести. Мэтью напряг мышцы, но предмет не сдвинулся с места. Теперь нежелание лезть в чужие дела сменилось жаждой познания; он удвоил усилие и немного отодвинул мешок от стены. На другом его конце пальцы сквозь складки материи нащупали еще одну округлость. Он ухватился покрепче с намерением вытянуть этот предмет на свободное пространство, чтобы добраться до горловины мешка.
Одна из лошадей вдруг тревожно фыркнула. Мэтью почувствовал, как волоски у него на загривке встают дыбом, и догадался, что кто-то только что вошел в сарай.
Он начал поворачивать голову. Но прежде, чем он успел это сделать, сзади шаркнул по земляному полу ботинок, и две руки вцепились ему соответственно в шею и в правую руку повыше локтя. Послышался невнятный возглас, похожий на проклятие с упоминанием всуе имени Господа, и через миг чудовищная сила подняла и швырнула его через все помещение. Мэтью не успел сгруппироваться перед приземлением; в полете он зацепил правым плечом деревянный столб и врезался в загородку пустого стойла. От удара у него перехватило дыхание, тело сползло на пол, и появилось ощущение, будто все его кости разъединились в суставах, сделавшись мягкими и податливыми, как воск.
Он тщетно пытался набрать воздуха в легкие, когда нападавший навис над ним вновь. Теперь одна рука взялась за грудки, а вторая — за горло, и таким манером он был оторван от земли. Хватка была столь сильной, что его глаза чуть не вылезли из орбит.
— Ах ты, пронырливый поганец! — рявкнул мужчина и швырнул его повторно.
На сей раз Мэтью ударился о стену, причем с такой силой, что содрогнулся весь сарай, а из щелей облачком полетели старая пыль и труха. Вдобавок к потрясению от удара, Мэтью прикусил язык, и пока он снова сползал вниз по стене, рот наполнился кровью.
Мужчина надвигался.
— Сдохни, чертов проныра! — взревел он и нанес удар тяжелым сапогом, целясь в голову Мэтью.
Мгновенно сообразив, что ему сейчас разнесут череп, если ничего не предпринять, Мэтью подался вперед, одновременно разворачиваясь и подставляя под удар предплечье. Сапог угодил в правую лопатку, крик боли слетел с окровавленных губ, но Мэтью отчаянно продолжил движение на четвереньках и успел подобрать под себя ноги прежде, чем мужчина изготовился для следующего пинка. Теперь Мэтью с грехом пополам смог подняться с пола. Колени подкашивались, и он лишь огромным усилием воли сохранил равновесие, после чего повернулся лицом к противнику и привалился спиной к дощатой стене.
При свете фонаря он опознал этого человека. Накануне утром он видел его в кузнице по пути на конюшню, где им с судьей назначил встречу Пейн. Это, собственно, и был сам кузнец; Мэтью вспомнил имя на его вывеске: Сет Хэзелтон. Коренастый пузатый мужчина средних лет, с мокрой серой щетиной на голове и неопрятной седой бородой, с которой капала дождевая вода. Его резкие и грубые черты напоминали обветренную скалу, а крючковатый нос этаким утесом нависал над нижней частью лица. В настоящий момент его голубые глаза были добела раскалены яростью, а на бычьей шее вздулись узловатые вены. Он чуть замешкался с повторной атакой — возможно, распознал в Мэтью секретаря судьи, — но эта задержка продлилась лишь несколько секунд, после чего лицо его вновь залилось краской, и с воплем, в котором смешались гнев и боль, он ринулся вперед.
В критических ситуациях Мэтью мог действовать очень быстро. По широкому замаху Хэзелтона он угадал направление удара, нырком ушел от летящего в голову кулака и устремился к выходу. Кузнец, однако, тоже был проворен, когда того требовали обстоятельства. Рванув с места подобно перекормленной, но не утратившей навыков гончей, он крепко сжал плечо беглеца привычной к работе с железом рукой. После чего рывком развернул Мэтью, уже обеими руками взял его за горло, поднял и снова впечатал в стену, едва не сломав позвоночник. Затем руки начали сдавливать горло теперь уже смертельной хваткой.
Мэтью хватал его за запястья, пытался разомкнуть убийственные пальцы, но быстро понял, что все это бесполезно. Потное лицо Хэзелтона приблизилось к его лицу, глаза казались остекленевшими в пылу этой — по сути, односторонней — борьбы. Пальцы все глубже впивались в горло Мэтью. Он уже не мог дышать, перед глазами заплясали черные мушки. Как ни странно, даже в такую минуту он слышал лошадей, одна из которых жалостливо ржала, а вторая била копытами в своем стойле.
Он сейчас умрет. Он это знал. Через несколько секунд его поглотит тьма, и он умрет прямо здесь, раздавленный ручищами кузнеца.
Вот момент, когда его должны спасти, подумал Мэтью. Кто-то должен войти и оторвать от него Хэзелтона. Но вероятность этого была ничтожно мала. Увы, поблизости не оказалось добрых самаритян, чтобы повлиять на его судьбу в этот скорбный час.
Фонарь. А где фонарь?
Он должен был висеть на колышке справа от Мэтью. С огромным трудом он чуть повернул голову, скосил глаза и увидел фонарь в нескольких футах от себя. Мэтью потянулся в ту сторону, но даже при его длинных руках фонарь остался вне досягаемости. Самую малость. Отчаяние придало ему силы одолеть последние два-три дюйма. Дотянувшись, он сдернул с колышка нагревшийся фонарь и нанес им удар сбоку по лицу Хэзелтона.
Острый край неровно загнутой жести сделал свое дело: рассек щеку кузнеца от угла глаза до верхней губы. Ручейки крови заструились ему на бороду. Хэзелтон заморгал, почувствовав боль; далее возникла пауза, во время которой Мэтью боялся, что ярость этого человека окажется сильнее его желания предохранить свое лицо; но потом Хэзелтон с воплем подался назад, оторвал руки от Мэтью и прижал их к ране в попытке остановить кровь.
Мэтью жадно набрал воздуха в легкие и с кружащейся головой то ли побежал, то ли поковылял к открытой двери сарая. Дождь все еще лил, но уже не с такой интенсивностью. Мэтью не стал оглядываться на кузнеца, поскольку это могло замедлить его и без того неуверенное продвижение вперед. Наконец он очутился на улице. Вода хлестала его по лицу, ветер вился вокруг, одна нога зацепилась за корень дерева, и он едва не растянулся на земле, но сумел устоять и побежал сквозь буйство стихий в сторону особняка Бидвелла. Только достигнув перекрестка, он сбавил ход и оглянулся. Если кузнец и гнался за ним, то он далеко отстал.
Однако же мешкать было нельзя. Он сплюнул кровь в грязную лужу, запрокинул голову, ловя ртом струи дождя, и сплюнул еще раз. Спина и плечи были разбиты чуть не вдребезги, горло только что не раздавлено всмятку пальцами Хэзелтона. Зато теперь он имел в запасе историю для судьи и, к счастью, остался жив, чтобы ее поведать. Он продолжил путь к дому Бидвелла, перемещаясь со всей возможной скоростью.
При этом в его голове продолжали крутиться два вопроса: «Что находилось в том мешке?» и «Что за тайну может скрывать кузнец, если он готов убивать ради ее сохранения?».

Глава девятая

— Какая жуткая история! — воскликнул Бидвелл, когда Мэтью закончил свой рассказ. — Стало быть, Хэзелтон пытался тебя задушить из-за какого-то мешка?
— Не просто мешка. — Мэтью расположился в удобном кресле в гостиной особняка, под его больную спину была подложена подушка, а на столике рядом стоял серебряный бокал с ромом. — Там внутри было что-то необычное…
Распухшее горло с трудом пропускало звуки. Он уже осмотрел в ручном зеркальце синие отпечатки пальцев кузнеца на своей шее.
— …И он не хотел, чтобы я это увидел, — закончил фразу Мэтью.
— Сет Хэзелтон давно не дружит с головой, — заметила миссис Неттлз, которая только что принесла с кухни ром и теперь стояла рядом, скрестив руки и устремляя на собеседников воистину пугающий темный взор. — Он был таким еще до смерти его жены, а с той поры и вовсе чокнулся.
— Хвала Господу, он тебя не убил! — Вудворд сидел в кресле напротив своего секретаря; лицо его выражало огромное облегчение и в то же время беспокойство. — И хвала Господу, что ты не убил его. Тебе это обошлось бы чертовски дорого. Ты ведь понимаешь, что покушался на чужую собственность?
— Да, сэр.
— Я могу понять твое желание укрыться от дождя в этом сарае, но с какой стати ты начал выкапывать из сена кем-то спрятанные вещи? Для этого были какие-то особые причины?
— Нет, сэр, — уныло признал Мэтью. — Полагаю, не было.
— Я уверен, что не было! И еще, по твоим словам, ты нанес ему удар по лицу, вызвавший сильное кровотечение, так? — Вудворд прикинул тяжесть жерновов правосудия, которые могут прийти в движение по такому случаю. — Стоял ли он на ногах в последний раз, когда ты его видел?
— Да, сэр.
— Однако он не погнался за тобой, не вышел из сарая?
Мэтью отрицательно качнул головой:
— Не думаю, сэр.
Он потянулся к рому и сделал глоток, уже понимая, к чему клонит мировой судья. Прикушенный язык — распухший настолько, что заполнил почти весь рот, — вдобавок обжегся «огненной водой» и благополучно онемел.
— Значит, он мог потерять сознание уже после вашего ухода. — Это произнес Бидвелл. Вудворд поднял глаза и только сейчас заметил его рядом со своим креслом. — Возможно, он до сих пор лежит в своем сарае без чувств, тяжело раненный. Предлагаю отправиться туда незамедлительно.
— У Хэзелтона шкура пожестче будет, чем у старого стервятника, — сказала миссис Неттлз. — Какой-то порез на роже его уж точно не доконает.
— Боюсь, это был не просто порез… то есть не царапина, — сознался Мэтью. — Его щека была рассечена изрядно.
— А разве он не сам на это напросился? — Миссис Неттлз выпятила челюсть. — Как по мне, он получил то, на что давно напрашивался!
— Как бы то ни было, мы должны разобраться с этим на месте. — Вудворд поднялся из кресла. Он до сих пор неважно себя чувствовал — каждый глоток отдавался болью в горле — и очень не хотел выбираться из дома под нескончаемую морось, но столь серьезное дело к этому обязывало.
Бидвелл также признал серьезность ситуации. Но в первую очередь его озаботила возможная потеря единственного кузнеца в поселке, что усугубило бы их проблемы.
— Миссис Неттлз, — сказал он, — передайте Гуду, чтобы подогнал экипаж к крыльцу.
— Да, сэр.
Она направилась в заднюю часть дома, но успела сделать лишь несколько шагов, когда звонок колокольчика у парадной двери возвестил о посетителе. Она поспешила туда, открыла дверь — и обомлела.
Там стоял кузнец собственной персоной — с ввалившимися глазами и серым лицом, с окровавленной тряпицей на левой щеке, которую поддерживал кожаный ремень, затянутый вокруг головы. Перед крыльцом виднелись его лошадь и фургон, а в руках он держал темно-коричневый джутовый мешок.
— Кто там? — спросил Бидвелл, появляясь в прихожей, и тотчас замер как вкопанный. — Боже мой! А мы как раз собирались вас проведать!
— Ну, вот он я, — молвил Хэзелтон охрипшим от боли голосом. — Где этот парнишка?
— В гостиной, — сказал Бидвелл.
Хэзелтон, не дожидаясь приглашения, перешагнул порог и протиснулся между косяком и миссис Неттлз. Последняя поморщилась от смеси запахов немытого тела и свежей крови. Когда кузнец, топая грязными сапогами, вошел в гостиную, Мэтью чуть не подавился ромом, а Вудворд почувствовал, как остатки его волос встают дыбом подобно шерсти на загривке кота при встрече с крупной и злой собакой.
— Вот! — сказал Хэзелтон, бросая мешок к ногам Мэтью. — Вот что ты, проныра, хотел увидеть.
Мэтью встал из кресла — с осторожностью, оберегая от резких движений разбитую спину.
— Давай, загляни в него, — сказал ему Хэзелтон. — Тебе ведь этого хотелось, да?
Мэтью пришлось отвечать.
— Прошу прощения, сэр. Я не должен был вторгаться в вашу част…
— Кончай жевать сопли и загляни в мешок.
Хэзелтон наклонился, поднял мешок с зашитого конца и начал вываливать на пол его содержимое. Из прихожей подошли Бидвелл и миссис Неттлз, и все они увидели то, что ранее так неистово защищал Хэзелтон.
Из мешка вывалилась одежда, а также пара истертых и стоптанных башмаков. Одежда была женской: черное платье, синий передник, несколько пожелтевших блузок и заштопанных юбок, когда-то сидевших на весьма пышных бедрах. Кроме того, из мешка выскользнула и уткнулась в левый ботинок Мэтью простая, без орнамента, деревянная шкатулка.
— Это вещи моей Софи, — заявил кузнец. — Все, чем она владела. Возьми коробку и открой ее.
Мэтью колебался, в эту минуту чувствуя себя полнейшим ослом.
— Ну же, открывай! — приказал Хэзелтон.
Мэтью взял коробочку и поднял крышку. Внутри оказались четыре заколки для волос из слоновой кости, деревянный гребень с золотистой инкрустацией, серебряный перстень с янтарным камешком и еще одно серебряное кольцо с гравировкой в виде веревочного переплетения линий.
— Это ее украшения, — сообщил кузнец. — И обручальное кольцо. После смерти Софи я не смог выбросить ее вещи. Но и держать их в доме тоже не смог. — Он потрогал окровавленную тряпку на щеке. — Потому я сложил их в мешок и отнес на хранение в сарай.
Его глаза в темных кругах свирепо уставились на Мэтью.
— Я думал, это место, куда никто не станет совать свой нос. А тут прихожу и вижу, как ты тянешь мешок наружу. — Он перевел взгляд на Вудворда. — Вы ведь судья, так? Человек закона, который поклялся его соблюдать?
— Это верно.
— А раз так, мне нужно какое-то возмещение. Этот щенок без спросу забрался в мой сарай и рылся в вещах моей любимой жены. Я не сделал ничего плохого, а ежели спрятал в укромном месте свои вещи, это никого не касается. — Хэзелтон посмотрел на Бидвелла, ожидая поддержки. — Пожалуй, я слишком взъярился, когда чуть не придушил парнишку, но, черт возьми, я ведь подумал, что он крадет вещи моей Софи! Вы можете меня за это винить, сэр?
— Нет, — был вынужден признать Бидвелл. — Не могу.
— Этот парень… — Хэзелтон указал на Мэтью испачканным кровью пальцем, — разрубил мне лицо и едва не лишил зрения. Из-за него я долго не смогу работать, это уж как пить дать. Такая рана не вынесет жара от горна, покуда не затянется. Теперь скажите, мистер Бидвелл и мистер судья, как вы мне это возместите?
Бидвелл смотрел в пол. Вудворд непроизвольно прижал пальцы ко рту, уже догадываясь, каких слов от него ждут. Мэтью закрыл коробочку Софи Хэзелтон. Наконец судья подал голос.
— Мистер Хэзелтон, какое возмещение вы сочли бы удовлетворительным?
— Самое малое — это хорошая порка, — сказал кузнец. — Такая порка, чтобы живого места на спине не осталось.
— Его спина и без того сильно пострадала, — сказал Вудворд. — И следы ваших пальцев на его горле исчезнут еще не скоро.
— Да плевать мне на это! Я требую, чтоб его выпороли!
— Вы ставите меня в сложное положение, сэр, — произнес судья, поджимая губы. — Вы просите меня вынести приговор собственному секретарю.
— А кто еще может его приговорить? Не будь он вашим секретарем, что бы вы решили тогда?
Вудворд быстро взглянул на Мэтью. Последний знал, какие душевные муки испытывает в эту минуту судья, но не сомневался, что в конечном счете он придет к правильному решению.
Вудворд заговорил.
— Пусть будет один удар, — произнес он еле слышно.
— Пять! — уперся кузнец. — И вдобавок неделя в камере!
Вудворд глубоко вздохнул, опустив глаза.
— Два удара и пять дней.
— Так не пойдет, сэр! Взгляните-ка сюда!
Хэзелтон сорвал с лица кровавую повязку, обнажив рану с багровыми краями — столь ужасного вида, что Бидвелл вздрогнул и даже миссис Неттлз отвела взгляд.
— Видите, что он сотворил? Теперь попробуйте сказать, что у меня не останется шрама на всю жизнь! Три удара и пять дней!
Мэтью растерянно опустился в кресло, взял бокал и осушил его залпом.
— Три удара, — устало произнес Вудворд; на его виске начала пульсировать жилка. — И три дня заключения.
Он сделал над собой усилие, чтобы встретить взгляд Хэзелтона.
— Таков мой вердикт, и он не может быть дополнен или отменен. Он сядет в тюрьму завтра в шесть часов утра и получит удары кнутом в шесть утра через три дня. Полагаю, телесными наказаниями у вас ведает мистер Грин? — Он взглянул на Бидвелла, который подтвердил это кивком. — Решено. Я вынес этот вердикт в качестве мирового судьи, представляющего власть короля Англии и губернатора этой колонии.
Кузнец скривился так злобно, что мог бы напугать сам себя, увидев отражение в зеркале. Потом он вновь закрыл рану тряпицей.
— Вижу, тут ничего не поделаешь, раз уж вы непредвзятый  судья и все такое, — пробурчал он. — В пекло этого паскудного гаденыша, вот что я вам скажу!
— Приговор вынесен. — Лицо Вудворда начало наливаться краской. — А вам я бы посоветовал наведаться к врачу.
— Я этому доктору-смертоносцу даже притронуться к себе не позволю, нет уж, сэр! А сейчас я уйду, будьте покойны. Ваше правосудие дурно пахнет.
Он начал запихивать вещи обратно в мешок. Последней туда отправилась шкатулка с украшениями, которую Мэтью оставил на столе. Подняв мешок узловатыми ручищами, Хэзелтон с вызовом посмотрел на Вудворда, затем перевел взгляд на Бидвелла и обратно на судью.
— Будь проклят этот мир, в котором человек получает увечье только за то, что защищал память своей жены, а закон не наказывает за это даже хорошей поркой!
— Порка будет исполнена надлежащим образом, — холодно заметил Вудворд. — Три удара.
— Это вы  так говорите. Но учтите, я там буду, чтобы за всем проследить!
Развернувшись, он направился в прихожую.
— Мистер Хэзелтон, — внезапно произнес Мэтью.
Кузнец остановился и устремил хмурый выжидательный взгляд на своего недруга.
Мэтью поднялся на ноги.
— Я хочу сказать… я глубоко сожалею о случившемся. Я вел себя совершенно недопустимо, за что прошу у вас прощения.
— Ты получишь мое прощение только после того, как тебе до костей раздерут спину кнутом.
— Я понимаю ваши чувства, сэр. И признаю, что заслужил наказание.
— По заслугам тебе причитается куда больше, — сказал Хэзелтон.
— Да, сэр. Но… могу я обратиться к вам с просьбой?
— Что?
— Вы позволите мне донести ваш мешок до фургона?
Хэзелтон озадачился — возникшие на его лице складки могло бы сравниться числом с колдобинами на пяти милях разбитой дороги.
— С какой это стати?
— Дабы сделать хоть эту малость в знак моего раскаяния. — Мэтью шагнул вперед, протягивая руки к мешку. — И еще с надеждой, что мы оставим в прошлом эту досадную историю после того, как я понесу наказание.
Хэзелтон молчал, но было заметно, что он усиленно соображает. По прищуренному взгляду кузнеца Мэтью понял, что тот разгадал его намерения. При его волчьих ухватках и быкообразном облике этот тип был хитер как лис.
— Ваш парнишка вконец одурел, как жук в бутылке, — сказал он Вудворду. — На вашем месте я бы держал его взаперти по ночам.
С этими словами Хэзелтон повернулся спиной ко всей компании и через прихожую и парадную дверь вышел под мелкий дождь. Миссис Неттлз сопроводила визитера и, чересчур громко хлопнув дверью за его спиной, вернулась в гостиную.
— Что ж, — молвил Вудворд, тяжело, как больной старик, опускаясь в кресло, — правосудие свершилось.
— Мои соболезнования из-за всего этого, — сказал Бидвелл судье. — Но, сказать по правде, я бы назначил пять ударов.
Он взглянул на Мэтью и покачал головой:
— Вам пора бы уже усвоить, юноша, что частная собственность неприкосновенна! Или вам нравится создавать проблемы повсюду, где вы появляетесь?
— Я уже признал свою неправоту. Если хотите, могу сделать это еще раз. И я приму наказание, которое заслужил… Но и вы, мистер Бидвелл, должны понять, что Хэзелтон считает нас всех одураченными.
— Что?! — Бидвелл скорчил кислую мину. — Что еще вы удумали?
— Просто содержимое мешка, принесенного Хэзелтоном, не соответствует тому, что было спрятано у него в сарае.
Возникла долгая пауза. Потом Вудворд спросил:
— О чем ты, Мэтью?
— Я о том, что в мешке, который я попытался вытянуть из-под сена, лежало что-то намного более тяжелое, чем старая одежда и обувь. Сейчас Хэзелтон догадался, что я хочу прикинуть вес мешка, и потому не дал мне его понести.
— Нет уж, хватит с меня этого! — Бидвелл полез в карман за табакеркой. — Мало вам Хэзелтона на сегодня? На вашем месте я бы сейчас далеко обходил его стороной!
— После стычки с ним прошло… около сорока минут, — продолжил Мэтью. — Думаю, за это время он перепрятал то, что изначально хранилось в мешке, и заменил это одеждой либо просто взял другой, похожий мешок.
Бидвелл втянул носом понюшку и заморгал увлажнившимися глазами.
— Вы когда-нибудь угомонитесь?
— Вы можете мне не верить, сэр, но в том мешке было нечто более значимое, чем ветхое тряпье. Хэзелтон понимал, что я расскажу о случившемся и тогда вам захочется узнать, какие вещи он так старательно оберегает от посторонних глаз, что даже готов пойти на убийство. Потому он спешно нацепил повязку, сел в фургон и привез сюда подложный мешок, прежде чем вы нагрянете к нему выяснять подробности случившегося.
— Это все ваши домыслы. — Бидвелл принял вторую понюшку и щелкнул крышкой табакерки. — Боюсь, это вас не спасет от кнута и тюрьмы. Судья вынес решение, а я и миссис Неттлз были тому свидетелями.
— Пусть я свидетель, — ледяным голосом заявила миссис Неттлз, — но я скажу вам, сэр, что Хэзелтон — очень скользкий тип. Я не понаслышке знаю, что при жизни Софи он держал ее в черном теле, как бесполезную трехногую клячу. Тогда с чего бы ему вдруг беречь ее память сейчас? Скорее он сохранил ее одежду и украшения, чтобы сбыть их с рук при удобном случае.
— Благодарю вас, миссис Неттлз, — язвительно усмехнулся Бидвелл. — Я вижу, что «древо домыслов» — это единственное растение, успешно пустившее корни в Фаунт-Ройале.
— Какой бы ни была правда в этой истории, — заключил судья, — она не отменяет того факта, что Мэтью проведет три ночи в тюрьме и получит удары кнутом. На собственность кузнеца впредь никто покушаться не будет. А касательно вашего заявления, мистер Бидвелл, насчет ужесточения порки, позвольте напомнить, что рассмотрение дела Рейчел Ховарт и так уже придется отложить до того времени, когда Мэтью отбудет свой срок и оправится после наказания.
Бидвелл на несколько секунд превратился в статую с отвисшей челюстью. А Вудворд продолжил нарочито спокойным тоном, предчувствуя очередной взрыв негодования со стороны хозяина Фаунт-Ройала и внутренне готовясь к этому.
— Видите ли, мне необходим секретарь, чтобы вести протоколы допросов. Ответы свидетелей должны быть зафиксированы документально, а Мэтью выработал скоропись, которую я легко могу разобрать. Без секретаря все эти действия попросту бессмысленны. Следовательно, судебное разбирательство затянется на срок его заключения в вашей тюрьме и выздоровления после порки.
— Боже правый! — взорвался Бидвелл. — О чем вы говорите?! Вы что, не собираетесь завтра опрашивать свидетелей?
— Думаю, задержка составит дней пять.
— Проклятье, Вудворд! Да этот город зачахнет и будет стерт с лица земли прежде, чем вы приступите к своим прямым обязанностям!
— Мой секретарь, — ответил судья, — незаменим при отправлении правосудия. Он не сможет вести протоколы в тюремной камере и вряд ли сможет сосредоточиться на работе сразу после того, как ему располосуют спину кнутом.
— А почему это он не может вести протоколы в камере? — поднял густые брови Бидвелл. — В списке, который я вам дал, указаны три свидетеля. Разве вы не могли бы обустроиться для допросов в здании тюрьмы и вызвать свидетелей туда? Насколько я знаю закон, они все равно должны выступать в присутствии обвиняемой, правильно?
— Да, вы правы.
— Ну вот и славно! Они могут дать показания в тюрьме ничуть не хуже, чем в доме собраний. Вашему секретарю принесут стол и письменные принадлежности, так что он сможет выполнять свою работу, одновременно отбывая срок! — В глазах Бидвелла появился лихорадочный блеск. — Что вы на это скажете?
Вудворд посмотрел на Мэтью.
— Такой вариант возможен. Он бы существенно ускорил процесс. Ты не возражаешь?
Мэтью задумался. Он чувствовал, что за ним внимательно наблюдает миссис Неттлз.
— Мне потребуется больше света, — сказал он.
Бидвелл нетерпеливо взмахнул рукой.
— Только скажите, и я принесу вам фонари и свечи со всего Фаунт-Ройала! А Уинстон в избытке имеет перья, чернила и писчую бумагу!
Мэтью поскреб подбородок, продолжая размышлять. Ему доставляло удовольствие видеть Бидвелла чуть не пляшущим на задних лапках, как напудренный песик.
— Я могу обратить ваше внимание на одну деталь, — продолжил Бидвелл негромким, но теперь уже более жестким голосом, напоминая, что играть с собой, как с комнатной собачкой, он не позволит никому. — У мистера Грина есть три основных орудия для телесных наказаний: сыромятный кнут, плетка-девятихвостка и простая кожаная плеть. Судья мог назначить вид наказания, но я, как хозяин — если хотите, губернатор — Фаунт-Ройала, имею право выбора орудия.
Он сделал паузу, давая Мэтью возможность оценить пикантность ситуации.
— Обычно при столь серьезных проступках я поручаю мистеру Грину использовать кнут. — Губы Бидвелла слегка искривились намеком на коварную улыбку. — Но если вы будете заняты выполнением, скажем так, благородной задачи в интересах жителей моего города, я учту это и рекомендую использовать простую плеть.
Раздумья Мэтью подошли к концу.
— Вы привели убедительный довод, — сказал он. — Буду счастлив послужить интересам города и его жителей.
— Прекрасно! — На радостях Бидвелл чуть не хлопнул в ладоши. При этом он не заметил, что миссис Неттлз круто развернулась и покинула комнату.
— Давайте определимся с первым свидетелем. Кто это будет, судья?
Вудворд пошарил в кармане и достал листок бумаги с тремя именами. Этот список по его просьбе составил Бидвелл после их возвращения из тюрьмы.
— Первым я допрошу самого старшего, Джеремию Бакнера. Потом Элиаса Гаррика. А последней эту девочку, Вайолет Адамс. Сожалею, что ей придется отвечать на вопросы в стенах тюрьмы, но по-другому не получится.
— Я немедля отправлю слугу оповестить всех троих, — сказал Бидвелл. — Поскольку ваш секретарь явится в тюрьму к шести утра, можно будет вызвать мистера Бакнера к семи, как считаете?
— Да, если у Мэтью к тому времени будет все необходимое для выполнения его обязанностей, а мне приготовят удобное председательское место.
— Все будет готово в срок. Похоже, дело сдвигается с мертвой точки, а? — Улыбка Бидвелла сейчас могла бы затмить сиянием свет всех его канделябров.
— Куклы, — напомнил Вудворд, который был холоден и сосредоточен, явно не разделяя энтузиазма Бидвелла. — Где они сейчас?
— У Николаса Пейна. Не беспокойтесь, они в полной сохранности.
— Я намерен осмотреть их и побеседовать с мистером Пейном сразу же после допроса третьего свидетеля.
— Я это устрою. Есть еще пожелания?
— Есть. — Вудворд быстро взглянул на Мэтью и потом вновь обратил взор на Бидвелла. — Я должен попросить вас не присутствовать во время бесед со свидетелями.
Ликование Бидвелла как рукой сняло.
— А это еще почему? Я имею полное право там находиться!
— Это спорный вопрос, сэр. Есть вероятность, что ваше присутствие само по себе окажет влияние на свидетелей и уж точно — на миссис Ховарт, когда она будет давать показания. Посему, дабы обеспечить справедливость по отношению ко всем участникам процесса, я не хочу вести допросы в присутствии посторонних. Конечно, мистер Грин должен находиться неподалеку как обладатель тюремных ключей, но он может, к примеру, посторожить у входа и запереть тюрьму по завершении всех процессуальных действий.
Бидвелл хмыкнул:
— Вам лучше бы держать мистера Грина поближе к себе на тот случай, если ведьма вздумает швырнуть вам в голову ведро!
— Ей с самого начала разъяснят, что любое нарушение судебной процедуры обернется для нее оковами и — хоть я и не люблю такие вещи — кляпом во рту. Ей предоставят возможность ответить на обвинения уже после того, как я заслушаю всех свидетелей.
Бидвелл вновь начал было протестовать, но быстро пошел на попятный, решив не создавать лишних задержек на пути ведьмы от камеры до костра.
— Что бы вы ни думали обо мне и моих побуждениях, — сказал он, — я всегда выступал за справедливость. Я даже готов на неделю уехать в Чарльз-Таун, если вам это облегчит ведение процесса.
— В этом нет необходимости, но я ценю вашу готовность сотрудничать.
— Миссис Неттлз! — позвал Бидвелл. — Куда подевалась эта женщина?
— Думаю, она ушла на кухню, — сказал Мэтью.
— Мне нужно послать слугу, чтобы он оповестил свидетелей. — Бидвелл шагнул к выходу из гостиной. — День, когда эта напасть закончится, станет счастливым для нас всех, можете не сомневаться!
И он отправился на поиски миссис Неттлз, чтобы та выбрала посыльного из числа домашних слуг.
После ухода Бидвелла судья провел рукой по лбу и сурово воззрился на Мэтью.
— Что за блажь на тебя нашла, когда ты столь грубо нарушил право частной собственности? Тебя не остановила мысль о вероятных последствиях?
— Нет, сэр. Знаю, я должен был остановиться, но… мое любопытство пересилило здравый смысл.
— Твое любопытство подобно крепкому напитку, Мэтью, — холодно заметил Вудворд. — Чуть перебрал, и ты уже теряешь рассудок. Но в тюрьме у тебя будет достаточно времени для покаянных раздумий. А три удара плетью — это и впрямь очень мягкое наказание за травму, которую ты нанес Хэзелтону. — Судья твердо сжал губы и покачал головой. — Поверить не могу! Мне пришлось приговорить к тюремному заключению и порке собственного секретаря! Всевышний, за что ты взвалил на меня сие тяжкое бремя!
— Полагаю, сейчас не время настаивать на своем утверждении, но я все же напомню: Хэзелтон показал нам не то, что было спрятано в его сарае, — произнес Мэтью.
— Довольно! Сейчас уж точно не время!
Вудворд мучительно сглотнул и поднялся на ноги, чувствуя себя вялым и слабым, как во время приступа лихорадки. Виной тому, несомненно, были высокая влажность и болотные испарения, отравлявшие его кровь.
— Тебе нечем подтвердить свою версию. Да это теперь и не важно.
— Отнюдь, сэр, — последовал решительный ответ, — я уверен, что это как раз очень важно.
— А я тебе говорю, что нет! Этот человек вправе требовать, чтобы тебя запороли до полусмерти, ты это понимаешь? Так что лучше держись подальше от его сарая, его мешков и любых его дел!
Мэтью не ответил. Он просто смотрел в пол, ожидая, когда гнев судьи поутихнет.
— Кроме того, — добавил Вудворд, смягчая тон, — мне понадобится твоя помощь, а пребывание в тюрьме или лежание пластом после порки никак не поспособствуют расследованию.
Лоб судьи покрылся испариной. Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, и прервал беседу.
— Пойду-ка я наверх и прилягу, — пробормотал он.
Мэтью мгновенно оказался на ногах.
— Вы себя плохо чувствуете?
— Горло болит. И общая слабость. Никак не привыкну к этому климату.
— Послать за доктором Шилдсом?
— Нет. Ради Бога, не надо. Все дело в погоде, и только. Вдобавок мне следует поберечь голос до начала процесса. — Перед лестницей он задержался. — Прошу тебя, Мэтью, приостанови на сегодня свои изыскания. Обещаешь?
— Да, сэр.
— Вот и хорошо.
С этими словами Вудворд отбыл на второй этаж.

День тянулся час за часом. Дождь то затихал, то вновь усиливался. Мэтью обнаружил в доме маленькую библиотечную комнату с несколькими книжными полками, содержавшими труды по флоре и фауне Нового Света и по европейской истории, несколько известных английских пьес, а также книги по кораблестроению. Из них всех лишь последние имели хоть сколько-нибудь зачитанный вид. В центре комнаты стоял шахматный столик с парой кресел на противоположных концах. Шахматные клетки — как и фигуры — были вырезаны из светлого либо темного дерева благородных пород. На стене висела карта Фаунт-Ройала. Приглядевшись, Мэтью убедился, что это не реальная карта, а перспективный план развития города, каким его представлял Бидвелл, — с ухоженными улицами, ровными рядами домов, разноцветными квадратами фермерских полей, фруктовыми плантациями и, само собой, детально прорисованными верфями и доками.
Мэтью выбрал книгу по истории Испании, при первом открытии которой девственный кожаный переплет щелкнул подобно пистолетному выстрелу. За чтением этой книги он просидел до обеда, каковой был сервирован в столовой и состоял из ячменно-рисового супа с кукурузными лепешками. Бидвелла за столом не было, а отправленная к судье служанка вернулась с сообщением, что он решил пропустить обед. Так что Мэтью поел в одиночестве, — начиная уже всерьез беспокоиться о состоянии здоровья Вудворда, — а потом возобновил чтение в библиотеке.
Миссис Неттлз не показывалась со времени разговора в гостиной — возможно, была занята, выполняя какие-то поручения хозяина, а может, просто избегала Мэтью, сожалея о своей откровенности. Ему это было лишь на руку, ибо ее моральные суждения мешали ему оценивать события, опираясь только на факты. Несколько раз в его сознании возникали образы скидывающей одежду Рейчел Ховарт и ее миловидного, хоть и сурово напряженного лица. Ему вдруг пришло в голову, что если Ноулз будет освобожден завтра утром, то последующие три дня он проведет в тюрьме наедине с этой женщиной. После чего, увы, его ждали горячие поцелуи плетки. Дабы отвлечься от этих мыслей, он начал переводить историю Испании на французский.
Когда снаружи сгустилась тьма, в доме зажгли лампы и подали ужин с большим куриным пирогом в качестве главного блюда. На сей раз компанию Мэтью составили Бидвелл и Вудворд — первый был в бодром расположении духа, тогда как лицо второго омрачало сознание своей ответственности в предстоящем деле. Кроме того, к застолью нагрянул свежий контингент москитов, зудевших у едоков над ушами и со зловредным усердием наполнявших кровью свои брюшки. Хозяин дома выставил бутыль «Сэра Ричарда» и неустанно поднимал тосты, среди прочего восхваляя «бесподобные дарования» Вудворда и его «ясное видение благополучной гавани в конце пути». Сам же мировой судья, с запавшими глазами и болезненно осунувшимся лицом, не был настроен что-либо праздновать, но стоически терпел все эти славословия, пригублял ром и ковырялся в тарелке, кое-как осилив лишь треть своей порции. Несмотря на очевидно плохое самочувствие судьи, Бидвелл ни разу не справился о его здоровье — вероятно, из опасения, что это станет еще одним поводом для задержки ведьмовского процесса.
Но за десертом из яичного крема, к которому Вудворд даже не притронулся, Мэтью не выдержал и заявил:
— Сэр, мне кажется, надо послать за доктором Шилдсом.
— Глупости! — прохрипел Вудворд. — Как я уже говорил, все дело в болотных миазмах, и не более того!
— Однако вы неважно выглядите, уж извините за прямоту.
— Я выгляжу таким, какой я есть! — Нервы судьи были и так напряжены до предела по причине больного горла, заложенного носа и засилья кусачих насекомых. — Я лысый старик, которого грабители лишили парика и парадного камзола! Спасибо за заботу, Мэтью, но прошу тебя оставить свои мнения при себе!
— Сэр, я только хотел сказать…
— А я считаю, что судья выглядит нормально, — вмешался Бидвелл, на лице которого застыла фальшивая улыбка. — Болотные миазмы — это действительно неприятность, к которой не сразу привыкаешь, но в этом нет ничего такого, что не мог бы вылечить добрый глоток рома. Не правда ли, сэр?
Вудворд не стал отвечать любезностью на любезность.
— Вообще-то, нет. Ром скорее горячит тело, нежели его лечит.
— Но сейчас вы ведь в норме, правда? — гнул свое Бидвелл. — То есть вы в состоянии выполнять свои обязанности?
— Разумеется, в состоянии! Разве что несколько угнетает погода…
— А кого она не угнетает, при этих бесконечных дождях? — с нервным смешком вставил Бидвелл.
— …Но за все время моей работы в суде не было случая, когда я не смог бы исполнить свой долг, и я не намерен создавать такой прецедент здесь и сейчас. — Он выразительно посмотрел на Мэтью. — У меня побаливает горло, и я немного устал, только и всего.
— И все же вам не помешает консультация доктора Шилдса.
— Довольно, юноша! — взорвался Вудворд. — Кто здесь отец?! — Мгновение спустя его лицо залилось краской. — В смысле… кто здесь опекун?
Он уставился на свои пальцы, сжимавшие край столешницы. В комнате воцарилась тишина.
— Извините за оговорку, — негромко произнес Вудворд. — Я, конечно же, являюсь опекуном моего секретаря, а не его отцом. — Кровь еще не отлила от его щек. — Похоже, у меня слегка путаются мысли. Пойду в свою комнату и попытаюсь заснуть.
Он встал из-за стола; Мэтью и Бидвелл также поднялись в знак уважения.
— Пусть меня разбудят в пять часов, — сказал Вудворд хозяину дома, а потом обратился к Мэтью. — Советую и тебе лечь пораньше. Потом в тюремной камере особо не выспишься. Спокойной ночи, джентльмены.
Засим судья расправил плечи и удалился со всем достоинством, какое только смог изобразить.
Когда Мэтью и Бидвелл опустились на стулья, в комнате вновь установилось молчание. Старший из двоих быстро доел свой крем, допил остатки рома и покинул застолье, сухо бросив:
— Мне пора. Спокойной ночи.
Мэтью недолго сидел в одиночестве над остатками трапезы. Сочтя разумным последовать совету судьи, он поднялся в отведенную ему комнату и, переодевшись в ночную рубашку, забрался в постель под москитной сеткой. Сквозь закрытые ставни до него донеслось женское пение, сопровождаемое бодрым пиликаньем скрипки. Он догадался, что эти звуки исходят от хижин прислуги, а на скрипке играет Гуд, причем в куда более вольной манере по сравнению с его игрой перед гостями на званом ужине. Эта приятная, жизнерадостная мелодия отвлекла его мысли от тюрьмы, Рейчел Ховарт и грядущей порки. Он откинул сетку, выбрался из постели и распахнул ставни, впуская музыку внутрь.
Кучка дощатых лачуг, в которых обитали черные слуги, светилась огоньками фонарей. Гуд сменил мотив, и певица — наделенная воистину царственным голосом — начала новую песню. Мэтью не смог разобрать слов и решил, что это какой-то африканский диалект. Ритм подхватил бубен, а затем контрапунктом подключился низкий и гулкий звук барабана. Голос взлетал ввысь и понижался, блуждал вокруг основной мелодии, шаловливо ее обыгрывал и возвращался на круги своя. Мэтью уперся локтями в оконную раму, высунулся наружу и окинул взглядом небосвод. Плотные тучи не пропускали свет звезд и луны, но зато прекратился дождь, моросивший всю вторую половину дня.
Он слушал музыку, наслаждаясь моментом.
«Кто здесь отец?» Какое странное высказывание судьи. Конечно, он плохо себя чувствовал и его разум слегка помутился, но все же… очень странная фраза.
Мэтью никогда не воспринимал судью Вудворда как отца. Как опекуна — да; как наставника — возможно. Но как отца? Ничего подобного. Не то чтобы он не испытывал к этому человеку никакой привязанности. Все ж таки они пять лет вместе работали и жили в одном доме. Но если бы Мэтью плохо исполнял свои секретарские обязанности, он не продержался бы так долго на этой службе, в чем у него не было сомнений.
Да, именно в этом и заключалась суть их отношений. В добросовестном служении. Мэтью рассчитывал проработать у Вудворда еще несколько лет, пока тот будет нуждаться в его услугах, а потом, быть может, заняться изучением права. Вудворд говорил, что когда-нибудь и он может стать мировым судьей, если изберет себе это поприще.
Отец? Нет. Слишком многого Мэтью не знал о судье, даже проведя рядом с ним пять лет. В частности, ему было неведомо лондонское прошлое Вудворда, а также причины, по которым он переехал в колонии. Почему он не желал говорить о загадочной «Анне», периодически упоминаемой им в ночном бреду? В чем заключалась символическая ценность его золоченого камзола?
Это все были вещи, которые настоящий отец поведал бы своему сыну, пусть даже не родному, а усыновленному из приюта. В то же время эти вещи имели для судьи глубоко личное значение, о чем работодатель никогда не станет говорить со своим служащим.
Мелодия пришла к плавному завершению. Мэтью посмотрел в сторону болота и моря за ним, уже неразличимых в ночи, а потом закрыл ставни и вернулся в постель, где его сразу настиг сон.
Когда он проснулся — разом, испуганно вздрогнув, — о причине такого пробуждения гадать не пришлось. Эхо чудовищного грома еще висело в воздухе. По мере его угасания во всем Фаунт-Ройале нарастал собачий гвалт. Мэтью повернулся на другой бок с намерением вернуться в царство Морфея и уже начал дрейфовать в том направлении, когда второй залп небесных пушек грянул, казалось, над самой его головой. Он раздраженно сел в постели, дожидаясь следующего громового раската. Молния сверкнула в щели между ставнями, и дом содрогнулся снизу доверху, когда бог Вулкан со всей силы ударил молотом по наковальне.
Мэтью поднялся, с трудом распрямив израненную спину, и открыл окно, чтобы посмотреть на грозу. Фонари в домишках рабов уже погасли. Дождь пока не начался, но штормовой ветер уже вовсю раскачивал деревья на краю болота. После очередной вспышки молнии и удара грома вновь заголосили собаки.
Он размышлял о том, как Фаунт-Ройал, в конечном счете одолев Дьявола, может волею Божьей оказаться смытым в океан, когда нечто за окном привлекло его внимание. Кто-то крадучись перемещался среди негритянских лачуг. Он напряг зрение, вглядываясь в темноту. Через несколько секунд вновь сверкнула молния, и ее яростный всплеск осветил фигуру, которая как раз вышла из-за угла крайнего дома, быстро направляясь в сторону городского центра. Тьма накатила вновь, как морская волна на берег. Мэтью показалось, что это был мужчина — по крайней мере, судя по походке — в темной одежде и круглой вязаной шапке. В его правой руке как будто покачивался на ходу какой-то предмет. Но Мэтью не был в этом уверен. Он также не смог определить, белый это был или негр. К моменту следующей вспышки фигура успела выйти из его поля зрения, ограниченного оконной рамой.
Мэтью закрыл ставни на задвижку. Очень подозрительно, подумал он. Кто-то бродит среди хижин рабов в столь неурочный час, стараясь — в этом не было сомнений — остаться незамеченным. Очень, очень подозрительно.
Другой вопрос: в какой мере это касалось Мэтью или же не касалось вовсе? Можно было найти аргументы в пользу и того, и другого. Никому не возбраняется гулять, где хочется и когда хочется… однако у Мэтью сложилось впечатление, что кузнец — далеко не единственный человек в Фаунт-Ройале, которому есть что скрывать.
Рев и грохот бури — пока еще не набравшей полную силу — вдобавок к этой новой загадке окончательно прогнали сон. С помощью огнива Мэтью зажег серник, а от него лампу, потом из глиняного кувшина наполнил кружку ключевой водой и выпил ее одним духом. Он давно уже пришел к выводу, что вода здешнего источника была главным достоинством Фаунт-Ройала. Утолив жажду, он решил сходить в библиотеку за книгой, чтобы чтением вогнать себя в сон, и с лампой в руке покинул комнату.
В доме стояла тишина. Точнее, Мэтью так казалось до того момента, когда он расслышал где-то неподалеку приглушенный голос. Он остановился, напрягая слух; удар грома заставил говорившего умолкнуть, но потом голос зазвучал вновь, и Мэтью повертел головой, уточняя его источник.
Он узнал этот голос, хотя тот и доносился сквозь толстую дверь. Крепко спящий судья вновь беседовал со своими демонами.
Мэтью приблизился к его комнате. Между тем голос угас и сменился мощным храпом, который мог бы посрамить пилу, грызущую железное дерево. При очередном громовом раскате храп усилился, как будто состязаясь с какофонией стихий. Мэтью был не на шутку встревожен здоровьем Вудворда. На его памяти судья действительно никогда не откладывал своих дел по причине болезни, но ведь и нездоровилось ему крайне редко. Однако на сей раз Мэтью был уверен, что помощь доктора Шилдса необходима.
Храп резко прекратился. Наступила тишина, а затем из-за двери донесся стон.
— Анна! — произнес судья. — Анна, ему больно…
Мэтью стоял и слушал. Он понимал, что этого делать не следует, но надеялся, что бред Вудворда поможет выявить причину его душевных терзаний.
— Больно. Боль… — Послышался короткий клокочущий вздох. — Анна, ему больно. О Боже… Боже мой…
— Что здесь происходит?
Этот голос, раздавшийся над самым ухом, заставил Мэтью чуть не выпрыгнуть даже не из ночной рубашки, а из самой кожи, обтягивавшей его кости. Он резко повернулся и увидел перед собой Роберта Бидвелла в алом шелковом халате и с лампой в руке.
Мэтью потребовалось несколько секунд на то, чтобы вновь обрести дар речи, благо эту паузу заполнил мощный раскат грома.
— Это судья, — смог наконец прошептать Мэтью. — У него беспокойный сон.
— Еще бы, от его храпа нет покоя всему дому! Гроза не так мешает мне спать, как этот звук, прямо череп раскалывается!
Пока Бидвелл произносил эти слова, храп судьи возобновился. Мэтью отметил, что в прежние времена он не был таким громким и раздражающим. Должно быть, сказывалась хворь.
— Моя спальня через стену от него, — сказал Бидвелл. — И будь я проклят, если хоть на миг сомкнул глаза этой ночью!
Он потянулся к дверной ручке.
— Сэр, — остановил его Мэтью, схватив за запястье, — не будите его, прошу вас. Даже если разбудите, он потом захрапит снова. Ему нужен отдых перед завтрашним трудным днем.
— А как насчет моего  отдыха?
— Но завтра не вам, а ему придется допрашивать свидетелей.
Бидвелл недовольно скривился. Без своего роскошного парика, с коротко стриженными волосами песочного цвета, он выглядел уже не столь представительно.
— Какой-то юнец без роду-племени еще будет мне указывать в моем собственном доме! — вспылил он, рывком высвобождая свою руку.
— Благодарю вас за понимание.
— Да какое там понимание!..
Он не закончил тираду, ибо в этот самый момент храп за дверью сменился всхлипом и стоном.
— Больно… — произнес Вудворд. — Боже мой… больно…
И опять его голос утонул в пронзительном скрежете храпа.
Бидвелл выдохнул сквозь зубы.
— Он говорит во сне, — пояснил Мэтью.
— Говорит во сне? Что ж, дурные сны — это не новость для Фаунт-Ройала! Сатана насаждает их в головах наших людей, как ядовитые семена!
— С ним это не впервые. Я много раз слышал, как он бормочет во сне.
— Тогда сочувствую твоим ушам! — Бидвелл провел ладонью по своей короткой шевелюре, — видимо, тщеславие напомнило хозяину города, как много он теряет в солидности без пышного парика на голове. — А ты почему поднялся? Он и тебя разбудил?
— Нет, меня разбудил гром. Я посмотрел в окно и увидел… — Мэтью запнулся.
«Что именно я там увидел? — спросил он себя. — Мужчину или женщину? Негра или белого? С каким-то грузом или с пустыми руками?» Такая неопределенность могла лишь укрепить представление Бидвелла о нем как о фантазере, создающем проблемы из ничего.
— …Увидел приближение бури, — закончил он.
— Ха! — Бидвелл ухмыльнулся. — А ты не такой умник, каким себя считаешь, писарь!
— Простите?
— Твое окно выходит на море. А буря надвигается с запада.
— А, стало быть, я ошибся, — признал Мэтью.
— Чтоб ее, эту бурю! — проворчал Бидвелл после очередного раската. — Кто сможет заснуть под такое?!
— Только не я. Собственно, я как раз шел в библиотеку. Думал что-нибудь почитать.
— Почитать? Ты знаешь, который час? Около трех ночи!
— Позднее время никогда не было помехой моему чтению, — сказал Мэтью. И тут его осенило. — Если только… раз уж и вам не спится, вы могли бы сделать мне одолжение.
— Какое еще одолжение?
— Партию в шахматы. Я видел доску и фигуры в библиотеке. Вы играете в шахматы?
— Разумеется, играю! — Бидвелл выпятил челюсть. — И должен сказать, очень недурно!
— В самом деле? Достаточно хорошо, чтобы обыграть меня?
— Достаточно хорошо для того, — молвил Бидвелл с мимолетной улыбкой, — чтобы стереть тебя в пыль и пустить по ветру!
— Хотел бы я это увидеть.
— Тогда сейчас увидишь! После вас, мой воображалистый мистер писарь!
В библиотеке, под звуки бушующей за ставнями бури, они поставили лампы на столик, и Бидвелл объявил, что будет играть белыми. Усевшись в кресло, он без промедления, даже с какой-то свирепостью, двинул вперед пешку.
— Вот! — сказал он. — Это первый солдат, который жаждет твоей головы!
Мэтью сделал ответный ход конем.
— Одно дело — жаждать, а совсем другое — заполучить, — ответил он.
Еще одна пешка ринулась в бой.
— Я учился шахматам у настоящего мастера, так что не удивляйся скорости, с какой ты будешь разгромлен.
— Тогда у вас действительно большое преимущество, — сказал Мэтью, глядя на доску. — Я-то всего лишь самоучка.
— Много вечеров я провел за этой доской с преподобным Гроувом. Кстати сказать, сама доска и фигуры принадлежали ему. Надеюсь, ты не будешь слишком долго раздумывать над самыми простыми ходами?
— Нет, — сказал Мэтью, — слишком долго не буду.
Его следующий ход был сделан с минутной задержкой. А через двенадцать ходов Бидвелл вдруг обнаружил, что его ферзь угодил в «капкан» под натиском слона и ладьи противника.
— Ладно, чего там! Забирай королеву, и черт с ней!
Мэтью так и сделал. Теперь настал черед Бидвелла подолгу задумываться над ходами.
— Говорите, вас учил играть преподобный Гроув? — спросил Мэтью. — То есть он дополнял богослужения уроками шахмат?
— Острить пытаешься? — резко среагировал Бидвелл.
— Никоим образом. Я искренне интересуюсь.
Бидвелл помолчал, оценивая позицию в поисках спасительного хода, но обнаружил лишь назревающую атаку на своего короля со стороны того самого коня, которым Мэтью сделал свой первый ход.
— Гроув не то чтобы давал уроки, — сказал Бидвелл. — Он просто получал удовольствие от игры. Я бы назвал его разносторонне одаренным человеком. А уж в чем он мог дать настоящий урок, так это в латыни.
— В латыни?
— Именно. Он любил этот язык до такой степени, что нередко во время игры начинал комментировать ходы на латыни. Это выводило меня из равновесия — чего он, возможно, и добивался своими комментариями. Ага, вот мой спаситель!
Бидвелл потянулся к слону, собираясь взять им атакующего коня.
— Э-э… если вы пойдете таким образом, — заметил Мэтью, — ваш король попадет под шах моего ферзя.
Рука Бидвелла замерла в воздухе.
— Сам знаю! — буркнул он. — Или я, по-твоему, ослеп?
Он скорректировал движение руки, чтобы напасть на короля Мэтью своим конем. Каковой был тут же повержен притаившейся в засаде пешкой.
— Скажите, у преподобного Гроува были враги? — поинтересовался Мэтью.
— Да. Сатана. И эта ведьма, конечно. — Бидвелл нахмурился, скребя пальцами подбородок. — Мне пора обзавестись очками, если я не сумел разглядеть этого мелкого наглеца!
— Как долго преподобный прожил здесь?
— Почти с самого основания города. Он предложил свои услуги в первый же месяц.
— А откуда он прибыл?
— Из Чарльз-Тауна. Уинстон и Пейн повстречали его, когда ездили туда за припасами. — Бидвелл посмотрел в лицо Мэтью. — Ты во что сейчас играешь: в шахматы или в судью, ведущего допрос?
— Сейчас ваш ход, я жду.
— Ну так вот тебе!
Его ладья взяла второго коня Мэтью. И тотчас пала под ударом вражеской королевы.
— А как сюда попал мистер Пейн? — продолжил Мэтью.
— Он увидел в Чарльз-Тауне мое объявление, приглашающее поселенцев. Большинство первых жителей появились здесь тем же путем. А почему ты спрашиваешь?
— Просто любопытствую, — ответил Мэтью, не отрывая взгляда от доски. — Мистер Пейн в прошлом был моряком?
— Да. Когда-то служил первым помощником на английской бригантине. Мы с ним часто беседовали о кораблях и море. — Он прищурился. — Что навело тебя на этот вопрос?
— Мистер Пейн… удивил меня знанием некоторых морских терминов. А что такое бригантина?
— Корабль, что же еще?
— Это я понял, сэр. — Мэтью позволил себе вежливую улыбку. — Но какого типа корабль?
— Двухмачтовик с прямыми и косыми парусами. Очень быстроходный. Обычно бригантинами пользуются каботажные перевозчики, но из-за высокой скорости их, к несчастью, облюбовала и менее почтенная публика.
— Сэр? — Мэтью вопросительно поднял брови.
— Я о пиратах и каперах, — пояснил Бидвелл. — Они предпочитают их всем другим судам. Юркие бригантины могут прятаться и устраивать засады в самых труднодоступных бухтах. Когда я построю здесь военную базу, мы как следует возьмемся за пиратов и увешаем этими псами их же собственные реи.
Рука Бидвелла взметнулась над доской и переместила ладью, ставя «вилку» на слона и ферзя Мэтью.
— Шах. — Вконец обнаглевшая пешка напала на белого короля.
— Так получай! — Король моментально съел пешку.
— Шах, — повторил Мэтью, делая ход ферзем.
— Но-но, не так быстро! — Бидвелл прикрыл короля своей пешкой.
— Мат, — объявил Мэтью, беря пешку ладьей.
— Эй, погоди-ка! — вскинулся Бидвелл и начал лихорадочно оценивать положение фигур на доске.
Но долго предаваться этому бесплодному занятию ему не довелось. Снаружи донесся звон колокола, а следом сквозь ставни в дом ворвался крик — повторялось лишь одно зловещее слово, от которого ужас острым клинком пронзил сердце Бидвелла.
— Пожар! Пожар!
Бидвелл мигом вскочил с кресла и распахнул ставни. В ночной тьме вдали метались под порывами ветра языки пламени, рассеивая снопы искр.
— Пожар! Пожар! — кричали на улице под колокольный набат с дозорной вышки.
— Боже правый! — ахнул Бидвелл. — Кажется, загорелась тюрьма!

Глава десятая

Отовсюду слышались призывы быстрее нести ведра. Подкатил еще один фургон с двумя бочками; тут же на него вскарабкался мужчина и начал зачерпывать воду подаваемыми ему ведрами, которые затем перемещались по цепочке и выплескивались на огонь. Однако Мэтью и все присутствующие ясно видели, что таким способом не одолеть раздуваемый ветром пожар; уже все строение было охвачено пламенем, и спасти его не представлялось возможным.
По оценке Мэтью, здесь собрались практически все жители Фаунт-Ройала, поднятые с постелей набатом и криками сторожа и поспешившие на улицу Правды, чтобы помочь в тушении либо просто понаблюдать за тем, как огонь делает свое дело. Большинство было одето под стать Мэтью и Бидвеллу: мужчины в ночных рубашках и наспех натянутых штанах и башмаках, женщины — в халатах или плащах поверх ночного белья. Ранее, едва заслышав тревогу, Мэтью побежал в свою комнату, надел бриджи и кинулся будить судью, но замер перед его дверью, услышав все тот же кошмарный храп. Даже крики толпы и звон колокола не смогли нарушить сон Вудворда, — впрочем, при плотно закрытых ставнях и его собственных носовых руладах это было не так уж и удивительно. Посему Мэтью решил не тратить время на стук в дверь и помчался вниз по лестнице вдогонку за Бидвеллом.
Жар на подступах к зданию был невыносим; ветер яростно раздувал пламя. Какая злая ирония судьбы, подумал Мэтью: над морем по-прежнему грохотал гром и сверкали молнии, но хляби небесные на сей раз не разверзлись над Фаунт-Ройалом. Он был уверен, что Бидвелл сейчас молит небо о проливном дожде, дабы пригасить пожар, но, как назло, именно в эти минуты непогода сделала передышку. Фермерский дом — тот самый заброшенный дом, на крыше которого прошлым утром Мэтью и Вудворд видели троицу ворон, — без сомнения, был обречен.
Впрочем, опасность распространения огня на другие здания была невелика. Это понимали добровольные пожарные, потому и создавшие только одну цепочку вместо двух или трех. Вчерашний ливень основательно промочил стены и крышу ближайшего дома, двор которого был отделен от пожара изгородью из жердин, а другие дома — включая тюрьму — отстояли достаточно далеко, вне досягаемости искр. Так что, хотя пожар свирепствовал вовсю, стремительно пожирая свою жертву, он не представлял опасности для соседей.
Это обстоятельство озадачило Мэтью. Если все вокруг так сильно намокло, как мог возникнуть этот пожар? Удар молнии, быть может? Однако он сомневался, что даже молния способна зажечь пропитанную влагой древесину. Нет, пожар наверняка начался внутри дома. А если так, что стало его причиной?
— Этому дому конец, — раздался голос справа от Мэтью.
Он взглянул на говорившего — высокого худого мужчину в коричневом плаще и вязаной шапке. Мэтью потребовалось несколько секунд, чтобы распознать знакомые черты: длинный аристократический нос, большой лоб, внимательно прищуренные синие глаза. Без белого парика, пудры и румян школьный учитель казался — по крайней мере, на первый взгляд — совершенно другим человеком. И все же это был Джонстон, опиравшийся на свою трость с набалдашником из слоновой кости. Отсветы пламени красно-оранжевыми пятнами скользили по его лицу.
— Это был дом Уильяма Брайерсона, — сказал он. — Двое его сыновей ходили в мою школу.
— Когда эта семья покинула город?
— Сам Уильям его и не покидал. Остался на здешнем кладбище. Но вдова вместе с мальчиками… кажется, они уехали еще в начале прошлого года.
Джонстон перевел взгляд на Мэтью.
— Насколько мне известно, ваш судья намерен с утра пораньше приступить к допросам?
— Да, сэр.
— Я узнал это от мистера Уинстона. И еще я слышал, что вы повздорили с Сетом Хэзелтоном?
Мэтью ограничился кивком.
— Слухи — это самая расхожая валюта в нашем городишке, — сказал Джонстон. — Здесь любое событие быстро становится общеизвестным. Как я понял, вы случайно наткнулись на что-то им спрятанное?
— Кто вам это сказал?
— Все тот же Уинстон. У мистера Бидвелла нет от него секретов. А Уинстон частенько заглядывает ко мне после обеда — перекинуться в картишки или сыграть пару партий в шахматы — и попутно снабжает меня последними новостями.
Он снова уставился на пылающий дом. Бидвелл выкрикивал приказы, требуя подвозить больше бочек с водой, но рвение пожарных уже шло на убыль.
— Так я узнал, что в наказание вы проведете три дня под замком и получите три удара плетью.
— Это верно.
— А верно ли, что допросы свидетелей будут проводиться в здании тюрьмы? Это уже что-то новенькое.
— Такова была просьба мистера Бидвелла.
— Мистер Бидвелл, — с абсолютно невозмутимым лицом произнес Джонстон, — патологически жаден до звонкой монеты, молодой человек. Он подает себя этаким альтруистом, заботящимся о развитии морской торговли с колониями, но в действительности у него одна забота: как бы потуже набить свою мошну. Ради этого — и только ради этого — он добьется казни Рейчел Ховарт.
— Он считает ее ведьмой. — Мэтью сделал паузу в несколько секунд. — А вы разве так не считаете?
— А вы? — Джонстон изогнул губы в полуулыбке.
— Это выяснит следствие.
— Ага, в ход пошли дипломатические увертки. Это похвально по нынешним временам, однако мне хотелось бы получить более откровенный ответ.
Мэтью ответил молчанием, не зная, как далеко он вправе простирать свою откровенность.
— Кстати, о судье. — Джонстон огляделся по сторонам. — Где же он?
— Я оставил его в доме спящим. Разбудить его не так-то легко.
— Похоже на то. Что ж, раз его нет поблизости, желательно узнать ваше мнение о Рейчел Ховарт.
— Этим я нарушил бы служебный этикет, сэр.
Джонстон на несколько секунд задумался, потом понимающе кивнул и снова направил взгляд на огонь, склонив голову набок.
— Благодарю вас. Из ваших слов я узнал то, что хотел узнать. Я с самого начала счел вас образованным молодым человеком, свободным от застарелых предрассудков. У вас есть сомнения касательно ведьмовства, как и у меня. Рейчел Ховарт очутилась в тюрьме по ряду причин, не последней из которых является ее красота, оскорблявшая чувства местных толстух и уродин. Навредила ей и португальская кровь — это слишком близко к испанцам. Добавьте сюда тот факт, что Дэниел Ховарт был человеком примерно того же склада, что и Бидвелл, но без его обаяния. И у него, несомненно, были недруги среди местных.
— Вот как? — Мэтью быстро огляделся, проверяя, нет ли поблизости кого-нибудь, могущего их услышать. — По-вашему, его мог убить кто-то другой?
— Да. И Сатана тут ни при чем. Это сделал обычный человек. Мужчина либо физически сильная женщина, каковые здесь найдутся.
— Но мистер Гаррик видел миссис Ховарт и… кое-что еще… за амбаром.
— У мистера Гаррика мозги как решето, — флегматично констатировал Джонстон. — В данном случае под вопросом не столько ясность его зрения, сколько здравость рассудка.
— Тогда почему вы промолчали об этом в тот вечер за ужином?
— Чтобы оказаться в камере по соседству с Рейчел Ховарт? Это не та честь, какой я хотел бы удостоиться.
— Веселенькая заваруха, не правда ли? — произнес кто-то третий, останавливаясь рядом с учителем. Тщедушный торс доктора Шилдса прикрывала только ночная рубашка; его длинные волосы растрепал ветер, а его голубые глаза были увеличены овальными стеклами очков. — Пустая трата хорошей питьевой воды.
— Привет, Бенджамин, — с легким кивком сказал Джонстон. — Я было подумал, что вы не удосужились покинуть свою постель. Эти пожары в последнее время стали чем-то обыденным.
— То же самое я мог бы подумать и о вас. С другой стороны, на большой огонь смотреть все же интереснее, чем на гниющие посевы. — Он задержал взгляд на Мэтью. — Приветствую вас, молодой человек. Я слышал, вы вчера влипли в неприятную историю?
— Мелкое недоразумение, — сказал Мэтью.
— Трое суток в камере и три удара плетью — это и впрямь такая мелочь, что не стоит даже упоминания. Но вам не помешает со мной подружиться, потому что вскоре я буду лечить мазями вашу исполосованную спину. А где мировой судья?
— Почивает, — сообщил Джонстон, опередив Мэтью. — У него, как выяснилось, на редкость крепкий сон, которому не помеха всякие пожары в заброшенных домах.
— Ну да, он ведь долго жил в большом городе и приноровился спать при ночной кутерьме за окнами.
Шилдс взглянул на пожар, к этому времени окончательно вышедший из-под контроля. Бидвелл все еще отдавал команды и подгонял пожарных, но уже без прежней горячности. Мэтью увидел Николаса Пейна, который о чем-то коротко переговорил с Бидвеллом, и тот нетерпеливо махнул рукой в направлении своего особняка. После этого Пейн растворился в толпе зрителей. Также Мэтью отметил присутствие миссис Неттлз, закутанной в длинный черный плащ. Великан-тюремщик, мистер Грин, держался поодаль, покуривая трубку из кукурузного початка. Был здесь и Гаррик, казавшийся чрезвычайно встревоженным, а рядом с ним стоял Эдвард Уинстон в серой рубашке и мятых коричневых штанах, явно натянутых в большой спешке. Оглянувшись через плечо, Уинстон на пару секунд встретился глазами с Мэтью, а затем также смешался с толпой.
— Пойду-ка я домой, — заявил Джонстон. — От этой сырости у меня адски разнылось колено.
— Если хотите, могу дать вам новую порцию мази, — предложил Шилдс.
— Нет уж, увольте! Мэтью, если он будет лечить ваши раны той же дрянью из свиного жира, какой мажет мое колено, я вам искренне сочувствую. Советую заранее запастись бельевой прищепкой, чтобы зажимать ею ноздри.
Джонстон похромал прочь, но через пару шагов приостановился.
— Подумайте над моими недавними словами, молодой человек, — сказал он. — Было бы неплохо продолжить этот разговор после вашего выхода из тюрьмы.
— Что это за секреты, о которых мне не следует знать? — спросил Шилдс.
— Никаких секретов, Бенджамин. Я просто пытаюсь просветить молодого человека в некоторых вещах. Спокойной ночи.
С этими словами он развернулся и пошел дальше, тростью раздвигая толпу перед собой.
— Мне тоже пора в постель, — со вздохом молвил Шилдс. — Я провел долгий и трудный день у постели очередного умирающего. — Он криво улыбнулся. — Что поделаешь, такова жизнь в Новом Свете.
Через несколько минут после ухода доктора рухнула пылающая крыша дома. Туча искр взметнулась к небу, кружимая вихрем. Бидвелл перестал командовать, отступил от дома и замер, свесив руки вдоль тела. Один из пожарных плеснул в огонь последнее ведро и быстро ретировался, поскольку в этот же момент вся фасадная стена осела и завалилась внутрь дома.
— Это Дьявол посылает нам предупреждение! — закричал мужской голос; Бидвелл завертел головой, высматривая крикуна, как ястреб добычу. — Сам Сатана велит нам уносить ноги из этого проклятого города, не то он обратит нас в головешки!
Он получил поддержку от женщины с рыжеватыми волосами и худым вытянутым лицом.
— Нил Каллауэй прав! — завопила она. — Это Сатана гонит нас отсюда!
— Прекратите! — взревел Бидвелл голосом, который мог бы заглушить недавние громовые раскаты. — Я не хочу слышать эти глупости!
— Хочешь слышать или нет, мне оно без разницы! — проорал еще один мужчина, стоявший в нескольких шагах слева от Мэтью. — С меня хватит! Я увезу жену и детей, покудова мы все тут не сыграли в ящик!
— Никуда вы не уедете! — запальчиво ответил Бидвелл, черным силуэтом маячивший на фоне пожара и оттого сам казавшийся порождением преисподней. — Не будь дураком, Каттер!
— Дураком будет тот, кто останется тут поперек воли Дьявола! — не унимался Каттер. — На рассвете мы с Норой собираем пожитки! — Он обвел собравшихся глазами, в которых отблескивало пламя пожара. — И все, у кого есть голова на плечах, должны поступить так же! Этот город уже не годится для жизни, с тех пор как на него положили глаз ведьма и ее хозяин!
Это заявление всколыхнуло толпу, как брошенный камень — стоячую воду. Раздалось множество голосов в поддержку Каттера и несколько — лишь несколько — криков, призывающих его заткнуться. Бидвелл раскинул руки в успокоительном жесте.
— Послушайте меня! — прокричал он. — Мировой судья уже сегодня начнет разбирательство по этому делу! Я обещаю вам — и готов отдать на заклание свою душу, — что с ведьмой скоро будет покончено раз и навсегда!
Мэтью не стал это комментировать, хотя и подумал, что Бидвелл подвергает свою душу серьезному риску.
— По мне, так и один день — это уже слишком долго! — Каттер снова завладел вниманием толпы, как опытный актер на сцене. — Нет уж, сэр! С первым светом мы уберемся отсюда, пока мы не изжарились заживо или не подхватили чуму!
— Тихо! Тихо! — вновь поднял голос Бидвелл, стараясь заглушить это страшное слово. — Никакой чумы в городе нет!
— А вы откопайте тех, кого недавно похоронили на кладбище! — визгливо вскричала какая-то женщина. — Откопайте и спросите у них, отчего они умерли и почему ваш доктор ничем не смог им помочь!

Пока на улице разворачивалась эта безобразная сцена и Бидвелл безуспешно пытался утихомирить толпу, в особняке проснулся Айзек Вудворд, обливаясь холодным потом и в то же время ощущая сильнейшее жжение в горле. Он лежал на спине, глядя в потолок сквозь москитную сетку, которая не помешала как минимум одному кровопийце оставить волдырь на его небритой щеке. Детали ночного кошмара — этого частого и жестокого гостя — запечатлелись в его памяти, как оттиск гравюры на бумаге. Он видел крошечные пальцы, сжимающие железные прутья кровати, и слышал негромкое, лихорадочное дыхание. «Анна, — произносил его собственный голос. — Боже мой, он…»
Свет! Какой-то странный свет озарял комнату.
Теперь Вудворд видел его наяву. Это не было частью его кошмара, и он сначала подумал, что сновидение вновь зацепило реальность своим багровым крылом. Однако странный свет не исчез вместе с остатками сна; это было настоящее, неровное и мерцающее, красновато-оранжевое свечение. Он взглянул на окно и понял, что свет проникает сквозь щель между ставнями. Утреннее солнце — ах, если б это было утреннее солнце! — никогда еще не светило таким странным манером. А потом он почуял запах и решил, что именно это его и разбудило: горьковатый запах дыма.
Еще не вполне пришедший в себя, судья вылез из постели, чтобы открыть ставни. И тотчас перед ним открылся вид на пожар где-то в районе улицы Правды. В опасной близости от тюрьмы, сразу же подумал он. Хотя горевший дом, скорее всего, находился на другой стороне улицы. Фантасмагорическое свечение выхватывало из темноты толпу зевак, а вихрь доносил до Вудворда треск разрушаемых огнем конструкций и многоголосые крики, в которых ощущалось больше гнева, нежели тревоги. Пожар и суматоха, вероятно, начались уже давно, а он все это время спал как убитый. Он зажег свечу в лампе, вышел в коридор и направился к комнате Мэтью.
Но еще до того, как он коснулся двери, изнутри донесся негромкий металлический звук. Засов, догадался Вудворд. Видимо, Мэтью только что его открыл либо задвинул.
Он постучал.
— Мэтью, там пожар, ты в курсе?
Никто не отозвался.
— Мэтью? Открой, пожалуйста!
Тишина.
— Ты, часом, не заболел?
Этот вопрос впору было адресовать самому Вудворду, о чем он и подумал, слыша собственный голос, подобный звуку тупой пилы при попытке разрезать кость.
Мэтью молчал и не открывал дверь. Вудворд взялся было за дверную ручку, но тут же ослабил давление. Это было так не похоже на Мэтью, хотя… молодого человека ждала тюремная камера, что могло сказаться на его настроении и поступках. Но почему он не откликается хотя бы сквозь дверь?
— Мэтью, я иду вниз. Ты не знаешь, Бидвелл проснулся? — Вудворд подождал немного и добавил уже с раздражением: — Неужели так трудно ответить на заданный тебе вопрос?
Но и теперь ответа не последовало.
— Ладно, как хочешь!
Вудворд направился по коридору к лестнице. Это было совсем не похоже на Мэтью. Вот уж в чем его никогда нельзя было упрекнуть, так это в непочтительности. Быть может, он заперся там, глубоко уязвленный, злясь на весь этот мир? Вудворд остановился. Нет, решил он, я буду стучать в дверь, пока он не откроет! Я ее высажу, если потребуется, потому что в таком состоянии ума секретарь будет попросту бесполезен, когда придет время судебных действий. Он уже начал разворачиваться, но не успел завершить это движение.
Внезапно из-за спины Вудворда потянулась чья-то рука и резким ударом выбила у него лампу. При падении свеча погасла. Затем судья был толчком плеча отброшен в сторону, потерял равновесие и с воплем рухнул на пол. В темноте кто-то проскочил мимо него и с топотом умчался вниз по лестнице. Ошеломленный Вудворд не сразу понял, что происходит.
— На помощь! — с опозданием завопил он. — Воры! Воры!

Между тем Мэтью, все еще стоявший на улице Правды, решил вернуться в особняк Бидвелла. Крики и взаимные обвинения не прекращались, но Бидвелл уже сорвал голос и не мог с прежней энергией отвечать сменяющим друг друга оппонентам. Еще одним стимулом к уходу Мэтью стал Сет Хэзелтон, который — пока что молчаливым зрителем, все с той же повязкой на физиономии — замаячил в толпе. Сей же миг в мозгу Мэтью — в этом грешном, нездорово любознательном мозгу — промелькнула мыслишка: а не воспользоваться ли присутствием кузнеца на пожаре, чтобы тем временем обыскать его сарай на предмет другого  мешка, где-то там спрятанного? Но он с ходу отверг этот план, посчитав, что своя шкура дороже, и подался назад с намерением тихо удалиться. При этом он наткнулся на кого-то у себя за спиной.
— Эй, полегче на поворотах, дурень! — возопил мужской голос с характерным акцентом лондонских трущоб.
— Прошу прощения, — сказал Мэтью.
Как тут же выяснилось, акцент был далеко не самым разительным свойством данного субъекта. Уловив это нюхом, Мэтью сморщил нос и попятился, оглядывая его с ног до головы.
Перед ним стояла приземистая пузатая жаба — по крайней мере, первое впечатление было именно таким. Вплоть до того, что и кожа субъекта имела желтовато-серый оттенок жабьего брюха, хотя чуть позже Мэтью понял, что это был цвет глубоко въевшейся в тело грязи. На вид ему было слегка за сорок — круглолицый, с венчиком всклокоченных темных волос вокруг плешивой макушки и с седыми прядями в бороде. Его бесформенное одеяние, похоже, состояло из нескольких разнородных тряпок, сшитых вместе какой-то в стельку пьяной портнихой. Этот тип вызвал в Мэтью инстинктивное отвращение, но одна деталь внешности показалась ему интересной: у грязной жабы обнаружились на удивление ясные светло-серые глаза — цвета льда январским утром, — притом что в глубине зрачков горел огонь не менее жаркий, чем в кузнечном горне. Эти необыкновенные глаза глядели на Мэтью из-под спутанных кустистых бровей, по которым не мешало бы пройтись расческе. Внезапно ноздри его широкого, грубо вылепленного носа раздулись, а взгляд устремился к земле.
— Замри, — сказал он Мэтью, что прозвучало как резкая команда, хоть и поданная вполголоса.
Затем он поднял правую руку, в которой обнаружилась довольно длинная палка с острым железным наконечником. Стремительное движение рукой вниз — и человек желтозубо осклабился, поднимая острие к самому лицу Мэтью.
Там, на острие, билась в агонии крупная черная крыса.
— Любят они подбираться к людям, — сообщил он.
Мэтью посмотрел на землю и только теперь заметил темные тени, снующие тут и там меж сапог и ботинок — а порой и босых ног — собравшихся.
— Думают в толчее урвать крохи жратвы.
На его руках были перчатки из оленьей кожи, заляпанные следами предыдущих казней. Свободной рукой он потянул завязки прицепленного к поясу мешка и засунул внутрь острие с трепыхающейся крысой. Потом в мешок нырнула рука, сделала там резкое, вызывающее неприятные ассоциации движение, и острие было извлечено наружу уже без жертвы. Мэтью не мог не заметить, что мешок уже изрядно вздулся — эта крыса была явно не первой с начала охоты. И, судя по шевелению в мешке, еще не все они испустили дух.
И тут до Мэтью наконец дошло, что он сию минуту лицезрел самого Гвинетта Линча — крысолова Фаунт-Ройала — за его благородным занятием.
— Кто-то ведь должен это делать, — проворчал Линч, заметив гримасу Мэтью. — Город всяко проживет без судейских чинуш, но без крысолова его песенка, почитай, спета… сэр .
Он отвесил утрированный поклон и проследовал мимо Мэтью, нарочито зацепив его бедро своим трупным мешком.
Теперь уж точно пора было возвращаться. Дом уже превратился в груду раскаленных углей с отдельными язычками огня. Какая-то старуха отчаянно призывала горожан вытащить из тюрьмы Рейчел Ховарт и обезглавить ее топором, предварительно окропленным кровью ягненка. Мэтью отыскал глазами Бидвелла, который безучастно стоял, опустив плечи и глядя на дотлевающие руины, — хозяин Фаунт-Ройала явно терял почву под ногами.
На обратном пути Мэтью был настороже и периодически оглядывался, проверяя, не идет ли за ним по пятам Сет Хэзелтон.
В освещенной несколькими лампами гостиной особняка миссис Неттлз ухаживала за мировым судьей. Вудворд, запрокинув голову, покоился в самом удобном кресле. Глаза его были закрыты, а на лбу лежал компресс. Очевидно, здесь только что произошли весьма серьезные события.
— В чем дело?
Вудворд тотчас открыл глаза и сел прямо.
— На меня напали, Мэтью! — произнес он с ожесточением, но слабым и глухим голосом. — Напал тот, кого я сначала принял за тебя!
— Приняли за меня?
— Кто-то побывал у вас в комнате, — пояснила миссис Неттлз и сняла компресс, чтобы смочить его в стоявшей рядом миске с водой. — Судья услышал, как вашу дверь закрыли на засов изнутри.
— Мою дверь?! — Мэтью взял такую высокую ноту, что сам удивился себе. — Кто это был?
Вудворд покачал головой, а миссис Неттлз вернула смоченный компресс на его лоб.
— Я не разглядел его лица, — сказал Вудворд. — Все произошло очень быстро. Он выбил лампу из моей руки и чуть не сломал мне плечо. Потом я услышал быстрый топот на лестнице и… вот и все.
— Как давно это случилось?
— Минут двадцать назад, не более, — сказала миссис Неттлз. — Я как раз вернулась с пожара и услышала его крик: «Вор!»
— Значит, что-то было украдено?
— Этого я не знаю. — Вудворд придавил ладонью компресс. — Но моей первой мыслью было, что в твою комнату забрался вор.
— Представляю, как он был разочарован. У меня здесь практически нет своих вещей… — В этот миг пулей пронзила догадка. — Разве что одна.
Схватив лампу, он поспешил на второй этаж. В его комнате был полный порядок, никаких признаков постороннего вторжения. Кроме одного, о чем он и подозревал.
Накануне перед отходом ко сну он положил золотую монету на комод. Теперь ее там не было, и Мэтью сильно сомневался, что она все же найдется где-нибудь в комнате.
Значит, это действительно была кража, подумал Мэтью. Он бегло осмотрелся — не блеснет ли на полу золото, — хотя рассчитывать на это не приходилось.
— Проклятье! — тихо выругался он.
— Пропало что-нибудь? — спросила миссис Неттлз, когда он спустился в гостиную.
— Да. Моя золотая монета.
— О господи! А ведь мистер Бидвелл хранит деньги в шкатулке у своей кровати! Пойду-ка проверю, вдруг их тоже украли!
И она с лампой в руке устремилась наверх, демонстрируя скорость, которой Мэтью никак не мог от нее ожидать.
Он подошел к креслу Вудворда. Мертвецки бледный судья дышал неровно и шумно.
— Смотритесь вы хуже некуда, — сказал Мэтью.
— А кто бы смотрелся лучше после такой передряги? Скоро Гуд принесет мне рому, это должно помочь.
— Дело не только в нападении. Меня вообще беспокоит ваше здоровье.
Вудворд закрыл глаза и откинул голову на спинку кресла.
— Виновата погода. Я же говорил, болотные миаз…
— Нет, сэр, — прервал его Мэтью. — Здесь дело не только в болотных миазмах. Я пошлю кого-нибудь из слуг за доктором Шилдсом.
— Нет-нет-нет! — Вудворд отмахнулся от этой мысли, как от надоедливого москита. — Меня ждет работа, и я ее выполню!
— А никто и не запрещает вам работать. Но доктора Шилдса нужно поставить в известность. Быть может, он даст вам что-нибудь укрепляющее.
— Сэр? — Это старый негр доставил на подносе кружку с укрепляющим средством вест-индской перегонки. Вудворд сделал пару глотков, продравших горло так, будто его поскребли бритвой.
В гостиную вернулась миссис Неттлз.
— Все на месте. По крайней мере, шкатулку с монетами никто не тронул. Наверно, вы спугнули вора прежде, чем он добрался до спальни мистера Бидвелла.
— Должно быть, кое-кто подумал… что все отвлеклись на пожар… и он сможет без помех обчистить пустой дом… — Вудворд решился на еще один глоток; боль была острой, но все же терпимой. — Наверняка здесь многие завидуют богатству мистера Бидвелла.
— У этого вора был фонарь? — спросил Мэтью.
— Нет. Я же сказал… это у меня была лампа, пока он ее не выбил. Очень сильным ударом.
Гуд, стоявший за креслом Вудворда, неожиданно подал голос.
— Сдается мне, там был кто-то знающий этот дом.
Все взгляды устремились на слугу.
— Я о том… что он и прежде ходил по этой лестнице. Перил-то нет, и по незнанию в темноте запросто можно оступиться и свернуть себе шею.
— А вы сказали, что он спустился по лестнице бегом ? — Мэтью посмотрел на Вудворда.
— Да, топал он быстро.
— Если позволите спросить, сэр… — обратился Гуд к Мэтью. — Что-нибудь в доме пропало?
— Только одна вещь — из моей  комнаты, во всяком случае. Испанская золотая монета.
— Золотая монета… — повторил Гуд, задумчиво морща лоб. — Могу я задать еще один вопрос, сэр?
— Да, конечно.
— Э-э… а откуда у вас эта монета, сэр?
— Она принадлежала владельцу трактира на дороге из Чарльз-Тауна. — Тут негр нахмурился еще сильнее, и это озадачило Мэтью. — Что такое?
— Ничего, сэр. — Морщины на лбу Гуда тотчас разгладились. — Ничего особенного, просто стало интересно. Простите старика за дерзость, сэр.
— Понятно, — сказал Мэтью. А понял он то, что Гуд знает об этом деле больше, чем готов поведать, но сейчас не время вытягивать из него информацию.
— Будут еще распоряжения, мэм? — спросил Гуд у миссис Неттлз, и та отпустила его восвояси. Слуга покинул гостиную с необычайной для его возраста прытью.
Еще чуть погодя домой вернулся Бидвелл с мокрым от пота, испачканным сажей лицом. От его величавой осанки не осталось и следа — плечи по-нищенски ссутулились под гнетом всех претензий и обвинений толпы. Но даже смертельная усталость, горечь и досада не рассеяли его внимания настолько, чтобы он упустил из виду факт одновременного присутствия в гостиной Вудворда, Мэтью и миссис Неттлз, что намекало на чрезвычайную ситуацию.
— У нас побывал вор, — поспешила сообщить миссис Неттлз, прежде чем ее хозяин открыл рот. — Кто-то пошерудил в комнате мистера Корбетта, а потом, убегая, сбил с ног мирового судью.
— Чуть не сломал мне плечо, — добавил Вудворд.
— Вор? Вы его опознали? Что он украл?
— Лица его я не видел, — сказал судья. — А что до украденного: нами пока установлена только пропажа золотой монеты Мэтью.
— Той самой, что вы нашли в трактире Шоукомба? — Бидвелл знал об этом из доклада Пейна после их экспедиции.
— Да, сэр, — кивнул Мэтью.
— Должен сказать, меня это не удивляет! — Бидвелл зачерпнул ладонью воду из миски для компрессов и обтер свое закопченное лицо. — По городу ходят слухи, которые уже превратили одну монету в целый сундук сокровищ! Было бы даже странно, если бы кто-то из бедных фермеров не поддался искушению сказочно разбогатеть.
— Тут вот еще что, сэр, — сказал Мэтью. — Гуд высказал мысль, что вор, кто бы им ни был, ранее посещал этот дом и знает его особенности, иначе он бы не смог в темноте бегом спуститься по вашей довольно опасной лестнице. Скажите, кто из местных фермеров бывал у вас в гостях?
— Никто. Кроме Гаррика, конечно. Но и он был здесь лишь дважды, второй раз на нашем с вами ужине. — Бидвелл снова омыл лицо пригоршней воды, и только теперь до него дошел смысл сказанного Мэтью. — Вы считаете, что вором был человек из моего ближнего круга?
— Это всего лишь предположение. У него при себе не было фонаря. То есть вор действовал в темноте, а это значит, он достаточно хорошо здесь ориентируется.
— Не иначе кто-то из слуг! — Бидвелл обернулся к миссис Неттлз. — Вы проверили мою спальню?
— Да, сэр, проверила. Ваша денежная шкатулка в целости. Я также взяла на себя смелость осмотреть ваш кабинет. Насколько могу судить, оттуда ничего не пропало. И еще — если позволите высказать мое мнение, сэр, — уж кто-кто, а слуги отлично знают, где находится ваша шкатулка, полная голландских золотых монет. — Она многозначительно шевельнула бровями. — Вы понимаете, о чем я?
— Мистер Бидвелл, — вмешался Мэтью, уже успевший сделать кое-какие умозаключения. — Судя по всему, ночной визитер ранее бывал в этом доме — возможно, не один раз. Я думаю, его целью была именно та монета, что волею случая попала в мои руки. Он заранее знал, что меня нет в комнате. И он также знал, что судья спит очень крепко. Потому что я сам  сообщил ему об этом.
— Вы?!
— Да, сэр. Но у этой версии есть один изъян. Учитель Джонстон не смог бы бегом передвигаться по лестнице.
Бидвелл уставился на него с разинутым ртом. Затем из этого рта вырвался смех, мелодичностью близкий к ослиному реву.
— Ну вот ты и показал истинный уровень своего интеллекта, юнец! — воскликнул он почти ликующе. — Это ж надо, заподозрить в краже учителя Джонстона! Этой дурью можешь набить свою сломанную трубку — и кури себе на здоровье. Да с его хромотой вообще невозможно подняться по лестнице, не то чтобы по ней бегать! У него же увечное колено, ты об этом забыл?
— Я видел вздутие под его штаниной, — спокойно произнес Мэтью, — но я не видел самого колена.
— А я вижу, что ты просто-напросто нахальный мешок с костями без толики мозгов! — осклабился Бидвелл. — Или ты растерял эту толику уже после прибытия в наш город?
— Я всего лишь сказал вам, сэр, что учитель знал с моих слов о чрезвычайно крепком сне судьи.
— Разрази меня гром, если я не сообщил то же самое Николасу Пейну, когда он спросил меня, где судья Вудворд!
— А мистер Уинстон спрашивал о том же у меня, — заявила миссис Неттлз. — Я сказала, что судья, кажется, так и не проснулся.
— Это знала и миссис Неттлз! — насмешливо подхватил Бидвелл. — Полагаю, ей вполне по силам сбить с ног мужчину, не так ли?
В следующий миг его мокрое лицо залилось краской.
— Простите, не хотел вас обидеть, миссис Неттлз.
— Нет нужды извиняться, сэр. Помнится, я как-то сгоряча вышвырнула в окно моего дражайшего покойного супруга.
— Ну вот, видите? — Бидвелл перевел взгляд на Вудворда. — Сэр, если это и есть самый способный секретарь, какого вам удалось раздобыть, я соболезную всему судейскому сословию!
— Способностей ему не занимать, — ледяным тоном ответил судья. — Одна беда: порой он ставит повозку впереди лошади.
— В данном случае у его повозки вообще нет лошади, да и колес тоже! — Бидвелл покачал головой, демонстрируя отвращение ко всему происходящему. — Если мне удастся дожить до наступления нового года, я сочту это великим чудом! Что там у вас в кружке?
— Ром, — сказал Вудворд.
— Где есть ром для одного, там хватит и двоим!
С этими словами Бидвелл забрал у него кружку и залпом осушил ее до дна.
— Есть еще кое-кто, — сказал Мэтью, вспомнивший об этом, когда Бидвелл оценивал свои шансы на выживание. — Я о докторе Шилдсе.
— Да? И что с ним? По-вашему, он орудовал здесь на пару с учителем?
— Он также осведомлялся о судье, и мистер Джонстон передал ему мои слова. Доктор покинул меня сразу вслед за мистером Джонстоном.
— Ого, да у нас тут целая воровская шайка! Учитель, доктор, Пейн, Уинстон и миссис Неттлз в придачу! Пятерка лиходеев налицо!
— Смейтесь в свое удовольствие, — сказал Мэтью, — но я полагаю, что кто-то из этой пятерки пробрался в дом и украл мою золотую монету.
— Только не я! — резко заявила экономка. — Вы не можете сказать такое обо мне !
— Именно о вас он и говорит! — заверил ее Бидвелл. — Если он обвиняет хромого калеку в стремительном бегстве по темной лестнице, с него станется обвинить кого угодно во всем, что ему только взбредет в башку!
— Это не мог быть доктор, — сказал Вудворд, трогая пострадавшее плечо. — Меня сбил человек изрядных габаритов. Шести футов ростом, не менее. Чуть ли не великан. При этом он двигался быстро и плавно, как скользит змея.
— Да, сэр, — с легкой улыбкой согласился Мэтью. — А мы с вами одолели банду Шоукомба, сражаясь свечками против их острых клинков, не так ли?
Вудворд понял намек и малость поник головой. Бидвелл с громким стуком поставил кружку на край стола.
— Пойду вздремну, если удастся. Ночь и так уже на исходе. — Он в упор посмотрел на Мэтью. — Рассвет наступит через два часа. А тебе еще надо подготовиться к переселению в камеру.
— Я буду готов.
Прихватив лампу, Бидвелл устало направился к лестнице, но после третьего шага вдруг остановился и бросил взгляд через плечо.
— Нет ли чего-то еще, что мне следует знать об этой монете?
Мэтью вспомнил, как они с Вудвордом говорили о возможном появлении в этих краях испанских солдат, действующих заодно с индейцами. Однако момент был явно неподходящим для обсуждения таких вещей с Бидвеллом, который и так уже был раздражен сверх меры.
— Меня вот что смущает, — продолжил Бидвелл. — Почему кто-то пошел на такой риск, забираясь ко мне в дом, ради одной-единственной монеты?
— Этого я не знаю, — сказал Мэтью.
— Что, никаких версий? Неужели твоя фантазия иссякла?
— В настоящее время — да.
— А мне почему-то кажется, — без обиняков заявил Бидвелл, — что тебе известно об этом деле куда больше, чем ты хочешь сказать. Ладно, оставим эту тему, я сейчас не в настроении для словесных дуэлей. Спокойной ночи, джентльмены.
Бидвелл поднялся наверх, а вскоре — сухо попрощавшись, с маской суровости на лице — удалилась по своим делам и миссис Неттлз, явно обиженная на Мэтью из-за подозрений в ее причастности к воровству.
Вудворд подождал еще немного, дабы увериться, что никто их теперь не услышит, а потом издал негромкий смешок.
— Конечно, у тебя уже есть версия, не так ли? У тебя всегда найдутся версии для всего, что творится под солнцем.
— Если вы имеете в виду мое стремление докопаться до истинной подоплеки вещей, то вы правы.
— «Истинная подоплека», — саркастически хмыкнул Вудворд. — Знание истинной подоплеки может быть смертельно опасным, Мэтью. — Он помассировал больное горло. — Иногда лучше не задавать лишних вопросов. Неужели ты этого еще не понял?
— Уж такова моя натура, сэр, — ответил Мэтью. Он догадывался, что подобное отношение Вудворда к «истинной подоплеке вещей» как-то связано с его прошлой жизнью в Лондоне.
— Ты молод, а я стар, и в этом вся разница. — Судья испустил протяжный полувздох-полустон. — Ну да ладно. Выкладывай свою версию.
— Возможно, этой ночью нас навестил испанский шпион, — почти шепотом начал Мэтью.
Вудворд молчал, почесывая москитный укус на щеке.
— Эта монета может быть свидетельством испанского присутствия в поселении индейцев где-то неподалеку отсюда, — продолжил Мэтью все так же тихо. — И шпион счел нужным убрать эту улику с глаз долой.
— Но в таком случае он опоздал. Бидвелл уже знает об этой монете. Весь городок о ней знает, если на то пошло.
— Да, сэр, но — как выразился бы Бидвелл — пробоину в днище все равно надо заделать, сколько бы воды ни набралось в трюм. Вор не ожидал, что ему помешают. И надеялся, что я сочту ее просто затерявшейся по случайности. А если монета исчезнет, к ней уже нельзя будет привлечь внимание Бидвелла.
— Шпион ведь не мог знать о твоих подозрениях, — добавил Вудворд.
— Совершенно верно.
— И что ты намерен предпринять?
— Я намерен… отбывать свой срок в тюрьме и протоколировать допросы свидетелей. Затем я намерен по возможности достойно — не разрыдавшись и не обмочив штаны — выдержать удары плетью. И еще я намерен убедить вас обратиться к доктору Шилдсу за советом и помощью.
— Мэтью, я уже много раз говорил тебе, что…
— Вы серьезно больны, сэр, — твердо заявил Мэтью. — И без врачебной помощи ваше состояние может ухудшиться. Я буду на этом настаивать, что бы вы ни говорили.
Вудворд сердито фыркнул. Он знал, что его секретарь может быть настырным, как портовый пес, разгрызающий панцирь краба.
— Так и быть, — сказал он. — Я к нему обращусь.
— Завтра же.
— Да-да. Завтра.
— Ваш визит к нему может быть полезен вдвойне, — сказал Мэтью. — Во-первых, вы получите консультацию и помощь врача. А во-вторых, вы сможете ненавязчиво, как бы между делом, навести справки насчет мистера Пейна, мистера Уинстона и учителя Джонстона.
— И учителя тоже? Но это не мог быть он, Мэтью! Вспомни о его колене!
— Не помешает выяснить, осматривал ли это колено доктор Шилдс.
— Ты обвиняешь моего оксфордского собрата, — молвил Вудворд, задирая подбородок. — Я считаю это недопустимым.
— Я еще никого не обвиняю, сэр. Но мне хотелось бы узнать больше о прошлом учителя, равно как и о прошлом мистера Уинстона и мистера Пейна.
— А как насчет прошлого доктора Шилдса?
— И о нем тоже. Но вряд ли доктор станет откровенничать о себе, так что эту информацию придется черпать из других источников.
— Все это прекрасно, — сказал Вудворд, вставая с кресла, — однако нам не следует забывать о нашей основной миссии. В первую очередь займемся ведьмой, а уж потом шпионом.
— Не ведьмой, а женщиной, обвиняемой в колдовстве , — поправил его Мэтью, пожалуй излишне резко, и тут же поспешил смягчить эффект добавлением почтительного «сэр».
— Да, конечно, — кивнул судья, у которого слипались веки. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, сэр.
Мэтью уже смотрел ему в спину, когда, повинуясь внезапному импульсу, решился задать давно вертевшийся на языке вопрос.
— Скажите, судья, кто страдает от боли в ваших кошмарах, когда вы в бреду обращаетесь к Анне?
Вудворд остановился так резко, словно налетел на невидимую стену. И застыл в этой позе.
— Простите, я невольно услышал. Вы часто говорите об этом во сне.
Судья молчал.
— Понимаю, что лезу не в свое дело. Но я должен был спросить.
— Нет, — сдавленным голосом произнес Вудворд, — ты не должен был этого спрашивать. — Он по-прежнему стоял спиной к молодому человеку. — Это как раз тот случай, когда тебе лучше не докапываться до подоплеки вещей. Запомни мои слова, Мэтью. Оставь эту тему в покое.
Мэтью промолчал и взглядом проводил судью, который с подчеркнуто прямой спиной — будто проглотив шомпол — покинул гостиную.
Так закончилась эта ночь, расширившая круг вопросов и не принесшая ни одного ответа.

Глава одиннадцатая

Маленькое, но очень знаменательное чудо приветствовало Мэтью при пробуждении под настойчивые удары кулака Роберта Бидвелла в дверь спальни: в кои-то веки появилось солнце.
Пусть неяркое, рискующее вновь исчезнуть под ревнивым натиском туч, но все же это было солнце. Его первые лучи, позолотившие утреннюю дымку, были встречены торжествующим хором всех петухов Фаунт-Ройала. Это состязание пернатых горлопанов продолжалось все время, пока Мэтью брился и одевался. Периодически он скользил взглядом по крышке комода, где в последний раз оставил испанскую монету, гадая, чьи сапоги топтали этот пол в ночь ее похищения. Впрочем, сегодня его ждали более насущные дела. Посему надо было отвлечься от мыслей о монете и шпионе, чтобы полностью сосредоточиться на работе, которая, как ни крути, была его raison d’etre .
За завтраком он плотно набил желудок яичницей, жареной картошкой и кукурузными лепешками, запивая все это крепким темным чаем. Вудворд явился к столу с опозданием; его веки опухли, дыхание было затрудненным. Судя по всему, он либо вообще не смог заснуть в оставшиеся часы этой ночи, либо снова мучился беспокойными, не дающими отдохновения снами. Мэтью не успел раскрыть рот, как Вудворд остановил его движением руки и произнес надтреснутым голосом:
— Я обещал сегодня обратиться к доктору Шилдсу, и я это сделаю. Сразу после допроса мистера Бакнера.
— Но вы, я надеюсь, не ограничитесь только одним допросом за весь этот день? Тем более что завтра воскресенье.
Бидвелл уже покончил со своим завтраком и теперь просто сидел во главе стола. Несмотря на все треволнения последнего времени, он сейчас был чисто умыт, гладко выбрит и облачен в элегантный светло-коричневый костюм, а на его плечи ниспадали локоны пышного парика.
— Этим утром я допрошу мистера Бакнера, — сказал Вудворд, садясь за стол напротив Мэтью. — Потом нанесу визит доктору Шилдсу и, если мне позволит состояние здоровья, после обеда займусь мистером Гарриком.
— Ладно. Я должен быть доволен уже хотя бы тем, что процесс продвигается.
— Я тоже хотел бы скорее с этим покончить, — сказал Вудворд. — Деревенская еда что-то не идет мне впрок.
Отодвинув в сторону тарелку, которую перед его появлением поставила на стол служанка, он потянулся к зеленому керамическому чайнику, наполнил свою чашку и выпил ее несколькими шумными глотками.
— Скоро вы пойдете на поправку, — заверил его Бидвелл. — Солнце излечивает любые хвори.
— Спасибо на добром слове, сэр, но я не нуждаюсь в банальных утешениях. В тюрьме все подготовлено к нашему прибытию?
— Я поручил мистеру Уинстону и мистеру Грину обеспечить вас всем необходимым. Должен заметить, сэр, что нынче нет никаких причин для раздражения и недовольства. Этот прекрасный день войдет в историю Фаунт-Ройала, сэр!
— Никакой день не может считаться прекрасным, если он связан с убийством, — парировал Вудворд, после чего повторно наполнил свою чашку и осушил ее тем же манером, что и первую.
Настало время выезжать. Бидвелл сообщил, что Гуд с каретой ждет их у крыльца, и пожелал обоим — как он выразился — «доброй охоты». Покидая дом, Вудворд чувствовал себя совершенно разбитым: ломота в костях и липкий пот по всему телу дополнялись жжением в горле, как будто туда набилась раскаленная адская сера. Это горло с трудом пропускало воздух при напрочь заложенном носе. Однако он должен был исполнить свои обязанности, надеясь лишь на то, что позднее доктор Шилдс найдет способ облегчить его страдания.
Тучи вновь наступали, затягивая благословенное солнце. Гуд щелкнул вожжами, и экипаж покатил по улице. Когда они ехали мимо источника — где в ту минуту набирали воду две женщины, — солнечные лучи вдруг вырвались из плена и заскользили по поверхности воды. Вмиг озерцо озарилось восхитительным золотистым светом. Верхушки окружавших его дубов также были затронуты этим золотым сиянием, и Мэтью вдруг понял, какую притягательную силу имел для местных жителей Фаунт-Ройал: участок земли, отвоеванный у буйных зарослей, огороженный и ухоженный, политый потом и слезами, превращенный в благодатную ниву силою только человеческой воли и мышц. Здесь смешались мечта и проклятие — стремление покорить дикую природу, придать ей нужную форму с помощью топора и лопаты. Много людей полегло в процессе строительства этого поселка, и еще очень многим предстояло умереть прежде, чем он превратится в процветающий порт. Но разве можно было устоять перед соблазном и вызовом, которые предлагала первопроходцам эта земля?
Мэтью вспомнился один из когда-то прочитанных им старинных латинских трудов по философии, автор которого объяснял влиянием Бога склонность человека к размышлениям, миру и благочестию, тогда как на долю Дьявола приходились жажда открытий и завоеваний, стремление крушить и переделывать, неуемное любопытство и безрассудные порывы к недостижимому.
Если следовать логике этого философского трактата, то Фаунт-Ройал определенно был создан усилиями Дьявола. И тот же Дьявол, очевидно, искушал Мэтью, используя в качестве запретного плода познание «истинной подоплеки вещей». Пусть так, но каким был бы сейчас этот клочок земли — да и весь этот мир — без тяги к познанию? Что сталось бы со всем этим, не будь инстинктов и потребностей — кто-то назовет их семенами Дьявола, — заставляющих человека желать большего, чем даровал ему Бог?
Тучи продолжали надвигаться, и солнце исчезло так же внезапно, как появилось. Мэтью задрал голову и увидел среди хмурой серости голубые просветы, но с каждой секундой их количество и размеры уменьшались. В короткий срок тучи вновь полностью завладели небосводом.
— Вот и все целебное действие солнца, — заметил Вудворд.
Над обугленными останками на месте вчерашнего пожара еще вился дымок, а едкий запах гари ощущался по всей улице Правды. Гуд натянул вожжи, останавливаясь перед тюрьмой. Рыжеволосый и рыжебородый мистер Грин возвышался у входа; рядом стоял Эдвард Уинстон.
— Все ваши пожелания исполнены, — объявил Уинстон, всем своим видом демонстрируя желание угодить. — По такому случаю я даже предоставил мой письменный стол и мою личную Библию.
Грин повел их внутрь. Мэтью с облегчением заметил, что Ноулза уже освободили — его камера пустовала. Люк под крышей был распахнут, пропуская мутный серый свет, а Грин вдобавок зажег несколько ламп и развесил их на крючьях вдоль стен. Женщина в дальней камере свернулась калачиком на соломе, с головой накрывшись мешковиной.
— Вам сюда, — пророкотал Гуд, открывая решетчатую дверь напротив той, за которой содержался Ноулз.
Пол камеры был застлан чистой соломой, в углу стояла пара ведер — одно пустое, другое со свежей водой, — а в самом центре разместились письменный стол и кресло. На столе лежала Библия в кожаном переплете (для принесения клятвы свидетелями), а сиденье кресла было накрыто с виду достаточно удобной синей подушкой. Табурет для свидетелей стоял напротив судейского места, а справа от него находился еще один, меньших размеров стол с приставленным к нему стулом — по всей видимости, их привезли сюда из школы. На этом столе рядом с тетрадью для записей Мэтью увидел прямоугольную деревянную коробку и открыл ее сразу же, как только вошел в камеру. Внутри обнаружились толстая стопка желтоватой бумаги, чернильница, три гусиных пера, кисточка и квадратный лоскут плотной ткани для удаления с кончика пера чернильных сгустков.
— Вас все устраивает? — спросил Уинстон, стоявший на пороге камеры, пока Мэтью осматривал письменные принадлежности, а судья проверял ладонью твердость подушки.
— Вполне, — сказал Вудворд. — Хотя есть еще одна просьба: мне бы горячего чая.
— Конечно, сэр, я об этом позабочусь.
— Большой чайник, пожалуйста. И три чашки.
— Будет сделано. Мистер Пейн отправился за Джеремией Бакнером и вскоре доставит его сюда.
— Очень хорошо.
Вудворд не спешил усаживаться на приготовленное для него место — уж очень непривычно все это было. Никогда за всю судейскую карьеру ему не приходилось вести процесс в подобной обстановке. Услышав шорох соломы, они с Мэтью разом повернули головы и увидели, что Рейчел Ховарт встала с соломенной подстилки и распрямилась во весь рост посреди камеры; при этом голова и лицо ее были скрыты капюшоном.
— Сохраняйте спокойствие, мадам, — сказал ей Уинстон. — Скоро здесь начнется судебное заседание.
Женщина не ответила, хотя Мэтью чувствовал, что она полностью осознает смысл происходящего.
— Даже не вздумай выкидывать свои фокусы, слышь? — предупредил ее Грин. — Мистер Бидвелл разрешил мне, если что, тебя связать и заткнуть кляпом!
Рейчел Ховарт издала что-то похожее на короткий язвительный смешок.
— А ты не боишься ко мне прикасаться? — спросила она. — Я ведь запросто могу превратить тебя в лягушонка и потом размазать пяткой по полу!
— Слыхали?! — Грин выпучил глаза, поочередно озирая Вудворда и Мэтью. — Она мне вон чем угрожает!
— Успокойтесь, — промолвил Вудворд, — это пустая болтовня.
Затем он повысил голос, обращаясь к женщине.
— Мадам, предупреждаю вас, что ссылки на такого рода способности уж точно не облегчат вашего положения.
— Моего положения?! Какого положения? — Она подняла руки и откинула капюшон с искаженного гневом, но оттого не утратившего красоты лица; ее грязные спутанные волосы висели космами, глаза горели янтарным огнем. — Мое положение безнадежно в любом случае! Куда уж хуже?
— Прикуси язык! — свирепо гаркнул Грин, но Мэтью показалось, что он пытается излишней громкостью окрика компенсировать недостаток уверенности.
— Все в порядке, — сказал судья и, подойдя к решетке, всмотрелся в лицо заключенной. — В моем суде вы имеете право высказывать свое мнение. В разумных пределах, конечно.
— Ничем разумным здесь даже не пахнет! И это не настоящий суд!
— Это законный судебный процесс постольку, поскольку я объявил его таковым. А что касается разумности обвинений и оправданий, то как раз это я и намерен выяснить. Сейчас я буду допрашивать свидетелей некоторых ваших действий, а вы только навредите себе, пытаясь превратить правосудие в посмешище.
— Посмешище , — повторила она и снова коротко рассмеялась, однако ее запал уже иссяк под влиянием спокойного тона судьи. — Почему бы вам сразу не признать меня виновной? Надо только сделать выбор между петлей, костром и чем там еще… В этом городе у меня нет шанса на справедливый суд.
— Напротив. Я давал присягу судить на основании закона и по справедливости, так что вы можете на это рассчитывать. Мы проводим заседание прямо в тюрьме, потому что мой секретарь по приговору должен отбыть здесь трое суток…
— Вот как? — Ее взгляд задержался на Мэтью. — Вас тоже обвинили в колдовстве?
— …Отбыть здесь трое суток, — повторил Вудворд, перемещаясь так, чтобы закрыть Мэтью от ее взгляда, — за противоправное деяние, никак с вашим делом не связанное. Если бы я не был заинтересован в справедливом расследовании, я бы приказал удалить вас отсюда на время процесса и держать под замком где-нибудь в другом месте. Но я хочу, чтобы вы оставались на месте и слышали все обвинения, как того требует английский закон. Но это не значит… — он поднял указательный палец, подчеркивая важность последующих слов, — что вам дозволено вмешиваться в допросы свидетелей.
Он сделал паузу, чтобы прочистить горло, откашляв обильную густую мокроту. Ему определенно был необходим крепкий чай, чтобы продержаться до конца этого дня.
— Позднее вам будет в полной мере предоставлена возможность опровергнуть обвинения, объясниться либо защитить себя иным законным образом. Если вы будете нарушать порядок в ходе расследования, вас свяжут, а рот заткнут кляпом. А если вы предпочтете молчать, когда вам дадут слово в свою защиту, — что ж, это ваше право. Итак: мы пришли к пониманию?
Она долго не отвечала, глядя на Вудворда, а потом задала вопрос:
— Вы настоящий мировой судья?
— Да, самый настоящий.
— Откуда вы прибыли? — Она по-кошачьи прищурила глаза, как будто подозревая подвох.
— Из Чарльз-Тауна. Но до того я много лет занимался судопроизводством в Лондоне.
— Вы раньше судили ведьм?
— Никогда. Но я вел много процессов по делам об убийствах. — Он слабо улыбнулся. — Все знакомые мне юристы, имеющие опыт ведьмовских процессов, ныне не практикуют, зарабатывая на жизнь сочинением книг или публичными лекциями.
— И вы надеетесь пойти по их стопам?
— Мадам, я надеюсь установить истину, — сказал Вудворд. — Такова моя единственная цель.
— А где Бидвелл? Разве он не придет?
— Нет. По моему настоянию, он не будет присутствовать при допросах.
Она склонила голову к плечу, и, хотя недоверчивый прищур сохранился, Вудворд почувствовал, что последнее сообщение несколько снизило накал беседы.
— Я могу идти, сэр? — решился отвлечь внимание судьи Уинстон. — Надо заняться вашим чаем. Николас и мистер Бакнер, как я сказал, скоро будут здесь. Стало быть, три чашки?
— Да, три — для меня, для моего секретаря и для свидетеля. Нет, постойте. Пусть будет четыре — захватите еще одну для мадам Ховарт.
— Здесь тюрьма, а не клуб с чаепитиями! — возмутился Грин.
— В настоящее время это помещение суда, — сказал Вудворд. — Моего  суда. И в нем я поступаю так, как считаю нужным. А по окончании этого дня здесь снова будет тюрьма. Четыре чашки, мистер Уинстон.
Уинстон удалился без всяких возражений, но Грин продолжал мотать рыжей башкой и неодобрительно бурчать себе под нос. Не обращая на него внимания, судья опустился в кресло. Мэтью также занял свое место за секретарским столом и сразу положил перед собой лист бумаги, а затем открыл чернильницу, предварительно взболтав ее содержимое. Теперь настал черед гусиных перьев. Мэтью взял одно из них, обмакнул в чернила и для пробы нарисовал на бумаге несколько кругов. Он знал по опыту, что перья могут быть одинаковыми с виду, но некоторые из них гораздо лучше подходят для письма, чем другие. Данное перо, как сразу выяснилось, было из разряда никчемных: со слишком широким и неровно расщепленным кончиком, оставлявшим на бумаге цепочку мелких клякс вместо ровной и тонкой линии. Сломав и швырнув на пол это перо, Мэтью взял второе. Это было заточено аккуратнее и писало довольно сносно, однако стержень пера оказался настолько кривым, что руку писца могло свести судорогой уже на первом часу работы.
— Дрянь, — заклеймил Мэтью это перо, но не стал его ломать до проверки третьего.
Его собственные перья (оставленные в трактире Шоукомба вместе с кожаным несессером) были идеальными инструментами, которые — подобно вышколенному коню — слушались легчайшего движения руки. Мэтью еще раз пожалел об их утрате, когда третье перо оказалось наихудшим из всех, с трещиной в средней части стержня, через которую просачивались чернила. Мэтью сломал его без колебаний и тем самым обрек себя на работу оставшейся кривулиной с риском заполучить судорогу.
— Непорядок с перьями? — спросил Вудворд, когда Мэтью начал практиковаться в написании латинских, французских и английских слов на шероховатой бумаге.
— Придется писать тем, что есть. — Буквы на бумаге начали расплываться, и он ослабил нажим. — Но я приноровлюсь.
Через пару минут в здание тюрьмы вошли Николас Пейн и первый свидетель. Джеремия Бакнер передвигался медленно и неуверенно даже при помощи трости. Его борода — уже не просто седая, а белоснежная — закрывала почти всю грудь, а жидкие пряди таких же белых волос ниспадали на костлявые плечи. На нем были мешковатые коричневые бриджи и выцветшая рубашка в красно-белую клетку. Пейн помог старику переступить порог камеры; Вудворд и Мэтью привстали из почтения к его возрасту. Когда водянистые карие глаза Бакнера разглядели за решеткой неподалеку Рейчел Ховарт, он инстинктивно отпрянул, но потом все же позволил Пейну усадить себя на табурет.
— Ничего-ничего, — скорее выдохнул, чем произнес он.
— Да, сэр, — сказал Пейн. — Судья Вудворд не допустит, чтобы вам причинили вред. Я подожду снаружи, а когда все закончится, доставлю вас домой.
— Ничего-ничего, — повторил старик, тряся головой и поглядывая в сторону соседней камеры.
— А где прикажете быть мне? — поинтересовался Грин откровенно язвительным тоном.
— Вы можете подождать у входа. Я позову вас, когда понадобитесь.
Двое мужчин вышли, а Бакнер воткнул трость в пол перед табуретом, создавая себе дополнительную точку опоры. Потом нервно сглотнул, сплел узловатые пальцы и обратил к судье изможденное, покрытое старческими пятнами лицо.
— Мы готовы начать? — спросил Вудворд у секретаря, который ответил кивком и макнул перо в чернильницу. Первым делом Вудворд поднялся с кресла, взял Библию и поднес ее Бакнеру, чтобы он положил руку на переплет и поклялся пред Господом говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. Затем Вудворд вернул книгу на стол, а сам вернулся в председательское кресло.
— Назовите ваше полное имя и возраст. Для протокола.
— Джеремия Бакнер. В этом августе мне стукнет шестьдесят восемь.
— Благодарю вас. Мистер Бакнер, как долго вы проживаете в Фаунт-Ройале?
— Да чуть не с самого начала. Почитай, уже лет пять.
— По роду занятий вы фермер, верно?
— Был когда-то. Меня и Пейшенс привез сюда мой сын, и мы жили с его семьей. Он завел ферму, да только не очень-то у него ладилось. А пару лет назад они с Лизбет и нашими внуками уехали. Обещали вернуться и забрать нас, когда крепко осядут на новом месте.
— Понятно, сэр, благодарю вас, — сказал Вудворд. — Значит, на ферме сейчас живете только вы с супругой? На какой улице?
— Усердия, сэр.
— А какие у вас источники доходов?
Бакнер облизнул сухие губы.
— Мы с Пейшенс покамест перебиваемся с помощью добрых людей. Нашей ферме грош цена. Крыша над головой, и только. Но когда Эзра приедет нас забирать, мы расплатимся со всеми, кто нам помогал. В этом я тоже готов поклясться на Святой книге. Намедни почтальон из Чарльз-Тауна привез от него письмо. Там сказано, что он подыскивает хороший участок земли где-то в Виргинии.
— Понятно. А теперь к делу. Насколько мне известно, вы намерены выдвинуть обвинение против мадам Ховарт?
— Ну, в общем-то…
Бакнер вновь бросил взгляд сквозь решетку камеры.
— Извольте смотреть на меня, сэр, и не отвлекаться, — строго произнес Вудворд. — Если вы хотите предъявить обвинение, сейчас самое время.
В наступившей тишине Мэтью ждал, занеся перо над бумагой. Все сказанное с начала допроса было запротоколировано скорописью его собственного изобретения, с аббревиатурами и условными знаками.
Бакнер уставился в пол. На его виске билась синяя жилка. Наконец он с заметным усилием открыл рот и заговорил.
— Она… ведьма то есть… ко мне приходила. Ночью. Она пришла ко мне… голышом, как есть. И со змеей… вокруг шеи. Черная змея, а глаза желтые. Как у нее. Она подошла и стала в ногах кровати, а Пейшенс спала рядом со мной.
— Вы говорите о Рейчел Ховарт?
— Ну да, о ней самой.
— Ты записал это дословно? — обратился Вудворд к своему секретарю, хотя мог бы и не спрашивать, достаточно хорошо его зная.
Мэтью ответил коротким кивком и вновь макнул перо в чернильницу.
— Можно мне сказать? — прозвучал резкий голос Рейчел.
— Нет, нельзя! — еще более резким тоном ответил судья. — Я вас предупредил, что не потерплю нарушений порядка в моем суде!
— Но я только хотела…
— Мадам! — рявкнул Вудворд, что больно отразилось на его несчастном горле. — Еще одно слово, и в ход пойдет кляп!
Мэтью записал и эти реплики. Задержав кончик пера на последней букве, он взглянул на женщину и тихо посоветовал:
— Будет разумным не вступать в пререкания. Поверьте мне.
Она уже открыла рот, намереваясь испытать решимость мирового судьи, но после слов Мэтью передумала. Вудворд ждал, сжав кулаки на коленях и скрежеща зубами. Рейчел Ховарт закрыла рот и села на скамью в глубине камеры.
Судья вновь перенес внимание на Бакнера.
— Когда это произошло — до или после убийства Дэниела Ховарта?
— После того. Где-то в начале февраля. Дэниел тогда уже пару недель как лежал в могиле.
— Ясно. А теперь опишите, как это происходило, со всеми подробностями, какие вспомните.
— Да, сэр. — Бакнер несколько секунд собирался с мыслями, опустив голову. — Значит, так… Память у меня уже не та, что была раньше, но этакое не забудешь, хошь не хошь. Мы с Пейшенс легли спать в обычное время. Она погасила лампу. А потом… Не знаю, сколько прошло времени… Я вдруг слышу свое имя. Открываю глаза — вокруг тишина и тьма кромешная. Я, значит, жду и прислушиваюсь. Ничего. Тишь такая, будто во всем мире вообще не осталось звуков, окромя моего дыхания. И вдруг… снова кто-то назвал меня по имени. Я глянул на звук и у изножья кровати увидел ее.
— Это в кромешной-то тьме? — уточнил Вудворд.
— Да мне и самому невдомек, как оно получилось. Ставни были затворены от холода на улице, и лунный свет попасть в спальню не мог. Но она там стола, и я ее видел так же ясно, как сейчас вас.
— Вы уверены, что это была Рейчел Ховарт?
— Вестимо.
Вудворд кивнул, разглядывая свои руки на столешнице.
— Что еще вы запомнили?
— Я испужался до полусмерти, — сказал Бакнер. — Дык, любой бы струхнул на моем месте. Начал пихать локтем Пейшенс, но она — эта ведьма, значит, — мне запретила ее будить. Мол, ежели я разбужу Пейшенс, то сильно пожалею опосля.
— А ваша супруга не проснулась от голоса миссис Ховарт?
— Нет, сэр. Сам тому дивлюсь, но она спала себе хоть бы хны. Мне только одно приходит в голову: видать, эта ведьма ее заколдовала.
Из соседней камеры до Мэтью донесся тихий возмущенный возглас. Он с трудом удержался от искушения взглянуть в ту сторону и вновь сосредоточился на протоколе.
— Допустим. И что было потом?
— Эта ведьма… сказала, что я должен хранить в тайне ее визит. Мол, ежели кому проболтаюсь, тому сразу каюк. Велела мне через две ночи встретиться с ней в саду за нашим домом. Между полуночью и двумя часами, так она сказала.
— Вы сказали, мадам Ховарт явилась к вам полностью обнаженной?
— Да, сэр, в чем мать родила.
— И со змеей вокруг шеи?
— Да, сэр. Черная змеюка с желтыми глазами.
— Перед отходом ко сну вы заперли двери и окна?
Бакнер кивнул:
— Да. Прежде мы не запирались, но после убийств преподобного Гроува и Дэниела… Пейшенс было спокойнее, когда все засовы задвинуты.
— То есть, по-вашему, Рейчел Ховарт никак не могла проникнуть в дом обычным для людей способом?
— Вот что я скажу… после ее ухода я зажег лампу и осмотрел засовы. Все они были закрыты изнутри. Тут проснулась Пейшенс и спросила, что я делаю. Пришлось соврать, что меня разбудил собачий лай. Она снова заснула, а вот я до утра глаз не сомкнул.
— Могу вас понять, — молвил Вудворд. — Но скажите мне вот что: каким образом миссис Ховарт покинула ваш дом?
— Ума не приложу, сэр.
— Вот как? Вы не видели, как она вышла?
— Она сказала, где и когда я должен с ней свидеться, а потом… просто исчезла. Не то чтобы растаяла в воздухе навроде призрака, а в один миг — была, и нету.
— И вы сразу после того зажгли лампу?
— Да вроде сразу же. Или где-то через пару минут. У меня после того все в голове помутилось. Должно быть, я и сам был ею заколдован.
— Э-э… ваша честь… — При звуках нового голоса Мэтью вздрогнул от неожиданности и не совладал с пером, которое заскочило на две строки выше, подпортив аккуратную запись.
— Что такое? — сердито спросил Вудворд, поворачиваясь ко входу.
— Я доставил вам чай, сэр.
Уинстон внес в камеру плетеную корзину с крышкой, поставил ее на стол и открыл, продемонстрировав белый глиняный чайник с четырьмя чашками — тремя белыми и одной красновато-коричневой.
— Все это любезно предоставлено миссис Лукрецией Воган, — сказал Уинстон. — Она торгует пирогами, кексами и чаем на улице Гармонии. Узнав, что это для вас, она вызвалась приготовить чай бесплатно. Однако я счел своим долгом сообщить ей, что напиток предназначен в том числе и для ведьмы, посему миссис Воган выделила для миссис Ховарт темную чашку, которую потом не жалко будет разбить.
— Хорошо. Спасибо.
— Вам еще что-нибудь нужно? Мистер Бидвелл предоставил меня в ваше распоряжение.
— Нет, ничего больше не требуется. Можете быть свободны, спасибо за содействие.
— Да, сэр. А… еще одно: миссис Воган попросила, чтобы миссис Ховарт лично разбила чашку, а вы потом вернули осколки ей.
Вудворд нахмурился:
— Могу я спросить, зачем это нужно?
— Не знаю, сэр, но такова была ее просьба.
— Что ж, ладно.
Вудворд дождался его ухода, после чего извлек чайник из корзины, наполнил чашку и сразу выпил ее почти всю, спеша смягчить резь в горле.
— Чаю? — предложил он Бакнеру, но фермер отказался.
Мэтью взял свою чашку и осторожно, стараясь не облить записи, поставил ее на секретарский стол.
— Мадам Ховарт, — сказал Вудворд, — я не настолько дурно воспитан, чтобы в этой ситуации не предложить чая и вам.
— Его заварила Лукреция Воган? — спросила она угрюмо. — Не удивлюсь, если чай отравлен.
— Мне случалось пробовать чаи, которые иначе как отравой не назовешь, но вот этот весьма недурен. Могу поспорить, вы уже успели подзабыть его вкус. — Наполнив темную чашку, он повернулся к Мэтью. — Будь добр, передай это в соседнюю камеру.
Мэтью вновь поднялся из-за стола; одновременно женщина встала со скамьи и приблизилась к решетке. В следующий момент Мэтью оказался лицом к лицу с ней, под пристальным, гипнотическим взглядом этих янтарных глаз. Он отчетливо видел завитки густых черных волос на ее лбу, блестящие капельки пота на верхней губе — следствие духоты и влажности в тюрьме — и биение пульса в ложбинке горла.
Чашка еле-еле, задев краями прутья, пролезла сквозь решетку. Женщина приняла ее, соприкоснувшись пальцами с Мэтью. Ощущение было такое, будто дикий огонь ее тела прожег его кожу и волной прокатился по нервам от кисти и выше. Он выпустил чашку и отдернул руку. Мэтью не мог видеть выражения своего лица, но во взгляде женщины вдруг промелькнули интерес и любопытство. Он резко повернулся к ней спиной и поспешил занять место за секретарским столом.
— Продолжим, — сказал Вудворд, когда он уселся. — Мэтью, прочти мне последний вопрос и ответ, пожалуйста.
— Последний вопрос был: «И вы сразу после того зажгли лампу?» Ответ: «Да вроде сразу же. Или где-то через пару минут. У меня после того все в голове помутилось. Должно быть, я и сам был ею заколдован».
— Хорошо. Мистер Бакнер, вы впоследствии рассказали своей супруге о случившемся?
— Нет, сэр. Я боялся, что, если расскажу, проклятье ведьмы убьет ее на месте. И я решил не говорить об этом никому.
— В назначенное время, через две ночи, вы были в саду?
— Да. Между полуночью и двумя часами, как велела ведьма. Я вылез из постели осторожно и тихо, чтобы не разбудить Пейшенс.
— Что произошло в саду, когда вы там оказались? — В ожидании ответа Вудворд отпил из повторно наполненной чашки.
Это вопрос привел Джеремию Бакнера в сильное замешательство. Он заерзал на табурете и закусил нижнюю губу.
— Сэр… — произнес он, — прошу… не заставляйте меня говорить об этом.
— Если это имеет отношение к миссис Ховарт, я вынужден настоять на продолжении вашего рассказа.
Бакнер продолжил ерзать и жевать губу, не издавая ни звука.
— Должен вам напомнить, что вы дали клятву на Библии, — сказал Вудворд. — Кроме того, сейчас данное помещение находится под защитой закона точно так же, как любой зал суда в Чарльз-Тауне. Если вы боитесь за свою безопасность, могу вас уверить, что решетки здесь крепкие и миссис Ховарт никак не сможет до вас добраться.
— Стены в моем доме тоже крепкие, — проворчал Бакнер, — да только она сквозь них пробралась, так ведь?
— Вы пришли сюда добровольно, чтобы дать показания, да или нет?
— Да, сэр.
— Тогда ваши показания будут неполными, если вы не ответите на все мои вопросы. Я должен знать, что произошло в саду той ночью.
— Ох, Боже, — тихо простонал Бакнер, видимо умоляя Всевышнего придать ему решимости.
Он склонил голову, глядя в пол, а когда поднял ее вновь, свет ламп отразился от покрывшей его лицо испарины.
— Я вышел в сад, — начал он. — Ночь была холодной и тихой. Почти сразу я услышал… женский смех… и еще один звук. Что-то вроде… вроде звериного храпа.
Он умолк и вновь опустил голову.
— Продолжайте, — сказал Вудворд.
— Ну… я пошел в сторону звуков. Глубже в сад, значит. Помнится, разок остановился и глянул обратно на мой дом. Он казался ужасно далеким. Я пошел дальше, пытаясь найти женщину. И через пару-другую минут я ее нашел. — Бакнер сделал глубокий вдох, словно набирался сил для описания дальнейших событий. — Она лежала на спине под одной из яблонь. Ее ноги были раздвинуты так широко, что казалось, еще чуток, и она разорвется напополам посередке. А поверх нее был этот… ну прямо чудище. И он всаживал в нее так… будто пикой протыкал. И каждый раз он всхрапывал, а она лежала с закрытыми глазами и смеялась.
— Чудище? — переспросил Вудворд. — В каком смысле чудище?
Бакнер — с отвисшей челюстью и блестящим от пота лбом — посмотрел прямо в глаза судье.
— Это было что-то… похожее на человека, только… с темной шкурой, жесткой на вид. Лица я не увидел… да и не хотел видеть. Сам он был здоровенный. В жизни не видал таких чудищ. И он вспахивал ее от души. Я в том смысле, что у нее ноги вразлет, а он сверху пашет без устали. Я видел, как его спина ходила ходуном… и по всему хребту там были острые шипы. Потом он замотал башкой и выдал зверский стон. И женщина заорала ему под стать. Он встал во весь рост… а росту того было футов семь-восемь… и тогда я увидел… — Бакнер помедлил, а его глаза подернулись пленкой при этом воспоминании. — Я увидел, что женщина вся истекает кровью… в причинном месте. Чудище потопало прочь, но тут же… что-то еще появилось из-за деревьев и стало на колени рядом с женщиной.
— Что это было? — Рука Вудворда крепко сжала чашку, и его ладонь стала влажной.
— Не знаю. У этой твари были белые волосы и детское лицо. Но это был не ребенок, а карлик со сморщенной серой кожей, как у дохлой рыбы. И вот, значит, он встал на колени рядом с женщиной и наклонил голову, а потом… изо рта его высунулся жутко длинный язык и…
Бакнер прервался, зажмурил глаза и затряс головой.
— Не могу об этом говорить, — выдохнул он. — Просто не могу.
Вудворд отхлебнул из чашки и поставил ее на стол. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не смотреть в сторону Рейчел Ховарт. В то же время он ощущал напряжение Мэтью, сидевшего в готовности над своими записями.
— Вы должны рассказать все, — негромко потребовал Вудворд.
Бакнер издал звук, похожий на всхлип. Его грудь заметно содрогалась.
— Я буду обречен гореть в Аду из-за этих картинок в моей голове! — с болью молвил он.
— Вы поступаете как добрый христианин, сэр. Вы были всего лишь свидетелем греховных деяний, но не их участником. Еще раз прошу вас продолжить рассказ.
Бакнер провел рукой по рту, его пальцы дрожали. Кожа его стала мертвецки бледной, под глазами углубились темные впадины.
— Этот карлик… походил на ребенка. Белокурого ребенка. Прямо-таки падший ангел, подумал я тогда. Видать, скукожился после того, как его скинули в Бездну. Я увидел… увидел его язык… мокрый и блестящий, цветом как сырое мясо. И он… этот язык… вошел внутрь женщины. В ее кровавое лоно. Она начала корчиться и вопить, а язык двигался у нее внутри. Я хотел заслонить лицо руками, но не смог их даже приподнять. Пришлось стоять и смотреть. Казалось… кто-то заставляет меня смотреть, не позволяя закрыть глаза и воззвать к Господу, чтобы избавиться от этого.
Его голос сорвался, и на секунду Вудворд подумал, что старик сейчас разрыдается. Но Бакнер продолжил рассказ.
— Когда язык этой твари… выскользнул обратно… он был весь в крови. Кровь с него так и капала. А эта женщина знай себе лыбится, будто невеста на свадьбе.
— Мэтью… — Горло Вудворда было так обложено, что каждое слово давалось ему с трудом. — Ты ведешь протокол?
— Я не делал бы этого, — сухо ответил Мэтью, — только если бы вдруг оглох.
— Да, конечно. Уверен, для тебя это новый и непростой опыт на секретарском поприще. — Вудворд рукавом вытер пот со лба. — Да и для меня это как дверь в неизвестность, которую я предпочел бы оставить крепко запертой.
— А потом появилось третье невесть что, — сказал Бакнер. — Оно было разом и мужчиной и женщиной.
Вудворд и Мэтью застыли, не издавая ни звука. Эту тишину нарушало только хриплое дыхание Бакнера. Через открытый верхний люк донеслось отдаленное воронье карканье. Мэтью макнул перо в чернильницу и снова замер в ожидании.
— Пусть никто не сможет сказать, — наконец подал голос судья, — что в ходе расследования мы не перевернули все камни, какая бы гадина под ними ни таилась. Расскажите нам о третьей твари, мистер Бакнер.

Глава двенадцатая

Теперь глаза Бакнера казались прозрачно-пустыми, словно образы прошлого вытравили из них живое зрение.
— Оно появилось из глубины сада сразу после ухода карлика, — начал он. — Сперва я принял его за голую женщину. Правда, ростом выше большинства женщин и ужасно худую. Она — то есть оно — имело длинные темные волосы. Черные или темно-коричневые, было не разобрать. У этой твари были женские сиськи, и вот их я разглядел четко. А потом глянул пониже и чуть с ног не свалился.
Бакнер склонил голову; на его шее резко обозначились жилы.
— Два шара и дрын. В том самом месте, где у женщины должна быть корзинка. Причем дрын стоял наизготовку, и ведьма при виде этого вся расплылась в такой нечестивой улыбке, что у меня аж сердце зашлось. Это невесть что легло на землю рядом с ней, и она сразу начала… начала облизывать его торчок.
— Говоря «она», вы имеете в виду кого-то конкретно? — спросил Вудворд.
— Вон ее. Ту, что в клетке. Эту ведьму, Рейчел Ховарт.
— Понятно. — Вудворд снова вытер пот с лица. Стены тюрьмы, казалось, надвигались на него со всех сторон. От этого наваждения спасал только открытый люк с квадратом серых туч над ним. — Продолжайте.
— После того… были другие греховные гнусности. Ведьма встала на карачки и выпятила зад. А это — полумужчина-полуженщина — схватило свой дрын и пристроилось к ней. Я видел такое… чего не подобает видеть ни одному христианину, сэр. Я вот что вам скажу: до того, как я навидался всякого той ночью, с головой у меня был полный порядок. А теперь нет. Спросите у моей Пейшенс, и она подтвердит, что нынче я сам не свой и вообще уже ни на что не годен.
— Это существо, наполовину мужчина и наполовину женщина, проникало своим органом внутрь миссис Ховарт?
— Да, сэр. Еще как проникало, с задней стороны.
— Ладно, опустим эти подробности, — сказал Вудворд, бледный как полотно. — Перейдем сразу к эпилогу.
— К чему, сэр, простите?
— К тому, что произошло после того, как это существо… — он запнулся, подыскивая подходящее слово, — завершило свой акт?
— Оно слезло с женщины и ушло. Потом ведьма встала с земли и начала одеваться. И вдруг я услышал, как кто-то назвал меня по имени, чуть не в самое ухо. Я крутнулся на месте — глянуть, кто это.
— И кого вы увидели?
— Ну… я прям обмер от страху. Позади меня стоял человек… да только лица у него почитай что не было. Только рот. Да, рот у него был… это я помню точно. Этим ртом он сказал: «Джеремия Бакнер, беги домой». И все. Должно быть, я так и сделал, поскольку следующее, что помню: я лежу и трясусь в своей постели, весь в поту. Пейшенс крепко спала, наверняка заколдованная. Я услышал петушиный крик и понял, что время ночных демонов закончилось.
— А утром вы рассказали своей супруге о случившемся?
— Нет, сэр. Мне было стыдно рассказывать Пейшенс такие вещи. Опять же, я боялся, что ведьма прикончит ее, если я проговорюсь. Я никому о том не рассказывал даже после того, как услышал историю Элиаса Гаррика. А попозже Лестер Крейн сказал мне, что Стивен Дантон видел те же самые нечестивые вещи с тремя тварями и ведьмой, только они предавались разврату не в саду, а в бывшем доме Пулов, по соседству с фермой Дантона. Но сам я тогда держал язык за зубами.
— Что же, в конечном счете, побудило вас рассказать об увиденном? — спросил Вудворд. — И кому вы это рассказали?
— Я решился на это… когда нашлись те куклы в ведьмином доме. Тогда я пошел к мистеру Бидвеллу и выложил ему все как на духу.
— Мне следует побеседовать с мистером Дантоном, — обратился Вудворд к Мэтью. — Сделай заметку на память, будь добр.
— Не выйдет, — сказал Бакнер. — Он с женой и детишками уехал отсюдова пару месяцев назад. А вскорости его дом сгорел. И Лестер Крейн со всеми своими дал деру примерно в одно время с ним.
Вудворд помолчал, собираясь с мыслями.
— Вы знали Дэниела Ховарта?
— Знал, сэр.
— Что он был за человек?
— Только что не юноша, по моим-то меркам. Лет сорока, от силы сорока пяти. Здоровяк был, каких поискать. С таким только демон и справится, коли один на один, уж поверьте!
— Вам случалось видеть мистера Ховарта вместе с его женой?
— Разве что изредка. Дэниел особняком держался. Нелюдимый он был какой-то.
— А как насчет его жены? Она дружила с соседями?
— Ну… об этом мне трудно судить. Дэниел и эта женщина прожили здесь около трех лет. Участок ему достался хороший от одного голландца, Нидекера. У того жена померла при родах, как и дитя, тогда он махнул на все рукой и продал землю. Дэниел всегда был сам по себе. Не помню, чтобы хоть раз просил у кого-то помощи. — Бакнер пожал плечами. — А эта женщина… попробуй она только с кем-нибудь подружиться, сразу нарвалась бы на скандал.
— Скандал? Почему скандал?
— Да вы взгляните на нее, сэр. Ежели духу хватит после того, что я вам поведал. Это что-то между негритоской и испанкой. Вы бы сами согласились сидеть в церкви на одной скамье с ней?
— Ведьма посещала церковь? — удивленно поднял брови Вудворд.
— Еще до того, как она спуталась с нечистью, — пояснил Бакнер. — Она побывала на двух или трех воскресных службах. Люди, конечно, держались от нее подальше. Эти португалы, скажу вам, препоганый народец.
— То есть в церкви ее видеть не хотели, я вас правильно понял?
— Она вольна была делать все, что ей вздумается. Никто не запрещал ей приходить в храм Господа нашего. Но, помнится, когда она в последний раз показалась перед церковью, кто-то — я-то знаю кто, но имен называть не буду — запустил в нее тухлым яйцом перед самым входом. Яйцо угодило ей сбоку в голову. И знаете, что она сделала?
— Что?
— Вошла-таки в церковь и уселась на скамью — со всей этой вонью и тухлятиной в волосах. Так и просидела, хоть бы хны, добрых четыре часа, пока преподобный Гроув не прочел все молитвы, вплоть до последнего «аминь». Понятное дело, ему пришлось подсократить службу — под такой-то душок среди паствы.
Мэтью краем глаза уловил движение. Дописав фразу, он посмотрел в ту сторону — Рейчел Ховарт стояла у решетки со стиснутыми зубами и выражением лютой ярости на лице. Ее правая рука поднялась и метнулась вперед так стремительно и опасно, что Мэтью сей же миг вскричал:
— Ваша честь!
От столь громкого и тревожного звука череп Вудворда вполне мог лишиться последних волос. Он вздрогнул и обернулся, а Бакнер со сдавленным воплем попытался ладонью прикрыть лицо от, казалось, неминуемой струи сатанинского пламени.
С громким «хрясь!» рука женщины вступила в контакт с одним из прутьев. На солому посыпались красно-коричневые осколки. Теперь Мэтью разглядел в ее пальцах ручку от чашки — остальное разбилось вдребезги.
— Я выпила свой чай, — сказала Рейчел и, разжав пальцы, уронила последний осколок на пол камеры. — Кажется, именно в таком виде хотела получить назад свою посуду Лукреция Воган?
— Да, примерно так. Спасибо тебе, Мэтью, за мое неурочное облегчение по-малому. А теперь, пожалуйста, собери эти осколки.
Судья в который уже раз вытер рукавом лицо и постарался сдержать бешеное сердцебиение. Мэтью пришлось встать на колени и просунуть руку между прутьев, чтобы дотянуться до осколков. Совсем близко нависала над ним эта женщина, что само по себе могло внушить страх, а сейчас — после рассказа фермера — так и вовсе запредельный ужас, совладать с которым было непросто даже всегда рассудительному и хладнокровному Мэтью.
— Погодите, — сказала женщина, когда он уже начал подниматься с колен. Ее рука опустилась к полу и подняла еще один мелкий осколок. — Вы это пропустили.
Она положила кусочек керамики на ладонь Мэтью, протянутую и быстро убранную назад сквозь решетку.
Вудворд поместил осколки в корзину миссис Воган.
— Давайте продолжим, хотя у меня уже голова вот-вот расколется, как эта несчастная чашка. — Он потер пальцами виски. — Мэтью, у тебя есть вопросы к свидетелю?
— Да, сэр, — с готовностью откликнулся секретарь и взял перо, чтобы записывать собственные слова. — Мистер Бакнер, давно вы ходите с этой тростью?
— С тростью? Да уж, почитай, лет восемь-девять тому. Сдают мои старые косточки.
— Понятно, что той ночью в саду вы были очень испуганы. Я знаю, что страх может придать дополнительную силу ногам. Но скажите мне вот что: когда человек позади вас произнес: «Джеремия, беги домой», вы по-настоящему побежали?
— Не знаю. Но как-то ведь я добрался до своей постели?
— А вы помните сам процесс бега? Помните боль в ногах?
— Нет, — сказал Бакнер, — этого я не помню.
— Через какую дверь вы вошли в дом?
— Дверь? Ну… через заднюю, должно быть.
— Значит, вы не помните, через какую именно?
— В доме всего две двери, — фыркнув, сообщил Бакнер. — Передняя и задняя. Я был позади дома, так что должен был войти через заднюю.
— Ночь была холодной? — спросил Мэтью, вновь макая перо в чернила.
— Я же сказал, дело было в феврале.
— Да, сэр, но я хочу выяснить, ощущали вы холод или нет?
— А разве могло быть иначе — февральской-то ночью!
— То есть вы не уверены, что ощущали холод? Вы этого не помните?
— Это меня здесь судят, что ли? — Старик повернулся к Вудворду за поддержкой. — Чего он ко мне прицепился?
— В твоих расспросах есть резон, Мэтью?
— Да, сэр. Вы готовы немного потерпеть?
— Ладно, — кивнул Вудворд. — Только не забывай, что мистер Бакнер — свидетель, а не обвиняемый.
— Мистер Бакнер, когда вы встали с постели, чтобы выйти в сад холодной февральской ночью, у вас нашлось время облачиться соответственным образом?
— Каким-каким образом? Что это вообще значит?
— Это значит надеть сюртук, — пояснил Мэтью. — Или плащ. А также шляпу. Перчатки. Уж башмаки-то вы не могли не надеть.
Бакнер сердито нахмурился.
— Ну… ясное дело, я надел башмаки!
— И плащ?
— Да, и плащ тоже, а как же! Ты что, меня за дурака держишь?
— Отнюдь, сэр. Но не похоже, что эти подробности отложились у вас в памяти. Теперь такой вопрос: когда вы услышали крик петуха, лежа в постели, на вас все еще были башмаки и плащ?
— Что?
— Согласно вашим показаниям, вы лежали и тряслись в своей постели, весь в поту. По возвращении из сада вы успели снять одежду и обувь, прежде чем лечь в постель?
— Да, — не очень уверенно молвил Бакнер. — А как же иначе?
— Но вы этого не помните, так?
— Я ж был напуган чуть не до смерти!
— А где была ваша трость? — спросил Мэтью. — Вы взяли ее с собой, выходя в сад?
— Само собой. Без нее я вообще не ходок.
— А куда вы дели трость, вернувшись в дом?
— Я… ее… — Он провел рукой по своему рту. — Я ее поставил… в угол рядом с кроватью… должно быть. Она всегда там стоит.
— Значит, там она и находилась, когда настало утро?
— Да, в том самом углу.
— А куда вы дели плащ и башмаки?
— Я… снял плащ вместе с башмаками, оставил его на полу рядом кроватью…
— И там же вы обнаружили их поутру?
— Нет, постойте, — сказал Бакнер, морща лоб. — Плащ я повесил на крюк в передней. Утром я нашел его там.
— В передней? Однако вы вошли через заднюю дверь, не так ли? Внутри дома горела хоть одна лампа?
— Было темно. Никакого света я не помню.
— Значит, вы — насмотревшись демонических мерзостей и будучи до смерти напуганным, по вашим же словам, — прошли в темноте через весь дом и аккуратно повесили плащ на обычный крюк? — Мэтью поднял палец, помешав Бакнеру ответить. — А, понимаю! Вы поступили так, чтобы ваша жена не догадалась о ваших ночных блужданиях по саду, верно?
— Да, похоже на то. — Он энергично кивнул. — Так я и сделал, должно быть.
— Сэр, но если вы так и сделали, почему вы минуту назад были уверены, что сбросили плащ и башмаки перед кроватью? Почему вы не смогли толком запомнить, где оставили свой плащ?
— Я был заколдован! Вроде того. Я же говорил, что после той ночи у меня с головой нелады.
— Мистер Бакнер… — Мэтью всмотрелся ему в глаза. — Вы только что рассказали нам историю с массой потрясающих подробностей, которые вам удалось разглядеть в ночной тьме. Почему же тогда ваша память не сохранила в подробностях то, что происходило до и после сцены в саду?
Лицо Бакнера исказилось от гнева.
— Вы считаете меня лжецом?
— Мистер Бакнер, — заговорил Вудворд, — никто здесь этого не утверждает.
— А утверждать и не нужно! Я и так это понял по вашим въедливым расспросам — о плащах, башмаках, моей трости и все такое. Я честный человек, хоть кого спросите!
— Прошу вас, сэр, не надо лишних эмоций.
— Я не лжец! — почти прокричал Бакнер и, с трудом поднявшись, указал на Рейчел Ховарт. — Вот эту ведьму я видел с теми тремя исчадиями ада! Это была она, никакой ошибки! Она суть само зло вплоть до ее черного сердца, а если вы считаете меня лжецом, значит она и вас уже заколдовала!
— Сэр, прошу вас, — сказал Вудворд негромко, стараясь успокоить старика, — не могли бы вы присесть и…
— Не буду я садиться! Я никому, даже судье, не позволю называть меня лжецом! Видит Бог, я говорю чистую правду, и только суд Господень надо мною властен!
— В Царствии Небесном это так, — сказал Вудворд, слегка задетый последней фразой. — Однако здесь, на земле, правосудием ведают смертные.
— Ежели на этой земле и впрямь есть правосудие, ведьма не переживет завтрашний день! — На губах Бакнера пузырилась белая пена, его глаза горели яростью. — Или, может, вы решились погубить весь город, но спасти эту гадину?
— У меня осталось к вам еще несколько вопросов, сэр. — Вудворд указал ему на стул. — Присядьте, пожалуйста.
— Хватит с меня ваших вопросов! Я больше ни на что отвечать не буду!
Старик круто развернулся и заковылял прочь из камеры, тяжело опираясь на трость.
Вудворд также поднялся из кресла.
— Мистер Бакнер! Пожалуйста! Еще пару минут!
Однако его призывы не возымели действия. Бакнер покинул камеру, а затем и здание тюрьмы.
— Его можно уговорить вернуться, — сказал Мэтью. — Бидвелла он послушает.
— У меня оставалась всего-то пара вопросов. — Вудворд недовольно взглянул на своего секретаря. — Зачем было так донимать человека?
— Я бы назвал это по-другому, сэр. Я прояснял обстоятельства дела.
— Да ты его буквально затравил! По сути, ты назвал его лжецом!
— Нет, сэр, — спокойно ответил Мэтью. — Я такого не говорил. Я просто хотел выяснить, почему у него выпали из памяти конкретные подробности, тогда как другие он запомнил очень отчетливо. Мне кажется странным, что он не помнит, как одевался перед выходом, а потом раздевался по возвращении, — даже сильным испугом такую забывчивость не объяснишь.
— Этот человек не лжет! — категорически заявил Вудворд. — Возможно, он в смятении. Наверняка он испуган. Но я ни за что не поверю, что он смог бы выдумать подобную историю. А ты в это поверишь? Это я к тому… Боже, да если бы старика действительно посещали такие фантазии, я бы счел его безнадежно повредившимся в уме!
Послышался смех. Мэтью и Вудворд посмотрели в сторону соседней камеры. Рейчел Ховарт сидела на скамье, упираясь спиной и затылком в шершавую стену.
— Вы находите это занятным, мадам? — спросил Вудворд.
— Нет, — сказала она, — я нахожу это весьма печальным. Но поскольку все слезы я давно уже выплакала, приходится заменять их смехом.
— Смейтесь или плачьте, как вам будет угодно, однако это изобличающее показание.
— Изобличающее? — Она вновь рассмеялась. — Что же оно изобличает? Безумие выжившего из ума старика? Хотя в его истории есть доля правды.
— Значит, вы признаете свой сговор с Дьяволом?
— Ни в коей мере. Я признаю только то, что трижды посещала церковь по воскресеньям и в третий раз просидела всю службу с тухлым яйцом в волосах. Просто не хотела их порадовать зрелищем моего бегства домой или рыданиями взахлеб под стать обиженному ребенку. И это единственная правда в рассказе Бакнера.
— Разумеется, вы будете отрицать свое участие в той ночной оргии. Другого я и не ожидал.
— Тогда в чем смысл всего этого? — Она устремила янтарный взгляд на судью. — Будь я такой ведьмой, зачем бы я стала звать Бакнера для созерцания моего… беспутства? Почему бы мне не заниматься этим втайне?
— Этого я не знаю, мадам. В самом деле, почему вы так поступили?
— Кроме того, если верить Бакнеру, я могу проходить сквозь запертые двери. Тогда почему я все еще здесь, в этой клетке?
— Потому что тем самым вы бы изобличили свою ведьмовскую сущность.
— А разве демонстрация Бакнеру всех этих гнусностей не была изобличением? — Она покачала головой. — Будь я настоящей ведьмой, я бы действовала умнее.
— О, я полагаю, вы достаточно умны, мадам. И потом, кто знает, не покидаете ли вы эту тюрьму по ночам, чтобы встречаться со своим повелителем? Возможно, у вас есть доступ в некий призрачный мир, о котором богобоязненные граждане не смеют и помыслить.
— Завтра утром можете расспросить своего секретаря, — сказала Рейчел. — Этой ночью он убедится, способна ли я проходить свозь стены.
— Сомневаюсь, что вы станете выказывать свои способности в присутствии Мэтью, — парировал Вудворд. — Ведь это будет равносильно признанию вины и прямиком отправит вас на костер.
Она вскочила со скамьи.
— Да вы свихнулись, как и все в этом городе! Неужели после всего сегодня услышанного вы думаете, что у меня есть шанс избежать костра? Я уверена, найдутся и другие свидетели — другие лжецы, — которые выступят против меня. Но кто выступит в мою защиту? Никто. Все они ненавидели меня еще до того, как пошли разговоры о колдовстве. Они потому и сделали из меня ведьму, чтобы ненавидеть еще сильнее!
— Они сделали  из вас ведьму? Как из вас можно сделать что-то, чем вы не являетесь?
— Слушайте меня внимательно, судья. Кто-то убил преподобного Гроува и моего мужа, а затем постарался выставить меня самой страшной ведьмой к югу от Салема. Кто-то смастерил тех кукол и спрятал их под полом в моем доме. Кто-то распустил обо мне эти мерзкие слухи, так что у многих людей голова пошла кругом!
— Мистер Бакнер говорил искренне, — сказал Вудворд. — Я навидался лжесвидетелей во многих судах. Я видел, как они плетут паутину лжи, в которую потом сами же и попадают. Мистер Бакнер путается в некоторых мелочах, что объясняется его возрастом и полученным той ночью потрясением, но он определенно не лжет.
— Если он не лжет, — ответила Рейчел, — значит по нему плачет сумасшедший дом либо на него навела порчу какая-то настоящая  ведьма. Я не та, кем меня выставляют. Ноги моей никогда не было ни в его доме, ни в его саду. Клянусь в этом пред Богом.
— Не вашими устами поминать Господа, мадам! Не то небесный огонь положит конец вашим играм.
— Я предпочла бы такую быструю смерть сожжению на костре.
Тут Мэтью вставил свое слово.
— Есть простой способ со всем этим покончить. Мадам, если вы прочтете вслух «Отче наш», я думаю, судья сможет рассматривать ваше дело уже в ином свете.
— Спасибо, но за себя я скажу сам! — отрезал Вудворд. — После всего мною здесь услышанного я склонен считать, что даже чтение молитвы может быть трюком, подстроенным ее хозяином.
— Я избавлю вас от гаданий на сей счет, — сказала Рейчел, — отказавшись произносить слова, не имеющие никакого значения в этом городе. Те, кто днем и ночью бубнят молитву Господню, будут шире всех ухмыляться, когда меня охватит пламя. Взять хотя бы ту же Лукрецию Воган. Прекрасный образчик доброй христианки! Она подала бы уксус распятому Христу с уверениями, что это мед!
— Она была достаточно добра, чтобы приготовить для вас чай. Лично я не заметил в нем уксусного привкуса.
— Вы не знаете ее так, как я. И я догадываюсь, почему она попросила разбить чашку и вернуть ей осколки. Спросите ее сами. Может, узнаете что-то интересное.
Вудворд убрал чайник и уцелевшие чашки в корзину.
— Пожалуй, сегодня на этом закончим. Я отправляюсь к доктору Шилдсу. Допросы продолжим с утра в понедельник.
— Смею предложить миссис Бакнер в качестве следующего свидетеля, сэр. У меня к ней возникло несколько вопросов.
— Вот как, у тебя возникли вопросы? — Вудворд сделал паузу; щеки его пылали. — Кто из нас ведет судебное разбирательство, ты или я?
— Вы, конечно.
— В таком случае кому, как не мне, определяться со следующим свидетелем. А поскольку у меня  нет никаких вопросов к миссис Бакнер, я назначаю на утро в понедельник допрос мистера Гаррика.
— Я понимаю, что вы обладаете всей полнотой власти в данном процессе, как и в любом другом, — произнес Мэтью с легким поклоном, — но не стоит ли расспросить миссис Бакнер о душевном состоянии ее мужа в период времени…
— Чего не стоит делать, так это зря беспокоить миссис Бакнер, — прервал его судья. — Она крепко спала во время обоих эпизодов, описанных ее мужем. Вы что, хотите притащить почтенную женщину и добрую христианку в эту тюрьму, чтобы допросить ее в присутствии миссис Ховарт?
— С ней можно побеседовать в каком-нибудь другом помещении.
— Да, по усмотрению судьи. А я считаю, что ей нечего добавить к уже сказанному, притом что допрос может стать для нее тяжким испытанием.
— Ваша честь, — понизил голос Мэтью, — жена, как никто другой, знает своего мужа. Посему хотелось бы выяснить, не случалось ли у мистера Бакнера в предыдущие годы… скажем так… бредовых иллюзий.
— Если ты клонишь к тому, что все им увиденное было иллюзией, то не забывай, что подобные видения наблюдал еще один человек. Стивен Дантон — кажется, так его зовут?
— Да, сэр. Но за отсутствием мистера Дантона мы можем полагаться только на слова мистера Бакнера.
— Слова, подтвержденные клятвой на Библии. Он изложил свою историю вполне связно, с приведением стольких тошнотворных подробностей, что лучше бы их было поменьше. Мне этих показаний достаточно.
— А мне их недостаточно, — заявил Мэтью.
Это бесцеремонное откровение вырвалось у него прежде, чем он успел сдержать свой язык. Будь у Вудворда вставная челюсть, она бы сейчас упала на пол. Молчание затянулось; судья и секретарь смотрели друг на друга.
Горло Вудворда раздирала боль, нос не дышал, а по костям разливался влажный жар. Он только что выслушал потрясающие и ужасные показания достаточно надежного свидетеля, каковые приблизили эту женщину — как-никак человеческое существо, пусть даже и отъявленную ведьму — к сожжению на костре. Он и так чувствовал себя совершенно разбитым, а бесцеремонная выходка юнца усугубила эту тяжесть унижением.
— Я гляжу, ты совсем забыл свое место! — проскрежетал Вудворд. — Ты всего лишь секретарь, а не судья! Ты даже не адвокат, хоть и возомнил себя таковым, судя по всему. Твое дело писать протоколы, а не задавать вопросы. Если первое тебе удается очень хорошо, то второе идет лишь во вред.
Мэтью ничего не ответил, только покраснел от стыда. Он уже осознал неуместность своей реплики и теперь предпочел хранить молчание.
— Я припишу эту дерзость влиянию гнетущей обстановки и злотворной погоды, — смягчился Вудворд. — Предадим это забвению, как подобает джентльменам. Ты согласен?
— Да, сэр, — сказал Мэтью, хотя он по-прежнему считал допрос миссис Бакнер уместным — более того, жизненно важным.
— Вот и хорошо. — Вудворд взял корзину, собираясь на выход. — Я попрошу мистера Грина перевести тебя в одну из тех камер. — Он кивком указал на помещения по другую сторону прохода. — Полагаю, тебе лучше быть не в таком близком соседстве с миссис Ховарт.
— Э-э… я бы предпочел остаться здесь, сэр, — быстро ответил Мэтью. — По крайней мере, здесь есть стол.
— Ну и что? Тебе он уже не понадобится.
— Но… с ним это место менее похоже на тюрьму.
— О, понимаю. Тогда я распоряжусь переместить миссис Ховарт.
— В этом нет необходимости, сэр, — сказал Мэтью. — Одна или две камеры между нами мало что изменят, если она действительно владеет столь мощным колдовством. И потом, у меня есть это . — Он поднял Библию в кожаном переплете. — Если это не сможет меня защитить, то не сможет и ничто другое.
Судья задумался, переводя взгляд со своего секретаря на Рейчел Ховарт и обратно. В целом эта ситуация — заключение Мэтью в столь скверном месте наедине со столь зловещей особой — сильно его нервировала. Кто знает, с чем юноша столкнется глубокой ночью? Вудворд ругал себя за вынесенный приговор, но как еще он мог поступить? Промелькнула мысль: а не устроиться ли самому на ночь в одной из свободных камер под предлогом наблюдения за действиями миссис Ховарт? Но он тут же понял, что Бидвелл и прочие легко разгадают истинную подоплеку его замысла и поставят под сомнение беспристрастность судьи в этом деле.
В самой глубине его души, куда не могли заглянуть посторонние, таился страх. Вудворд боялся Рейчел Ховарт и того, что она могла сделать с Мэтью. Боялся, что оставленный наедине с этой прислужницей Дьявола юноша может непоправимо измениться. Для ведьмы нет большего удовольствия, чем загубить невинную душу, разве не так?
— Со мной все будет хорошо, — сказал Мэтью, отчасти угадав мысли судьи по выражению его лица. — Отправляйтесь к доктору Шилдсу за укрепляющим средством.
Вудворд кивнул, все еще мешкая с уходом. Но время шло, и терять его впустую не стоило.
— Я загляну сюда после обеда, — сказал он. — Принести тебе что-нибудь? Может, книгу из библиотеки мистера Бидвелла?
— Да, это было бы прекрасно. Подойдет любая.
— Вскоре тебя должны покормить. Если эта стряпня тебе не понравится, я охотно принесу…
— Какой бы ни была здесь еда, мне она сгодится, — сказал Мэтью. — А вам нужно к доктору Шилдсу.
— Да-да… — Вудворд повернулся к женщине в соседней камере, вновь усевшейся на скамью. — Все ваши действия по отношению к моему секретарю будут зафиксированы и приняты во внимание судом, — произнес он строго. — Посему настоятельно рекомендую держаться от него на расстоянии.
— Пусть мои действия вас не беспокоят, — ответила она. — А вот здешние крысы глухи к настоятельным рекомендациям.
Больше Вудворд ничего сделать не мог. Мэтью должен был сам позаботиться о себе, рассчитывая только на Божью помощь. С корзиной в руке судья покинул тюрьму. Сразу после того вошел Грин, запер дверь камеры Мэтью и также удалился.
Мэтью стоял у решетки, глядя вверх на открытый люк. Его руки сжимали прутья. Звук закрываемой двери напомнил ему лязг железных ворот в сиротском приюте, и у него тревожно екнуло в желудке.
— Вы здесь еще не так долго, чтобы сполна ощутить потерю свободы, — негромко сказала Рейчел. — Какой вам дали срок?
— Три дня.
— Целая вечность! — Она коротко, язвительно хохотнула.
— Прежде я никогда не бывал в тюрьме. По эту сторону решетки, во всяком случае.
— Как и я. Здесь не так уж и плохо при дневном свете. Другое дело по ночам.
— Три дня, — повторил Мэтью. — Продержусь как-нибудь.
— Что за глупая комедия? — уже резче произнесла она. — Думаете, я не понимаю, что вас поместили сюда шпионить за мной?
— Вы ошибаетесь. Меня наказали за то, что я… причинил вред кузнецу.
— Ну да, конечно! И какое же колдовство мне против вас использовать? Может, превратиться в ворону и перелетать из клетки в клетку? Или сплясать джигу в воздухе, пока Сатана будет наигрывать на скрипке? А, знаю! Лучше я превращу вас в кусок сыра, чтобы крысы разорвали вас на части! Как по-вашему, впечатлит это мирового судью?
— Уверен, что впечатлит, — спокойно сказал Мэтью. — Но нам обоим от этого пользы не будет, ибо если я к рассвету превращусь в сырные крошки, то вы к полудню превратитесь в пепел.
— Я так или иначе стану пеплом — почему бы и не завтра к полудню?
Мэтью сквозь решетку посмотрел на Рейчел Ховарт, которая теперь сидела, подобрав под себя ноги.
— Не все в этом городе считают вас ведьмой.
— И кто же так не считает?
— Один человек, по меньшей мере. Имя называть не буду, чтобы не злоупотребить доверием этого человека.
— Один. — Она слабо улыбнулась. — Это случайно не мировой судья?
— Нет.
— Тогда кто это? Неужто вы сами?
— Я отношусь к таким вещам без предвзятости.
— А ваш судья — нет?
— Судья Вудворд, — сказал Мэтью, — человек чести и твердых принципов. Какой бы ни была его сегодняшняя реакция, он будет вести дело с толком и с расстановкой. Посему вы не так скоро увидите у себя под ногами горящий костер, хотя после показаний мистера Бакнера, я думаю, у судьи уже есть все основания поднести к нему факел.
— Бакнер! — презрительно выплюнула это имя Рейчел. — Чокнутый старый хрыч. Я никогда не бывала ни в его доме, ни в саду. Я вообще с ним едва знакома; за все время мы не обменялись и дюжиной слов.
Мэтью подошел к своему столу и начал складывать бумаги в аккуратную стопку.
— А вот он вас, кажется, знает совсем неплохо. Вчерашнее оголение в этих стенах наводит на мысль, что для вас сбросить одежду и разгуливать в таком виде по городу — дело вполне естественное.
— До того я сбрасывала одежду только перед своим мужем, — сказала она. — Больше ни перед кем. Уж точно на не людях и уж точно… не для таких мерзостей, какие вообразились Бакнеру.
— Тогда что это было? Просто стариковские бредни?
— Да! Безусловно.
Мэтью отыскал в стопке нужный листок и прочел эту часть протокола.
— Касательно происшедшего в саду мистер Бакнер говорит следующее: «Я никому о том не рассказывал даже после того, как услышал историю Элиаса Гаррика. А попозже Лестер Крейн сказал мне, что Стивен Дантон видел те же самые нечестивые вещи с тремя тварями и ведьмой, только они предавались разврату не в саду, а в бывшем доме Пулов, по соседству с фермой Дантона». Объясните мне, каким образом столь схожие фантазии могут прийти в голову разным людям, в разное время и в разных местах?
Она не ответила, с потемневшим лицом глядя прямо перед собой.
— Показания Элиаса Гаррика в понедельник подкинут хвороста в ваш костер, — сказал Мэтью. — Вам известно, какую историю он собирается рассказать?
Она продолжала молчать.
— Я так понимаю, что известно, — продолжил он. — Далее будет заслушана девочка по имени Вайолет Адамс. Об ее показаниях я не имею понятия. А вы?
Снова тишина в ответ.
— Что бы то ни было, обличение устами ребенка будет иметь двойной вес. Судья особо чувствителен к свидетельствам детей, и я вам советую придержать язык во время ее допроса.
— Невзирая на то, какую ложь она измыслит? — спросила Рейчел, все так же глядя в пространство перед собой.
— Да, если даже она поклянется, что видела вас в отхожем месте у себя во дворе, ублажающей разом три сотни демонов. Просто держите рот на замке.
— Возможно, вам интересно будет узнать, — сказала Рейчел, — что как раз мать этой девочки запустила мне в голову тем пахучим гостинцем перед церковью. Констанс Адамс никогда не скрывала своей неприязни ко мне. — Рейчел повернула голову и встретилась глазами с Мэтью. — Как секретарь мирового судьи, вы обязаны подчиняться его указаниям. Если вы здесь не затем, чтобы шпионить для него, тогда какой вам интерес, буду я что-нибудь говорить или нет во время допроса?
Мэтью продолжал тщательно выравнивать стопку бумаг. Покончив с этим, он вернул записи в коробку и закрыл ее. Все это время ему понадобилось для того, чтобы сформулировать ответ.
— Я люблю решать головоломки, — произнес он, теперь уже избегая встречаться с ней взглядом. — И я обычно не успокаиваюсь, пока каждая деталь в них не займет надлежащее место. В данном случае… я чувствую, что многие детали головоломки были втиснуты не туда, куда следует, и потому плохо стыкуются друг с другом. Часть из них вообще отсутствует, так что их еще предстоит найти. Другие вроде бы правильные… но и с ними — насколько я вижу — все равно что-то не так. В разгадке всего этого и есть мой интерес.
Последовало долгое молчание; Мэтью занялся чисткой пера. Затем Рейчел спросила напрямик:
— Вы считаете меня ведьмой?
— Я считаю, — немного подумав, ответил он, — что в этом городе обосновалось какое-то очень изощренное зло. Не знаю, кто является его источником, демон или человек, но сатанинское начало в нем явно присутствует. Больше мне пока сказать нечего.
— И мне тоже. Да и так ли уж важно, кто именно разорвал горло моему мужу, а потом в моем обличии устраивал эти гнусные спектакли, если на костер за это все равно отправят меня?
Мэтью не нашел что возразить. Публичное сожжение сейчас казалось самым вероятным исходом дела.
«Здесь повсюду сплошная ложь, — помнится, говорила миссис Неттлз. — Что ей нужно, так это заступник, готовый любой ценой докопаться до правды».
Правда в этом местечке — большая редкость, как и правдоискатели, подумал Мэтью. А ведь он всего-навсего секретарь. Не судья, не адвокат… и уж никак не «готовый на все заступник».
В одном он уверился полностью, исходя из тошнотворных показаний Бакнера и последующей резкой реакции судьи: покончив со всеми допросами, Вудворд будет вынужден без проволочек приговорить Рейчел Ховарт к смерти. И ее сожгут вскоре после того, как зачитают приговор. А чьей рукой он будет написан?
Разумеется, рукой Мэтью. Ему уже случалось формулировать подобные документы, так что дело знакомое.
Вот только после этой истории он будет до гробовой доски мучительно пытаться состыковать детали головоломки, так и оставшейся неразгаданной.
Закончив возню с пером, он убрал его в коробку вместе с чернильницей, а саму коробку до поры до времени поместил в один из ящиков письменного стола, которые все оказались пустыми, — очевидно, Уинстон освободил их перед отправкой мебели в тюрьму.
Потом он растянулся на подстилке из соломы (благо мистер Грин не поленился принести свежей), закрыл глаза и попытался вздремнуть. И лишь минуту спустя до него дошло, что он лежит на максимальном удалении от решетки, смежной с камерой Рейчел Ховарт, а его правая рука безотчетно прижимает к груди Библию.

Глава тринадцатая

К тому времени, как судья добрался до лечебницы доктора Шилдса — беленого мелом дома на улице Гармонии, — он уже чувствовал себя бредущим сквозь туман. Эта пелена перед его взором была вызвана не только физическим недомоганием, но и тяжким душевным бременем.
Перед тем Вудворд посетил дом Лукреции Воган. Хозяйку вызвала в прихожую открывшая дверь миловидная светловолосая девушка лет шестнадцати, которую миссис Воган представила судье как свою дочь Шериз. Отдавая корзину с посудой, Вудворд поинтересовался, почему миссис Воган просила вернуть ей осколки красно-коричневой чашки, разбитой Рейчел Ховарт.
— Да вы и сами небось понимаете, не зря ж вы ученый городской человек, — сказала миссис Воган. — Теперь эта чашка стала намного ценнее.
— Ценнее? — удивился он. — Как осколки могут быть ценнее целого?
— Потому что ее разбила ведьма, — прозвучало в ответ, что еще больше озадачило судью.
Видимо, это отразилось на его лице, потому что миссис Воган решила дать пояснения.
— Когда ведьму казнят и жизнь в Фаунт-Ройале вновь наладится, многие люди заходят иметь какую-нибудь вещичку в память о страшном испытании, которое мы смогли выдержать. — Она одарила Вудворда улыбкой, от которой у него прошел мороз по коже. — Понятное дело, не сразу, но через какое-то время и при правильном подходе к делу эти осколки можно будет выгодно продать как талисманы, приносящие удачу.
— Простите? — Тогда-то Вудворд и почувствовал, как перед его глазами сгущается туман.
— Из всех моих чашек эта была ближе всего к цвету крови, — сказала миссис Воган, уже начиная раздражаться из-за его непонятливости. — Амулет «Ведьмовская кровь». Или «Алые слезы ведьмы». Надо будет еще подумать над названием. Тут все дело в воображении, понимаете?
— Боюсь… мое воображение не настолько развито, как ваше, — произнес Вудворд с усилием, поскольку его горло, казалось, вот-вот закупорит плотный комок.
— Спасибо, что собрали и вернули их, как я просила. Когда дело дойдет до продажи, я буду всем говорить, что эту чашку разбила ведьма, а осколки самолично принес мне судья, отправивший ее на костер. — Тут ее лоб пересекла озабоченная морщинка. — Скажите, а что станется с теми колдовскими куклами?
— С колдовскими куклами? — переспросил он.
— Да. Они ведь больше вам не понадобятся после казни ведьмы?
— Извините, — сказал Вудворд, — но мне нужно идти по срочным делам.
И вот, недолгое время спустя — с туманом в голове под серой хмарью небес, — он потянулся к дверному колокольчику доктора Шилдса. Вывеска над дверью, выполненная в традиционных для медиков красно-бело-синих тонах, извещала, что здесь принимает пациентов «Бендж. Шилдс, лекарь и цирюльник».
Вудворд позвонил и стал ждать. Дверь открыла дородная широколицая женщина с темными кудрявыми волосами. Представившись, он сказал, что пришел на прием к доктору Шилдсу, и был препровожден в скудно обставленный кабинет, самой примечательной деталью которого была позолоченная клетка с парой желтых канареек. Женщина — габаритную фигуру которой облекали бежевое платье и фартук размером с палатку первопоселенца — вышла в дверь на противоположной стороне комнаты, оставив Вудворда в компании пташек.
Не прошло и пары минут, как дверь вновь отворилась, впустив доктора в белой блузе с закатанными рукавами, бордовом жилете и темно-серых бриджах. На его носу сидели круглые очки; длинные волосы спадали на плечи.
— Господин судья! — произнес он, протягивая руку. — Чему обязан удовольствием вас видеть?
— Увы, я здесь не ради удовольствия, — ответил Вудворд уже порядком севшим голосом. — Боюсь, причиной моего визита стали проблемы со здоровьем.
— Откройте рот, пожалуйста, — приказал Шилдс. — Чуть откиньте голову назад, если вас это не затруднит.
Доктор заглянул вглубь.
— Ну и дела! — молвил он сразу же. — Да у вас там все опухло и воспалилось. Еще и болит, надо полагать.
— Да. Очень сильно.
— Не сомневаюсь. Пойдемте, осмотрим вас как следует.
Вудворд прошел за доктором через дверь и далее по коридору, мимо комнаты, используемой как цирюльня — судя по тазику с водой рядом со стулом и кожаному ремню для правки бритвы, — и еще одной комнаты с тремя узкими койками. На одной из них лежала молодая женщина с гипсовой повязкой на правой руке и расцвеченным синяками апатичным лицом, которую кормила супом из миски пышнотелая особа, ранее впустившая в дом Вудворда. Он догадался, что пациенткой была злосчастная супруга Ноулза, сполна изведавшая яростную силу выбивалки для ковров.
Третья дверь дальше по коридору также была распахнута.
— Входите и присаживайтесь. — Шилдс указал на стул перед единственным окном в комнате.
Судья сел. Доктор открыл ставни, впуская внутрь тусклый дневной свет.
— Этим утром моя душа радостно воспарила, — сказал он, занимаясь приготовлениями, — но затем вновь упала на землю и сейчас барахтается в луже грязи.
— Со мной то же самое. Доведется ли нам в Новом Свете дождаться настоящих солнечных деньков?
— Спорный вопрос, что и говорить.
Вудворд оглядел комнату, похоже совмещавшую функции врачебного кабинета и аптеки. По одну сторону находились обшарпанный письменный стол и кресло, а также книжный шкаф со старинными фолиантами — сплошь медицинскими, судя по их толщине и строгому виду темных переплетов. А у противоположной стены стоял длинный рабочий стенд высотой по грудь доктору Шилдсу, снабженный примерно десятком выдвижных ящиков с ручками из слоновой кости. Верхняя крышка стенда была загромождена флаконами, колбами, мензурками и другими сосудами всевозможных форм, как будто явленных в наш мир прямиком из дурного сна стеклодува, вперемежку с аптекарскими весами и прочими медицинскими инструментами. На полках вдоль стены также разместились бутылки и баночки, в той или иной степени наполненные разными настойками и микстурами.
Шилдс намылил руки и тщательно вымыл их в чаше с водой.
— Ваше состояние ухудшилось лишь недавно или это началось еще до вашего прибытия в Фаунт-Ройал? — спросил он.
— Недавно. Сначала это было просто легкое першение в горле, но сейчас… я едва могу глотать.
— Хм… — Доктор вытер руки куском ткани и открыл один из ящиков стенда. — Придется залезть вам в горло.
С этими словами он повернулся к Вудворду, и тот с содроганием узрел в руке доктора большие ножницы вроде тех, какими обрезают побеги и тонкие ветви деревьев.
— Нет-нет, — сказал Шилдс с легкой улыбкой, заметив его испуг. — Я имел в виду: заглянуть  вам в горло.
Он взял свечу и отсек ножницами ее верхнюю часть, после чего убрал страшный секатор с глаз долой и вставил свечной обрезок в небольшой металлический держатель с зеркальцем позади пламени, чтобы усиливать его свет посредством отражения. Потом он зажег свечу, вынул из ящика еще какой-то инструмент и поставил свое кресло напротив пациента.
— Откройте рот как можно шире, пожалуйста.
Вудворд так и сделал. Шилдс поднес свечу к самому рту судьи и начал осмотр.
— Воспаление сильное, как я вижу. С дыханием тоже трудности?
— Да, каждый вздох тяжело дается.
— Откиньте голову назад, я загляну вам в ноздри. — Шилдс хмыкнул, увидев вблизи внушительный румпель пациента. — Да, и здесь все распухло. В правой ноздре больше, чем в левой, но прохождение воздуха затруднено в обеих. Теперь снова откройте рот.
На сей раз, когда Вудворд подчинился, доктор запустил ему в горло длинный металлический зонд, в зажиме на конце которого был закреплен квадратик хлопчатки.
— Воздержитесь от глотания, пожалуйста.
Ткань скребнула по задней стенке глотки; судье пришлось крепко зажмуриться, подавляя позывы к кашлю или крику, — до того острой оказалась боль. Когда зонд был извлечен, Вудворд сквозь слезы увидел, что материя на его конце покрыта вязкой желтоватой субстанцией.
— Я уже встречал это заболевание как в легкой, так и в тяжелой форме, — сообщил доктор. — У вас примерно средняя степень тяжести. Это цена, которую мы платим за жизнь на краю болота с его вечной сыростью и злотворными испарениями. Отсюда сужение дыхательных путей, и потому взятие пробы чрезвычайно раздражает ваше горло.
Он встал с кресла и положил зонд с пожелтевшей тканью на край стенда.
— Я смажу вам горло снадобьем, которое снимет бо́льшую часть боли. У меня также найдется средство, облегчающее дыхание.
Говоря это, он заменил испачканный клочок на конце зонда свежим квадратиком ткани.
— Хвала Господу, хоть какое-то облегчение будет! — сказал Вудворд. — Когда я утром вел допрос свидетеля, это было для меня сплошной пыткой!
— Ах да, допрос. — Шилдс отыскал на полке нужный флакон и вынул из него пробку. — Первым свидетелем был Джеремия Бакнер, да? Мистер Уинстон говорил мне, что вы решили начать с него.
— Все верно.
— Я знаю его историю. — Шилдс приблизился с флаконом и зондом в руках, но теперь уже без свечи и зеркального отражателя. — От такого даже на парике волосы дыбом встанут, вы согласны?
— В жизни не слышал ничего более омерзительного.
— Откройте рот, пожалуйста.
Шилдс обмакнул в содержимое флакона кончик зонда с тканью, которая пропиталась темно-коричневой жидкостью.
— Это может немного жечь, но оно снимает воспаление. — Он ввел зонд в горло, и Вудворд напрягся в ожидании. — Теперь не двигайтесь.
Пропитанная снадобьем хлопчатка соприкоснулась со стенкой горла. Боль при контакте была такой сильной, что Вудворд чуть не впился зубами в зонд. На глаза вновь навернулись слезы, руки сжались в кулаки, а в голове мелькнула мысль, что примерно так же должен страдать сжигаемый на костре преступник, разве что здесь не хватает дыма.
— Спокойно, спокойно, — сказал доктор, повторно смачивая ткань во флаконе.
Жестокая боль возобновилась, и Вудворд обнаружил, что его голова начала самопроизвольно дергаться в стремлении уклониться от этой пытки. Как будто сожжение дополнили повешением, подумал он с каким-то лихорадочным сарказмом. Но через минуту боль начала отпускать. Шилдс продолжал смачивать ткань и щедро мазать глотку пациента.
— Сейчас вы должны почувствовать облегчение, — сказал доктор. — Чувствуете?
Вудворд кивнул; по его лицу струились слезы.
— Это микстура моего собственного изобретения: хина, лимонное масло и опий с добавлением оксимеля для большей плотности. В прошлом она уже показывала превосходные результаты. Я даже подумываю запатентовать рецепт.
Он еще несколько раз смазал стенки горла и, убедившись, что все хорошо обработано, откинулся на спинку кресла.
— Готово! Хотел бы я, чтобы все мои пациенты были такими же стойкими, как вы, сэр! Ах да, минуточку! — Он встал, подошел к стенду и достал из выдвижного ящика льняную салфетку. — Вам это может понадобиться.
— Спасибо, — прохрипел Вудворд и нашел салфетке правильное применение: вытер слезы с лица.
— Если ваше состояние в ближайшие дни ухудшится, мы повторим процедуру в большем объеме. Но я рассчитываю, что уже завтра к вечеру вы почувствуете себя гораздо лучше… Следующим свидетелем будет Элиас Гаррик?
— Да.
— Но ведь он уже рассказал вам свою историю. Зачем еще раз с ним беседовать?
— Его показания нужно занести в протокол.
Доктор Шилдс воззрился на него поверх очков, сейчас более чем когда-либо похожий на амбарную сову.
— Должен предупредить, что продолжительные речевые усилия еще сильнее повредят вашему горлу. Вы непременно должны дать ему отдых.
— Допрос Гаррика назначен на понедельник, так что у меня будет воскресенье для отдыха.
— Отсрочки до понедельника может быть недостаточно. Я бы посоветовал как абсолютно необходимую меру минимум разговоров в течение недели.
— Это исключено! — сказал Вудворд. — Хорош был бы мировой судья, молчащий во время заседаний!
— Решайте сами, я только дал вам врачебный совет.
Он вновь направился к стенду, где убрал зонд на место и открыл синюю керамическую банку.
— Это очистит ваши носовые проходы, — сказал он, подходя с банкой к Вудворду. — Возьмите одну штучку.
Вудворд заглянул в сосуд и увидел там с дюжину коричневых палочек длиной около двух дюймов.
— Что это?
— Растительное средство из листьев конопли. Я сам ее выращиваю — это одно из немногих растений, хорошо прижившихся в здешнем губительном климате. Попробуйте, и вы убедитесь, насколько это средство полезно.
Вудворд выбрал одну из палочек, оказавшуюся маслянистой на ощупь, и начал засовывать ее в рот с намерением разжевать.
— Нет-нет! — остановил его Шилдс. — Это следует курить примерно так же, как люди курят трубку.
— Курить?
— Да. С той лишь разницей, что дым надо втянуть глубоко в легкие, подержать там какое-то время, а потом медленно выпустить.
Шилдс поднес ему горящую свечу.
— Сожмите палочку губами и вдыхайте.
Судья повиновался, и доктор зажег другой конец палочки из скрученных листьев. Потянулась струйка голубоватого дыма.
— Втягивайте дым, — сказал Шилдс. — Без этого толку не будет.
Вудворд сделал как можно более глубокий вдох. Горький дым обжег легкие и вызвал приступ кашля, от которого на глазах вновь выступили слезы. Он сложился пополам, кашляя и стеная.
— Первые несколько затяжек даются нелегко, — признал доктор. — Смотрите, я покажу вам, как это делается.
Он уселся в кресло, взял из банки конопляную палочку и поджег ее кончик. Затем с привычной легкостью затянулся и после небольшую паузы выдохнул дым.
— Поняли? Нужно лишь немного попрактиковаться.
Даже сквозь слезы Вудворд заметил блеск, появившийся в глазах доктора. Он сделал еще одну попытку и снова зашелся кашлем.
— Возможно, вы вдыхаете слишком много дыма. Лучше делать это помаленьку.
— Вы настаиваете на этом лечении?
— Настаиваю. После него вы будете дышать свободнее. — Шилдс снова затянулся, задрал голову и выпустил дым в потолок.
Вудворд попытался в третий раз. Теперь кашель был уже не таким сильным. После четвертой попытки он кашлянул всего дважды, а после шестой тяжесть в его голове как будто начала исчезать.
Доктор Шилдс докурил свою самокрутку почти до половины. Посмотрев на горящий кончик, он перевел взгляд на Вудворда.
— Знаете, судья, — произнес он после долгого молчания, — а вы очень хороший человек.
— Почему вы так решили, сэр?
— Потому что вы терпеливо сносите бахвальство и спесивость Роберта Бидвелла. Такое под силу лишь очень хорошему человеку. Помилуй Бог, да вам рукой подать до святости!
— Я так не думаю. Я всего лишь слуга закона.
— Гораздо больше, чем слуга! Вы здесь — властитель именем закона, и это ставит вас выше Бидвелла, который отчаянно нуждается в том, что только вы можете ему дать.
— Но то же самое я могу сказать и о вас, сэр, — ответил Вудворд. Он основательно затянулся, задержал дым в легких и потом выдохнул. Перед его глазами плывущий вверх дым разделялся на части, сливался и разделялся снова; это было красиво, как узоры в калейдоскопе. — Вы властитель врачебных искусств.
— Хотел бы я им быть на самом деле! — Шилдс гулко хохотнул, а затем наклонился вперед и перешел на заговорщицкий шепот. — По большей части я и сам не знаю, что делаю.
— Вы шутите!
— Отнюдь. — Доктор сделал затяжку, и дым потек у него изо рта вместе со словами. — Это печальная правда.
— Ну полноте, обуздайте свою истошную срамность. Э-э, то есть… — Вудворд умолк, с трудом подбирая слова. Вместе с тяжестью из его головы, похоже, улетучивался и словарный запас. — …Излишнюю скромность, я хотел сказать.
— Быть врачом здесь… в этом городишке, да еще в такое время… это очень тягостно, сэр. Посещая больных на дому, я то и дело прохожу мимо кладбища. И порой возникает мысль: а не лучше ли мне устроить приемную там, среди могил — тогда и ходить далеко не придется.
Он сунул в рот конопляный окурок, яростно затянулся и выпустил целое облако дыма. В его покрасневших глазах за стеклами очков отразилась грусть.
— Разумеется, все дело в этом болоте. Людям негоже селиться в непосредственной близости от подобных миазмов. Это гнетет душу и ослабляет дух. Дополните плачевную картину бесконечным дождем и ведьмовскими кознями, и я даже ради спасения своей жизни не отыщу для Бидвелла способ, как сделать этот город процветающим. Люди покидают его ежедневно… тем или иным способом. — Он покачал головой. — Нет, Фаунт-Ройал обречен, помяните мое слово.
— Если вы действительно так считаете, почему вы с женой не уедете отсюда?
— С женой?
— Да. — Вудворд быстро заморгал. Дышалось ему намного легче, но туман в голове не рассеивался. — Я о женщине, которая впустила меня в дом. Это ваша супруга?
— А, вы о миссис Хессен! Она работает у меня санитаркой. А моя жена и два сына — то есть один сын — живут в Бостоне. Жена по профессии белошвейка. У меня было два сына, но один из них… — Он вновь затянулся с жадностью, озадачившей Вудворда. — Мой старший сын был убит каким-то разбойником на Филадельфийской почтовой дороге. С той поры прошло… э-э… уже лет восемь, но бывают раны, которые не способно залечить время. Иметь ребенка — не важно какого возраста — и лишиться его таким образом…
Доктор умолк, созерцая струйку голубого дыма, которая с прихотливыми изгибами и завихрениями поднималась к потолку.
— Извините, — наконец произнес он и поднял руку, чтобы вытереть глаза. — Что-то мысли путаются.
— Не сочтите мой вопрос бестактным, — решился Вудворд, — но почему ваша супруга осталась в Бостоне?
— А вы что, предлагаете поселить ее здесь? Кровь Христова, да я и слышать об этом не желаю! Нет, ей гораздо лучше в Бостоне, где есть современная медицина. Они там осушили соляные болота и приливные заводи в окрестностях, потому климат уже не такой вредоносный. — Он сделал короткую затяжку и неспешно выпустил дым. — По той же самой причине Уинстон оставил свою семью в Англии, а Бидвелл и не помышляет о том, чтобы перевезти сюда жену — пусть даже на одном из его собственных кораблей! Что касается жены Джонстона, то она так возненавидела эти края, что вернулась в Англию и категорически отказалась вновь пересекать океан. Разве можно ее порицать? Эта страна не годится для женщин, можете мне поверить!
Хотя туман все быстрее заволакивал сознание Вудворда, он вспомнил, о чем собирался спросить доктора Шилдса.
— Насчет учителя Джонстона, — произнес он, с трудом ворочая языком, который как будто распух и оброс кошачьей шерстью. — Я должен выяснить одну деталь, хоть это наверняка покажется вам странным, но… вы хоть раз осматривали его увечную ногу?
— Его колено? Нет, осмотра я не проводил. Да и не стремлюсь к этому, поскольку врожденные дефекты не входят в круг моих научных интересов. Я только продавал ему бинты и мазь для снятия боли. — Шилдс нахмурился. — А почему вы об этом спрашиваете?
— Просто мне любопытно, — ответил судья, не уточняя, что любопытствовал на эту тему не столько он, сколько Мэтью. — Скажите… вы можете себе представить мистера Джонстона… например… быстро спускающимся или поднимающимся по лестнице?
Доктор взглянул на собеседника так, словно тот ополоумел.
— По вашему лицу я вижу, что это невозможно, — сказал Вудворд.
— Полностью исключено. Я еще допускаю, что он сможет подняться по лестнице медленно, ступенька за ступенькой, да и то с большим трудом. — Он склонил голову набок, совиные глаза блестели ярче прежнего. — К чему эти вопросы, Айзек? Могу я называть вас Айзек?
— Да, конечно. А я могу называть вас Бенджамин?
— Сделайте одолжение. Итак: Айзек, друг мой, почему вы так интересуетесь коленом Джонстона?
— Сегодня рано утром в дом мистера Бидвелла проник вор, — сказал Вудворд, наклоняясь вперед. Между ним и доктором вился синий дымок. — Кто-то украл золотую монету из спальни моего секретаря…
— Да-да, — кивнул Шилдс. — Знаменитая монета. Я слышал об этом от Малькольма Дженнингса, когда он приходил ко мне вскрыть фурункул.
— Я столкнулся с неизвестным в коридоре, — продолжил Вудворд. — Это был крупный мужчина, сильный как бык. Я сражался, не жалея себя, но он напал сзади и сразу получил преимущество.
Его память рисовала картину событий, которая сейчас казалась ему более правдивой, чем это было в действительности. А кто мог бы сказать, то это неправда?
— Все произошло очень быстро. Его лица я не разглядел. Он выбил из моей руки лампу и бегом спустился по лестнице. Конечно, я знаю, что мистер Джонстон калека, но… мой секретарь просил при случае узнать, не осматривали ли вы его колено и способен ли он совершить подобные действия.
Шилдс рассмеялся:
— Нет, вы не можете говорить это всерьез! Алан Джонстон — вор?! Да во всем Фаунт-Ройале не найти человека, менее подходящего на эту роль! Он же из очень богатой семьи!
— Об этом я догадывался, поскольку беднякам нет доступа в оксфордский колледж Всех Душ, но всякое бывает, знаете ли.
— Я лично видел у Джонстона золотые карманные часы с его инициалами. А его перстень украшен рубином величиной с мужской ноготь! — Шилдс вновь разразился заливистым смехом. — Тоже мне, нашли вора! Нет, Алан при всем желании не смог бы бегом спуститься по лестнице. Вы же видели, что без трости он вообще не ходок.
— Да, видел. Но, по версии моего секретаря — пожалуйста, учтите его юный возраст и буйное воображение, — колено мистера Джонстона может лишь выглядеть изувеченным, а на самом деле — это он так считает — быть столь же здоровым, как у вас или у меня.
Шилдс моргнул, сделал затяжку, моргнул снова, и затем по его лицу расползлась веселая ухмылка.
— А, вы вздумали примерить шутовской колпак, я угадал?
Вудворд пожал плечами.
— Мой секретарь настроен вполне серьезно. Потому я и обратился к вам с этим вопросом.
Ухмылка сошла с лица доктора.
— Это самая… несуразная вещь из всех, когда-либо мною слышанных! Деформация колена хорошо заметна и под чулком! Он уже три года живет в Фаунт-Ройале. С какой стати ему притворяться все это время?
— Не имею понятия. Еще раз прошу вас учесть, что Мэтью очень сообразительный молодой человек, но он не всегда ограничивает себя рамками здравого смысла.
— Оно и видно!
Шилдс еще раз попользовался своим лечебным средством, и судья последовал его примеру. Состояние Вудворда заметно улучшилось: горло уже почти не болело, и нос дышал свободнее. Он зачарованно любовался плавным движением дыма, тогда как проникавший в комнату дневной свет приобрел необычный шелковисто-серый оттенок.
— Так и быть, расскажу об Алане то, что может вас заинтересовать, — неожиданно заявил доктор. — Это касается его жены. — Он чуть понизил голос. — Ее зовут Маргарет, и она… как бы это сказать… со странностями.
— Какого рода странностями?
— Она красивая женщина, спору нет. Но… с головой у нее нелады. Лично я не был очевидцем ее выходок, но знаю из надежных источников, что временами она превращалась в настоящую фурию и начинала бросаться всем, что подворачивалось под руку. Уинстон наблюдал это однажды вечером в доме Бидвелла. Она внезапно взбеленилась и шваркнула о стену блюдо с цыплятами. Было и кое-что еще…
Шилдс умолк, чтобы затянуться окурком, уже обжигавшим его пальцы.
— Минутку.
Он встал, подошел к стенду и вернулся все с тем же зондом, в зажим которого — вместо клочка ткани — теперь был вставлен окурок. Когда доктор садился на свое место, в его глазах промелькнул озорной огонек.
— Миссис Джонстон и муж той бедной женщины в палате… — Шилдс кивнул в сторону соседней комнаты. — Эти двое закрутили роман.
— Ноулз и жена Джонстона?
— Именно. И они не особо это скрывали, насколько помню. Многие были в курсе, включая жену Ноулза. Наконец кто-то сообщил и Алану, хотя я не думаю, что для него это стало сюрпризом. А поскольку Маргарет терпеть не могла Фаунт-Ройал — и не делала из этого тайны, — Алан решил отвезти жену в Англию, к ее родителям. Она тоже из богатой семьи — ее отец владеет суконной мануфактурой, — но даже для богачки слишком избалована, как мне кажется.
— Супружеская измена — это серьезный проступок, — сказал Вудворд. — Но Джонстон не захотел открыто выдвигать обвинение?
— Честно говоря, я думаю, что он был только рад избавиться от этой женщины. Она подрывала его репутацию, да и в целом вела себя неподобающе. Алан спокойный и рассудительный человек, он все чувства держит в себе, хотя при случае за словом в карман не полезет.
— И он, похоже, предан своему делу, судя по тому, что без промедления вернулся в Фаунт-Ройал.
— Так оно и есть. Он взялся обучать не только детей, но и многих неграмотных фермеров. Конечно, жалованья от Бидвелла ему хватило бы лишь на штопку одежды, но, как я уже говорил, у нашего учителя есть и другие источники доходов.
Вудворд кивнул и сделал очередную затяжку; его конопляная самокрутка порядком укоротилась, и жар подбирался к пальцам. Впрочем, жар он ощущал во всем теле, отчего начал обильно потеть. Это хорошо, подумал он, пусть вместе с потом выходит и вся зараза. Веки судьи налились тяжестью, и он боролся с желанием сейчас же прилечь и немного вздремнуть.
— А как насчет Уинстона? — спросил он.
— В каком смысле?
— В смысле: что вы можете сказать о нем?
Шилдс ухмыльнулся, выпуская дым сквозь зубы.
— Я уже на свидетельской скамье, сэр?
— Нет, я обращаюсь к вам не как судья. Просто хочу побольше узнать о местных жителях.
— Понятно, — произнес доктор недоверчивым тоном, все же явно усматривая в этой беседе сходство с допросом. Однако, чуть помедлив, он решил продолжить.
— Эдвард Уинстон — это преданный вьючной мул. Вы ведь знаете, что он был управляющим в лондонской конторе Бидвелла? Он отменный администратор, организатор и счетовод. И он тоже довольно замкнут, хотя в его случае это скорее природная скованность при общении с людьми. Тем не менее именно с его подачи к нам стали приглашать лицедеев.
— Лицедеев?
— Да. Я говорю об актерах. Бидвелл увлекается театром. В последние три года нас каждое лето посещает бродячая труппа с постановкой моралите. Это должно привносить культуру и цивилизацию в нашу глухомань. По крайней мере, каждый год наши люди могут рассчитывать на какое-то развлечение. Обычно они приезжают в середине июля, так что вам, к сожалению, не удастся посмотреть спектакль.
Шилдс сделал последнюю попытку затянуться и убедился, что его окурок сгорел почти дотла.
— С другой стороны, — сказал он, — к середине июля может исчезнуть и сам Фаунт-Ройал.
— А Николас Пейн? — сменил тему Вудворд. — Вы хорошо его знаете?
— Николас Пейн, — повторил доктор с чуть заметной улыбкой. — Да, его я знаю неплохо.
— Он кажется мне способным на многое. — Вудворду вспомнился термин, употребленный Пейном: «чернофлажное братство». — Что вам известно о его прошлом?
— Мне известно, что оно у него есть, это самое прошлое.
— Я бы назвал это туманным ответом, — заметил Вудворд, подождав и не дождавшись продолжения.
— Николас очень скрытный человек, — сказал Шилдс. — Чем только он не занимался в разное время. Одно время был моряком, насколько я знаю. Однако он не любит распространяться на эту тему.
— Он женат? Есть у него семья?
— Он женился еще совсем молодым. Его супруга скончалась от какой-то болезни, вызывавшей у нее частые припадки.
Вудворд как раз подносил ко рту окурок для финальной затяжки, но тут его рука замерла.
— Припадки? — повторил он и натужно сглотнул комок в горле. — Какого рода припадки?
— Полагаю, конвульсии. — Доктор пожал плечами. — Скорее всего, один из видов лихорадки. Или чума. Но это было давно, и я не думаю, что Пейн захочет обсуждать это с кем-либо. Точнее, знаю наверное, что не захочет.
— Чума, — повторил Вудворд. При этом его глаза увлажнились — и не только из-за горького дыма от снадобья.
— Айзек, в чем дело? — спросил Шилдс, заметив его отсутствующий взгляд, и дотронулся до рукава судьи.
— Ох, извините. — Вудворд моргнул, взмахом ладони частично отогнал дым от своего лица и вернулся к реальности. — Я задумался, только и всего.
Шилдс кивнул, скривив губы в хитрой улыбочке.
— Ясно. Прикидываете, у кого бы навести справки обо мне?
— Нет, я думал совсем о другом.
— Но вы ведь планируете расспросить кого-нибудь обо мне, не так ли? Этого следует ожидать после того, как вы вытянули из меня всю информацию об учителе, Уинстоне и Пейне. А, я вижу, вы уже докурили! Разрешите?
Он взял из пальцев Вудворда остаток самокрутки и — вместе со своим окурком — поместил его в маленькую оловянную чашу с откидной крышкой.
— Ну как, полегчало?
— Да, определенно полегчало.
— Вот и хорошо. Как я уже говорил, возможно, эту процедуру придется повторить, в зависимости от вашего состояния. Там будет видно. — Шилдс поднялся. — А сейчас позвольте сопроводить вас в таверну Ван Ганди, чтобы там пропустить по кружечке превосходного крепкого сидра. К тому же там к сидру всегда подают арахис, а я как раз не прочь перекусить. Составите компанию?
— Почту за честь.
Когда судья встал со стула, его ноги подкосились и он чуть не рухнул на пол. Голова его кружилась; перед глазами плясали странные огни. Однако боль в горле почти исчезла, дышалось на удивление свободно. Снадобье доктора оказалось и впрямь чудотворным, подумал он.
— Иногда этот дым играет дурные шутки с нашим чувством равновесия, — предупредил доктор. — Вот, обопритесь на мою руку, нас ждет таверна!
— Таверна, таверна! — воскликнул судья. — Полцарства за таверну!
Эти слова вдруг показались ему невероятно смешными, и он расхохотался. Однако смех получился излишне громким и несколько натянутым, ибо даже в таком рассеянно-легкомысленном состоянии он помнил о вещах, которые следовало хранить в тайне.

Глава четырнадцатая

Ближе к ночи крысы осмелели. Мэтью слышал их возню и писк на протяжении всего дня, но до поры до времени сами они не показывались. Вопреки опасениям Мэтью, грызуны не попытались урвать свою долю от его обеда и ужина, так что он худо-бедно насытился жидким говяжьим бульоном и двумя кусками черного хлеба. Но после того, как Грин закрыл потолочный люк и оставил на крюке только одну горящую лампу, твари повылазили из своих нор и закутков, чтобы заявить свои права на территорию.
— Берегите пальцы, — посоветовала ему Рейчел, сидевшая с ногами на скамье. — Они могут цапнуть, если попытаетесь их ударить. А если начнут по вам ползать, лучше лежите смирно. Тогда они только обнюхают вас и уйдут.
— А та крыса, что укусила вас за плечо? — спросил Мэтью, который стоял прислонясь к стене. — Она тоже только нюхала?
— Нет, я попыталась отогнать ее от ведра с водой. Но оказалось, что они могут прыгать не хуже кошек, и если захотят добраться до воды, с ними никак не сладить.
Мэтью поднял деревянное ведерко, недавно наполненное Грином из большого бидона, и основательно к нему приложился с расчетом, что этого хватит для утоления жажды вплоть до утра.
Затем он поставил ведро на пол в противоположном углу — на максимальном удалении от своей соломенной подстилки.
— Грин приносит свежую воду только через день, — сказала Рейчел, наблюдавшая за его действиями. — Когда замучит жажда, не побрезгуете пить и после крыс.
Тут Мэтью вспомнил об еще одном затруднении, гораздо более серьезном, чем покушения крыс на его воду. Грин также оставил в его камере пустое ведро для отправления естественных надобностей. И только теперь до Мэтью дошло, что ему рано или поздно придется спустить штаны и воспользоваться этим ведром в присутствии женщины. Точно так же должна будет поступать и она, не имея возможности скрыться за какой-нибудь занавесью или ширмой. Он предпочел бы получить пару дополнительных ударов кнутом в обмен на хоть какое-то подобие укрытия, однако на это рассчитывать не приходилось.
Вдруг из щели в стене возникла темная тень и метнулась прямиком к ведру с водой. Мэтью разглядел крупную — размером с его ладонь — черную крысу с красными глазками, которая быстро вскарабкалась по стенке ведра, перегнулась через его край и, вцепившись коготками в дерево, принялась лакать воду. Вскоре к ней присоединилась еще одна, за ней третья. Напившись, твари обменялись писклявыми комментариями, как прачки обмениваются сплетнями у колодца, а затем поочередно слезли с ведра и нырнули обратно в щель.
Ночь обещала быть очень долгой.
Мэтью имел несколько книг, ближе к вечеру принесенных судьей из библиотеки Бидвелла, но лампа светила так слабо, что от ночного чтения пришлось отказаться. По словам Вудворда, у него состоялась интересная беседа с доктором Шилдсом, подробности которой он пообещал рассказать уже после выхода Мэтью на свободу. Но пока что вокруг узника тесно смыкались решетки и стены темницы, света не хватало для чтения, повсюду скреблись и шуршали крысы, и все это дополнялось страхом уронить свое достоинство, постыдным образом справляя нужду на глазах у Рейчел Ховарт. Не великое дело, конечно, если учесть, что ее обвиняли в убийстве — и кое в чем даже пострашнее, — но все же хотелось выглядеть в ее глазах этаким крепким дубом, а не плакучей ивой, каковой он себя ощущал в эти минуты.
В помещении было тепло и душно. Рейчел горстью зачерпнула воды из своего ведерка и смыла со лба и щек соленый пот. Потом смочила шею, не обращая внимания на двух крыс, которые затеяли шумные разборки в углу ее камеры.
— Как давно вы находитесь здесь? — спросил Мэтью, садясь на скамью и поднимая колени к подбородку.
— Сейчас у нас вторая неделя мая?
— Да.
— Меня поместили сюда в третий день марта.
Мэтью содрогнулся от одной мысли об этом. Что бы ни было за душой у Рейчел Ховарт, ее стойкости и выдержке он мог лишь позавидовать.
— Как же вы все это терпели столько дней подряд?
Она повторно омыла шею, прежде чем ответить.
— А у меня есть другие варианты, кроме как терпеть? Допустим, я превратилась бы в лепечущее ничтожество и, пав на колени, призналась бы в колдовстве начищенным сапогам мистера Бидвелла — но зачем идти на смерть путем унижения?
— Вы могли бы произнести в его присутствии «Отче наш». Думаю, это облегчило бы вашу участь.
— Нет, — отрезала она, устремляя на него горящий взгляд, — этого не будет. Как я уже говорила, я не намерена произносить слова, утратившие всякое значение в этом городе. И молитва ничуть не скажется на вере этих людей в мою виновность.
Она вновь зачерпнула воду и на сей раз вылила ее на спутанную гриву своих черных волос.
— Вы же слышали слова судьи. Если даже я произнесу молитву, это можно будет объяснить дьявольскими кознями ради моего спасения.
Мэтью кивнул:
— Должен признать, здесь вы правы. Бидвелл и прочие утвердились в своем мнении о вас, и уже ничто не сможет их переубедить.
— Кроме одной вещи, — твердо произнесла она. — Нужно найти того, кто на самом деле убил священника и моего мужа, а потом изобразил меня исчадием зла.
— Найти — это еще полдела. Потребуются доказательства, без которых обвинение будет лишь пустым звуком.
Стоило Мэтью умолкнуть, как его слух начинали раздражать шумы, производимые крысами, так что он решил поддерживать разговор, чтобы занять мысли чем-то другим.
— У кого могли быть мотивы для этих преступлений? Есть у вас какие-нибудь догадки?
— Никаких.
— Может, ваш муж кого-то разозлил? Или обманул? Или…
— Дело не в Дэниеле, — прервала она. — Дело во мне. Меня выбрали подставной фигурой в этом фарсе по тем же причинам, по которым прихожане не хотели видеть меня в церкви. Моя мать была португалкой, а отец — темноволосым ирландцем. Я унаследовала оттенок кожи и цвет глаз от матери, и это выделяет меня среди местных, как ворону среди голубей. В этом городке я такая одна. Разве этого недостаточно, чтобы видеть во мне чужачку… опасную своим отличием от других?
Мэтью подумал об еще одной причине для этого: ее экзотической красоте. Вряд ли когда-либо на улицах Фаунт-Ройала появлялась более миловидная женщина. Ее смуглая кожа и черные волосы наверняка вызывали отторжение у многих — если не большинства — в здешней бледнолицей общине, но оборотной стороной тех же недостатков была привлекательность запретного плода. Ему в жизни не доводилось видеть никого ей подобного. В ней было больше от горделивого дикого зверя, чем от страждущего человека, и он подумал, что это свойство также могло распалять мужскую похоть. Или раздувать угольки женской ревности.
— Но изобличающие… — начал он и тут же поправился. — Обвиняющие вас показания кажутся очень убедительными. Рассказ Бакнера может грешить неточностями, но сам он явно верит тому, что говорит. То же касается и Элиаса Гаррика. Он твердо уверен в том, что видел вас во время… скажем так… интимной связи с Сатаной.
— Выдумки, — сказала она.
— Вынужден не согласиться. Не думаю, что они это все выдумали.
— Значит, вы верите в то, что я ведьма?
— Я не знаю, во что верить, — сказал он. — Возьмем тех же кукол. Они были найдены под половицей у вас на кухне. Женщина по имени Кара…
— Грюнвальд, — подхватила Рейчел. — Как-то раз она вцепилась ногтями в ухо собственного мужа только за то, что он обменялся со мной парой слов. Причем это было задолго до всех обвинений против меня.
— Миссис Грюнвальд увидела тайник с куклами во сне, — продолжил Мэтью. — Как вы это объясните?
— Очень просто. Она сама смастерила этих кукол и подкинула их мне.
— Если она так сильно вас ненавидела, почему она покинула Фаунт-Ройал? Почему не осталась, чтобы дать показания в суде? Почему не захотела потешить свою ненависть, наблюдая за вашей казнью?
Теперь уже Рейчел опустила взгляд, покачивая головой.
— Если бы я сделал этих кукол и спрятал их у вас под полом, я бы уж точно находился среди зрителей в тот день, когда вы покинете бренный мир. Нет, я не думаю, что миссис Грюнвальд приложила руку к созданию этих кукол.
— Николас Пейн! — вдруг выпалила Рейчел и вновь посмотрела на Мэтью. — Он был одним из троих мужчин, которые вломились в мой дом тем мартовским утром, связали меня по рукам и ногам и бросили в фургон. И он же был среди тех, кто нашел кукол.
— А кто были двое других, бравших вас под стражу?
— Ганнибал Грин и Эрон Уиндом. Никогда не забуду то утро. Они вытащили меня из постели, а Грин сдавил мне горло согнутым локтем, чтобы я перестала кричать. Тогда я плюнула в лицо Уиндому и за это получила оплеуху.
— Кукол обнаружили Пейн, Гаррик, Джеймс Рид и Кельвин Боннард, — вспомнил Мэтью рассказ Гаррика за ужином в день их прибытия. — Есть ли у вас предположения, почему Пейн или еще кто-то из этих людей мог подстроить всю историю с куклами?
— Нет.
— Что ж, ладно. — Мэтью заметил еще одну темную тень, скользнувшую по полу камеры, и проследил за тем, как крыса взбирается по стенке ведра и пьет воду. — Давайте допустим, что Пейн по какой-то неведомой нам причине смастерил кукол и спрятал их под половицей. Но почему этот тайник увидела во сне миссис Грюнвальд? Почему не сам Пейн, если уж ему так хотелось предъявить вещественные доказательства вашей вины?
И почти сразу он сам нашел вероятный ответ.
— А не состоял ли Пейн… э-э… в близких отношениях с миссис Грюнвальд?
— Не думаю, — ответила Рейчел. — Кара Грюнвальд жирная как свинья, и ее нос наполовину изъеден дурной болезнью.
— М-да… — Мэтью поразмыслил еще немного. — Но тогда ей нет резона уезжать из Фаунт-Ройала, если это она подкинула кукол и знала, что ложное обвинение падет на вас. Нет, сделавший это по-прежнему находится здесь. В этом я не сомневаюсь. Человек, способный на такой обман, уж точно не откажет себе в удовольствии лицезреть вашу смерть. — Он взглянул на нее сквозь решетку. — Извините за откровенность.
Рейчел помолчала, и какое-то время слышались только писк и возня крыс у стен.
— Знаете, я действительно начинаю верить, что вас заперли здесь не для слежки за мной.
— Так и есть. К несчастью, я наказан за преступление.
— Чем-то навредили кузнецу, да?
— Я без разрешения вошел в его сарай, — пояснил Мэтью. — Он напал на меня, а я в борьбе рассек ему лицо, после чего он потребовал удовлетворения. Так мне назначили трехдневный срок и три удара плетью.
— Сет Хэзелтон — очень странный тип. Меня не удивляет, что он на вас набросился, но по какой причине?
— Я наткнулся на спрятанный в сарае мешок, а кузнец не хотел, чтобы я увидел его содержимое. По его словам, там хранились вещи его покойной жены. Но я думаю, там было что-то совершенно другое.
— Что именно?
Он покачал головой:
— Не знаю, но я намерен это выяснить.
— Сколько вам лет? — вдруг спросила она.
— Двадцать.
— Вы всегда были таким дотошным?
— Да, — сказал он. — Всегда.
— Судя по тому, что я сегодня здесь видела, начальство не ценит вашу любознательность.
— Судья ценит истину, — сказал Мэтью. — Иногда мы добираемся до нее разными путями.
— Если он готов поверить всему, в чем меня обвиняют, ваш судья блуждает в дебрях невежества. Скажите, как получилось, что вы — простой секретарь — относитесь к моему делу с меньшим предубеждением, чем ученый служитель закона?
Мэтью задумался, не торопясь с ответом.
— Возможно, дело в том, что я никогда прежде не встречал ведьм.
— А судья встречал?
— Он никогда не судил ведьм, но знаком с теми, кто это делал. И еще я думаю, что его сильно впечатлили Салемские процессы, тогда как мне в ту пору было лишь тринадцать и я жил в сиротском приюте.
Мэтью уткнулся подбородком в свое поднятое колено.
— В своей области судья владеет всем комплексом знаний, накопленных английским правом, — сказал он. — Некоторые из этих знаний основаны на средневековых догмах. А я всего лишь младший клерк и не настолько проникся правовыми принципами, чтобы следовать им безоговорочно. Но вы со временем убедитесь, что судья Вудворд — очень либеральный юрист. Будь у него полностью средневековый склад ума, от вас теперь осталась бы лишь кучка пепла.
— Тогда чего он тянет? Если меня все равно сожгут, зачем выслушивать всех этих свидетелей?
— Судья хочет дать вам возможность ответить на все обвинения. Таковы процедурные правила.
— К черту ваши правила! — сердито бросила Рейчел, вставая со скамьи. — К черту обвинения! Это все ложь!
— Если будете чертыхаться, это не улучшит вашего положения, — спокойно заметил Мэтью. — Советую избегать этого в суде.
— А что может улучшить мое положение? — Она подошла к решетке. — Должна ли я пасть на колени и раскаяться в преступлениях, мною не совершенных? Отписать кому-то землю моего мужа и все мое имущество и поклясться на Библии, что впредь не буду наводить порчу на жителей Фаунт-Ройала? Скажите, что я могу сделать, чтобы спасти свою жизнь?
Это был хороший вопрос. Настолько хороший, что Мэтью не нашелся с ответом.
— Надежда еще не потеряна, — только и смог вымолвить он.
— Ах, надежда! — с горечью произнесла Рейчел и обхватила руками железные прутья. — Возможно, вы и не шпион, но вы обманщик и сами это знаете. Для меня надежды нет. И никогда не было, начиная с того утра, когда меня выволокли из дома. Я буду казнена за чьи-то преступления, а убийца моего мужа будет гулять на свободе. О какой надежде тут можно говорить?
— Эй, вы там! А ну, заткнулись!
Это рявкнул Ганнибал Грин, только что открывший дверь тюрьмы. Он вошел с фонарем в руке, а позади него маячила фигура в грязном рванье, которую Мэтью в последний раз видел при свете ночного пожара. Гвинетт Линч собственной персоной — с мешком на поясном ремне, большой сумкой из воловьей кожи через плечо и крысобойным копьецом в руке.
— Привел тут кой-кого вам в компанию, — громогласно объявил Грин. — Он чутка подчистит этот гадюшник.
Рейчел не ответила. Крепко сжав губы, она вновь уселась на скамью и скрыла лицо под накинутым капюшоном.
— Где развернешься? — спросил Грин у крысолова, который молча направился к камере напротив Мэтью.
Войдя туда, Линч ногой отгреб в сторону грязную солому, расчистив небольшой круг на полу. Потом сунул руку в карман штанов, извлек оттуда пригоршню кукурузных зерен и бросил их в середину круга. Рука нырнула в другой карман, и к зернам добавилось несколько ломтиков картофеля. В кожаной сумке нашлась деревянная баклага, из горлышка которой он вытряс какой-то коричневый порошок по периметру круга, а также на солому и пол вдоль стен.
— От меня еще что-нибудь нужно? — спросил Грин.
Линч отрицательно мотнул головой.
— Сам справлюсь, мне нужно только время.
— Тогда держи ключи. Как закончишь, не забудь запереть дверь и погасить фонарь.
Связка ключей перешла в другие руки, и Грин без промедления удалился. Линч подсыпал коричневого порошка на солому, сделав дорожки от стен до круга в центре камеры.
— Что это у вас? — поинтересовался Мэтью. — Какая-то отрава?
— Толченый сахар, — ответил Линч, — с толикой опия. Крысы от него одуревают и уже не так шустрят. — Он заткнул пробкой баклагу и убрал ее в сумку. — А ты, небось, на мою работенку заришься?
— И в мыслях не было.
Линч ухмыльнулся, слушая писк и возбужденное повизгивание крыс, которые уже учуяли предложенное угощение. Он натянул перчатки из оленьей кожи и привычным движением отсоединил острый наконечник от древка своего копьеца. Затем достал из сумки пугающего вида приспособление с пятью загнутыми лезвиями и начал, вращая, насаживать его на древко. Наконец две металлические скобы вошли в пазы, закрепив убийственную насадку, и Линч оглядел ее с нескрываемой гордостью.
— Видал где еще такую штуковину, парень? — спросил он. — Могу прикончить пару-тройку крыс одним махом. Сам до этого допетрил.
— Хитрая штука, тут не поспоришь.
— Полезная  штука, — поправил его Линч. — Ее изладил для меня Хэзелтон. Он вообще мастеровитый, когда мозгой пораскинуть не ленится.
Он повернул голову на шум в углу камеры.
— Только послушайте их! Невтерпеж налопаться перед смертью!
Его ухмылка стала шире.
— Эй, ведьма! — обратился он к Рейчел. — Не ублажишь меня напоследок перед костром?
Она не снизошла до ответа и даже не пошевелилась.
— А ты, паренек, подвали вплотную к решетке и выставь свой штырь, — посоветовал крысолов. — Глядишь, она тебе и отсосет.
Линч гоготнул, когда лицо Мэтью залила краска, а затем подвинул скамью ближе к расчищенному кругу в центре камеры. Расположив ее подходящим образом, он снял с крюка у входа фонарь и поставил его на пол в нескольких футах от круга. После этого уселся на скамью, скрестив ноги и сжав обеими руками свою пятизубую острогу.
— Теперь ждать недолго, — объявил он. — Сейчас они распробуют сладкого дурмана и попрут вовсю.
Мэтью отметил, что при тусклом свете фонаря его бледно-серые глаза блестели как ледышки, напоминая скорее глаза призрака, чем живого человека. Линч заговорил вновь — негромким низким голосом, почти нараспев.
— Сюда, милашки и красавчики, набейте брюхо моим хавчиком.
Он еще дважды повторил этот призыв, с каждым разом все нежнее и певучее.
И вот наконец в гибельный круг вошла большая черная крыса. Она обнюхала ломтик картофеля, подрагивая хвостом, а затем схватила зубами зерно кукурузы и сиганула обратно во тьму.
— Сюда, сюда, — вновь завел свою песню Линч, уже почти шепотом. Он безотрывно смотрел на круг, ожидая, когда грызуны возникнут в поле зрения. — Набейте брюхо моим хавчиком.
Появилась вторая крыса, мигом стянула кукурузное зерно и была такова. Но третья двигалась уже не так резво, и Мэтью догадался, что на нее начал действовать подслащенный опиум. Эта осоловелая крыса пожевала картошку, а потом поднялась на задние лапы, завороженно глядя на огонек свечи, словно это был дивный небесный свет.
Линч сработал быстрее некуда. Молниеносный выпад — и крыса с истошным визгом затрепыхалась на лезвии. Линч тут же свернул ей шею, снял трупик с остроги и запихнул его в свой мешок. Все это заняло считаные секунды, и вот уже крысолов снова поднял оружие наизготовку, тихо напевая.
— Сюда, милашки и красавчики, набейте брюхо моим хавчиком.
В течение следующей минуты Мэтью стал свидетелем еще двух казней и одного промаха. Пусть этот тип и вызывает отвращение, подумал Мэтью, но свое дело он знает туго.
Новые крысы, входившие в круг, уже выказывали признаки летаргии. Приправленный опиумом сахар явно ослабил их инстинкт самосохранения. Лишь немногим хватало резвости ускользнуть от лезвий Линча, но большинство погибало, даже не пытаясь обратиться в бегство. А некоторые настолько потеряли чувствительность, что не издавали и писка, когда их пронзала сталь.
После двадцати с лишним казней пол покрылся пятнами крысиной крови, однако новые жертвы все прибывали, слишком одурманенные, чтобы отказаться от угощения, невзирая на опасность. Линч раз за разом повторял свой напевный призыв к «милашкам и красавчикам», хотя мог бы и не тратить на это дыхания — резня и без того шла как по маслу. Удар следовал за ударом, и редко какой из них не достигал цели. Вскоре Линч насаживал на острогу уже по две крысы за раз.
Минут через сорок крысы стали появляться реже. Мэтью решил, что либо крысолов уже прикончил большую часть тюремного поголовья, либо запах свежей крови настолько усилился, что перебил даже влияние — как выразился Линч — «сладкого дурмана». Да и сам Линч уже казался утомленным бойней, залившей кровью его перчатки и наполнившей крысиными телами его мешок.
Но вот в круг вихляющей походкой, как вдребезги пьяный, вступил серый крысеныш. Мэтью следил за ним, увлеченный не самим по себе зрелищем истребления, но быстротой и четкостью работы Линча. Крысенок куснул кукурузное зернышко, а затем вдруг начал свирепо гоняться за кончиком собственного хвоста. Он крутился на месте, а острога Линча нависала над ним, выбирая момент для удара. Наконец он лег на брюхо, как будто измотанный этой погоней. Мэтью ожидал, что сейчас мелькнет лезвие, чтобы пронзить добычу, но Линч задержал движение, испустив долгий усталый вздох.
— Знаешь, — сказал он, — они ведь не такие уж гадкие твари. Просто хотят есть, как и все. Хотят жить. Они прибыли сюда на кораблях, как и люди. Это хитрые бестии: знают, что надо держаться поближе к людям, чтобы найти еду. Нет, они вовсе не такие гадкие.
Он наклонился, приложил палец к рассыпанному по полу сладкому опию, а потом поднес этот палец к мордочке грызуна. Съел тот угощение или нет, Мэтью не разглядел, но и удрать он даже не попытался.
— Сейчас покажу один трюк, — сказал Линч.
Он взял фонарь и начал медленными волнистыми движениями водить им над лежащим крысенком. Последний не проявлял интереса, растянувшись на полу рядом с недоеденным ломтиком картошки. Линч продолжал в том же духе, неторопливо и плавно, и наконец Мэтью увидел, как крысиной хвост шевельнулся, а нос поднялся навстречу загадочной игре света посреди ночи. Прошла еще минута. Линч водил фонарем туда-сюда, не замедляя и не убыстряя движения. Свет отблескивал краснотой в глазках крысы и леденящей белизной — в глазах крысолова.
— Вставай, дружочек, — прошептал Линч. — Ну же, вставай.
Хвост крысенка подергивался, глаза следили за перемещениями света, но в остальном он оставался недвижимым.
— Вставай, вставай, — шептал Линч, снова почти нараспев. — Вставай, мой красавчик.
Фонарь продолжал описывать круги. Линч склонился над грызуном, сосредоточенно сведя кустистые брови на переносице.
— Вставай, вставай, — повторял он все более настойчиво.
Внезапно крысенок вздрогнул всем телом и поднялся на задние лапы. Балансируя хвостом, чтобы сохранить равновесие, он начал кружиться вслед за фонарем, как собачонка, просящая косточку. Мэтью и сам был заворожен этим зрелищем, вполне понимая его природу: и без того уже очумелый крысенок впал в транс под гипнотическим воздействием света. Красные глазки неотрывно следили за огнем свечи, а короткие передние лапы царапали воздух словно в попытке дотянуться до этого дивного и прекрасного явления. Кто знает, что виделось грызуну под воздействием сладкого опия — там, в самом центре пламени?
— А теперь попляши, — прошептал Линч. — Спляши-ка нам джигу.
Он слегка ускорил круговые движения фонарем, и грызун также начал кружиться быстрее — во всяком случае, так показалось Мэтью. Глядя на это, и впрямь легко можно было вообразить, что крысеныш по велению Линча сделался заправским танцором. Его задние лапки дрожали и подгибались, но он упорно тянулся к источнику света.
— Красавчик, красавчик, — произнес Линч нежным шепотом, подобным скольжению тумана по щеке.
А затем нанес удар, но без спешки, словно бы нехотя. Сразу два лезвия пронзили крысенка, который дернулся, завизжал и ощерил зубы, как поступало большинство его собратьев в минуты агонии. Линч поставил фонарь на пол, быстрым движением правой руки свернул шею зверьку и бросил его в мешок к остальным.
— Каково тебе это? — спросил он у Мэтью с широкой ухмылкой, явно дожидаясь похвалы.
— Очень впечатляет, — сказал Мэтью. — Вы могли бы в цирке выступать с этим номером, если бы не прикончили своего напарника.
Линч рассмеялся. Затем достал из сумки покрытую бурыми пятнами тряпицу и принялся вытирать кровь со всех пяти лезвий остроги, тем самым показывая, что бойня окончена.
— Выступал я в цирке, — произнес он, не отрываясь от своего занятия. — В Англии, лет девять-десять назад. И у меня был номер с крысами. Наряжал их в костюмчики и заставлял плясать — типа как сейчас. Они падки на эль или ром — а то и дурман покрепче, — и тогда при виде свечи думают, что огонек — это бог. В смысле крысиный бог или что там у них.
— А почему вы покинули цирк?
— Не поладил с его подлючим владельцем. Я приносил этому живоглоту львиную долю прибылей, а он отдавал мне сущие крохи. Да и все равно после чумы публика стала уже не та, одни нищие доходяги. — Он пожал плечами. — Вот я и нашел себе другую работенку на прокорм.
— Убийство крыс? — Мэтью с опозданием уловил в своем голосе пренебрежительные нотки.
— Полезное и выгодное дело истребления вредителей, — поправил его Линч. — Как я уже говорил, любому городу нужен крысолов. А если я в чем-то и знаю толк, так это в крысах. Ну и в людях тоже, — добавил он. — Я повидал довольно людей, чтобы предпочесть им компанию крыс. — Он встряхнул увесистый мешок с крысиными трупами. — Пусть даже и дохлых.
— Воистину замечательные убеждения, — сказал Мэтью.
Линч распрямился, поправил мешок на боку, запихнул окровавленную тряпицу в сумку и повесил ее на плечо.
— Я прожил здесь уже почти два года, — сказал он. — Достаточно, чтобы понять, что это неплохой городишко, но у него нет шансов уцелеть, покуда жива эта ведьма. — Он кивком указал на Рейчел в камере. — Потому надобно с утреца в понедельник спровадить ее отсюда прямиком на тот свет. Это избавит от мучений как ее саму, так и всех нас.
— Она причинила лично вам какой-нибудь вред? — спросил Мэтью.
— Нет. В смысле еще не успела. Но я знаю, чего она тут натворила, а может натворить бед и похлеще, если с ней не разделаться вовремя. — Держа острогу в правой руке, он левой подцепил с пола фонарь. — На твоем месте, парень, я был бы начеку этой ночью.
— Большое спасибо за вашу заботу, сэр.
— Всегда большое пожалуйста. — Линч отвесил шутовской поклон. Распрямившись, он с прищуром оглядел камеру. — Ну, я вроде недурно зачистил это местечко. Может, еще несколько тварей где-нибудь притаились, но это уже пустяки. Так что спокойной ночи, парень, тебе и ведьме.
С фонарем в руке он вышел из камеры, направляясь ко входу.
— Постойте! — Мэтью схватился за прутья решетки. — Вы что, собираетесь оставить нас без света?
— Много ли вам толку с этого огарка? Он все равно погаснет через час. А мне еще замок надо навесить. Без света оно будет несподручно.
С этими словами Линч покинул тюрьму, оставив узников в кромешной тьме. Послышалось бряцанье цепи на входной двери, запираемой Линчем, и наступила давящая тишина.
Мэтью еще с пару минут простоял на том же месте, сжимая руками прутья, глядя в направлении входной двери и вопреки здравому смыслу надеясь, что Линч или еще кто-нибудь вернется с фонарем. Уж очень угнетающе действовал на него этот мрак. Он чувствовал запах свежей крысиной крови. Его нервы натянулись до предела и могли в любой миг лопнуть, как рассеченный топором канат.
— Я предупреждала, — послышался очень спокойный голос Рейчел, — что тьма будет главной неприятностью. Они никогда не оставляют здесь фонарь на ночь. Уж вы-то могли бы знать.
— Да, — севшим голосом отозвался Мэтью, — я мог бы знать.
Он услышал, как Рейчел поднялась со скамьи. Услышал, как она шагает по соломе. За этим последовали шуршание мешковины, скрип передвигаемого ведра и наконец — шум тугой струи.
Ну вот, хоть одна проблема разрешилась, мрачно подумал Мэтью.
Ему надо вытерпеть пытку этой темнотой, хотя она кажется почти невыносимой. Но надо терпеть, потому что, если он перестанет сопротивляться этому давлению, если начнет кричать или стенать, разве это хоть чем-то поможет? Безусловно, ему по силам продержаться всего три ночи, раз уж Рейчел Ховарт продержалась целых три месяца. Безусловно, он справится.
От бревенчатой стены позади него донеслись шорохи и писк. Мэтью отчетливо понимал, что наступившая ночь станет испытанием для его характера, и если он даст слабину — все, пиши пропало.
Голос Рейчел раздался неожиданно близко — от самой решетки, разделявшей их камеры.
— Попытайтесь заснуть, если сможете. Нет смысла всю ночь стоять столбом.
Только теперь Мэтью с трудом разжал вцепившиеся в прутья пальцы и двинулся мимо письменного стола к тому месту на соломе, которое еще ранее, при свете, выбрал себе в качестве ложа. Он опустился на колени и пошарил вокруг, проверяя, нет ли здесь крыс, готовых на него напасть. Таковых на ложе не обнаружилось, хотя, судя по звукам, они находились в опасной близости. Он лег на бок и свернулся калачиком, крепко обхватив руками колени. До рассвета, казалось, была еще целая вечность.
Он услышал, как женщина также укладывается на солому. После этого установилась тишина, нарушаемая только крысиной возней. Он стиснул зубы и зажмурил глаза. Возможно, при этом он издал какой-то звук отчаяния — то ли всхлип, то ли стон, он и сам не был уверен.
— Могу я называть вас Мэтью? — вдруг спросила Рейчел.
Это было неприемлемо. Абсолютно неприемлемо. Он был секретарем мирового судьи, а эта женщина являлась подсудимой. Нет, он не мог допустить такой фамильярности.
— Да, — произнес он напряженным, готовым сорваться голосом.
— Спокойной ночи, Мэтью.
— Спокойной ночи, — ответил он и чуть не добавил «Рейчел», однако вовремя сомкнул уста, не дав прозвучать этому имени. Впрочем, оно все же прозвучало, но только в его сознании.
Он лежал, прислушивался и ждал — сам не зная чего. Быть может, жужжания светящейся мухи, подосланной к нему ведьмой. Или зловещего смеха демона, посетившего пленницу для непотребных утех; или хлопанья крыльев ворона во тьме. Но ничего подобного он не услышал. Ничего, кроме тихой возни уцелевших крыс, а чуть погодя и мерного дыхания заснувшей Рейчел Ховарт.
«Что ей нужно, так это заступник, готовый любой ценой докопаться до правды», — вспомнилось ему.
А кто в этом городе мог бы взять на себя эту роль, кроме самого Мэтью? Однако свидетельства… обличающие свидетельства… казались неоспоримыми.
Тем не менее, эта кажущаяся неоспоримость оставляла место для многих вопросов — столь многих, что он сбился со счета, составляя в уме их перечень.
Одно было ясно: если эта женщина не ведьма, значит кто-то в Фаунт-Ройале — возможно, не один человек — приложил массу усилий и ухищрений к тому, чтобы изобразить ее таковой. И снова вопрос: почему?
Треволнениям вопреки, тело его постепенно расслаблялось. Сон подбирался все ближе. Мэтью пытался ему противиться, заново перебирая в памяти подробности рассказа Джеремии Бакнера. Но все-таки сон взял свое, и Мэтью отбыл в страну забвения вслед за Рейчел.

Глава пятнадцатая

Всемогущество Божие — такова была тема выступления Роберта Бидвелла в англиканской церкви воскресным утром; и на втором часу проповеди — когда оратор сделал паузу, чтобы оживить свой пыл глотком воды, — судья почувствовал, что его веки тяжелеют и опускаются, словно налитые свинцом. Ситуация усугублялась тем, что Вудворд сидел в первом ряду церковных скамей, каковое почетное место делало его объектом созерцания и шепотливых пересуд прихожан. Это бы еще куда ни шло, будь у него получше со здоровьем, но сейчас — после почти бессонной ночи, со вновь разболевшимся и воспаленным горлом — он предпочел бы данной пытке стандартную дыбу и колесование.
Бидвелл, такой красноречивый и убедительный в личной беседе, на кафедре показал себя никудышным проповедником. Путаные тяжеловесные фразы перемежались долгими паузами, меж тем как паства изнывала в душном и тесном помещении. Вдобавок ко всему выяснилось, что Бидвелл слабовато знаком со Священным Писанием, умудряясь перевирать даже те пассажи, которые Вудворд полагал накрепко засевшими в голове каждого ребенка со дня конфирмации. То и дело Бидвелл призывал собрание вознести молитву о благостном будущем Фаунт-Ройала, что стало уже воистину в тягость после пятого или шестого «аминь». Носы клевали, местами раздавался храп, но дерзнувшие задремать быстро приводились в чувство шлепками перчатки, которую мистер Грин — и здесь выступавший в привычной для него роли надсмотрщика — приладил к концу длинной палки, способной дотянуться от центрального прохода до щеки любого грешника.
Наконец Бидвелл довел проповедь до благочестивого заключения и вернулся на свое место в зале. Следующим взял слово хромой учитель, который с Библией под мышкой взобрался на кафедру и для начала призвал всех помолиться еще раз, дабы полнее ощутить присутствие Бога в этих стенах. Молитва заняла минут десять, но у Джонстона по крайней мере был звучный и выразительный голос, что — вкупе с огромным волевым усилием самого судьи — помогло ему избежать контактов с перчаткой мистера Грина.
Этим утром Вудворд поднялся с постели ни свет ни заря. В процессе бритья на него из зеркала взирало лицо больного старика с запавшими глазами и сероватой кожей. Широко открыв рот, он смог разглядеть отражение вулканического пейзажа в своей многострадальной глотке. Верхние дыхательные пути вновь закупорились, свидетельствуя о том, что давешние процедуры доктора Шилдса вместо настоящего излечения принесли только временное облегчение.
Перед воскресной службой судья по договоренности с Бидвеллом успел проведать Мэтью, для чего сначала пришлось зайти домой к мистеру Грину за ключом, накануне возвращенным ему крысоловом. Изначально боявшийся самого худшего, Вудворд по прибытии в тюрьму обнаружил, что его секретарь после сна на жесткой соломенной подстилке отдохнул даже лучше, чем он сам на кровати в особняке. Конечно, Мэтью столкнулся с определенными неудобствами, но если не считать крысы, утонувшей в его ведерке с питьевой водой и найденной там лишь поутру, все обошлось без тяжких потрясений. В соседней камере Рейчел Ховарт во время их беседы оставалась безучастной, закрыв голову капюшоном, что могло быть демонстративной реакцией на визит судьи. Как бы то ни было, Мэтью пережил эту ночь, не превратившись в черного кота или какую-нибудь фантастическую тварь и, судя по всему, не подвергшись воздействию иных колдовских чар, чего так опасался Вудворд. Судья пообещал навестить его после обеда и неохотно оставил своего секретаря наедине с этой скрывающей лицо ведьмой.
Когда учитель начал вещать с кафедры, судья настроился на еще одну из сотен выслушанных им скучных и пустопорожних проповедей, однако Джонстон умел свободно держаться перед паствой, и его слушали с куда большим вниманием, чем ранее Бидвелла. В отличие от последнего, Джонстон показал себя весьма одаренным оратором. Свою речь он посвятил неисповедимости путей Господних и на протяжении часа искусно выстраивал параллель между этой темой и нынешней ситуацией в Фаунт-Ройале. Вудворд не мог не заметить, что учитель получает удовольствие от публичных выступлений, вальяжными жестами подчеркивая значимость тех или иных цитируемых строк Писания. Никто ни разу не клюнул носом и не всхрапнул за все время его выступления, которое завершилось краткой, но содержательной молитвой, а финальный «аминь» прозвучал как восклицательный знак. Бидвелл поднялся, чтобы добавить несколько слов, — вероятно, его слегка раздосадовало столь явное ораторское превосходство учителя. После этого Бидвелл призвал Питера Ван Ганди, владельца таверны, объявить воскресную службу завершенной, и мистер Грин наконец-то смог пристроить в углу свою палку с перчаткой, а прихожане смогли покинуть это душное помещение.
Снаружи, под молочно-мутным небом, было влажно и безветренно. Над лесом по ту сторону частокольной ограды висел туман, белыми саванами окутывая верхушки самых высоких деревьев. Птиц не было слышно. Когда Вудворд вслед за Бидвеллом шел к экипажу, где их ждал на козлах Гуд, кто-то задержал судью, потянув его за рукав. Он повернулся и увидел Лукрецию Воган в простом черном платье — как у всех женщин, пришедших на воскресную службу, — но с дополнением в виде кружевной отделки высокого лифа, что показалось Вудворду слегка нескромным. Рядом стояла ее светловолосая дочь Шериз, также в черном, и плюгавый мужичонка с ничего не выражающей улыбкой на устах и столь же бессмысленным взглядом.
— Господин судья, — сказала женщина, — как продвигается дело?
— Должным образом, — ответил он, что прозвучало как сиплое карканье.
— Боже правый! Да вам нужно прополоскать горло солью!
— Это все из-за погоды, — сказал он. — Я с ней что-то не в ладу.
— Очень жаль это слышать. А у меня к вам просьба: я бы хотела — то есть мы с мужем хотели бы — передать приглашение к нам на ужин в четверг.
— В четверг? Еще неизвестно, как я буду себя чувствовать к тому времени.
— О, вы не так поняли! — Она сверкнула улыбкой. — Я прошу передать приглашение вашему секретарю. Как я слышала, его срок истекает утром во вторник. И тогда же он получит удары плетью, я ничего не напутала?
— Все верно, мадам.
— Тогда мы ждем его в четверг вечером. В шесть часов подойдет?
— Я не могу отвечать за Мэтью, но я передам ему ваше приглашение.
— Буду вам очень-очень признательна. — Она исполнила подобие реверанса. — Всего вам доброго.
— И вам того же.
Миссис Воган взяла под руку своего супруга и буквально поволокла его прочь — зрелище неординарное, тем паче после воскресной службы, — а дочь шла в нескольких шагах позади. Вудворд влез в поджидающий экипаж, откинулся на спинку мягкого сиденья напротив Бидвелла, и Гуд щелкнул вожжами.
— Вам понравилась проповедь? — спросил Бидвелл.
— Весьма занятно.
— Рад это слышать. Боюсь, я в своих рассуждениях поднялся до философического уровня, а здешний народ — как вы теперь знаете — это милые сельские простаки. Как по-вашему, я был не слишком глубокомысленным для этой аудитории?
— Нет, думаю, не слишком.
— Угу. — Бидвелл кивнул и сложил руки на коленях. — Учитель наделен живым умом, однако он склонен ходить вокруг да около, вместо того чтобы прямо двигаться к цели. Вы со мной согласны?
— Да, — сказал судья, догадываясь, что хочет услышать от него Бидвелл. — У него действительно очень живой ум.
— Я говорил ему — я ему советовал — держаться ближе к приземленной реальности и подальше от абстрактных концепций, но у него своя манера изложения. Он и меня порой утомляет своими речами, хоть я и стараюсь следить за ходом его мысли.
— М-да, — изрек Вудворд.
— Можно было бы предположить, что он, как учитель по профессии, лучше умеет контактировать с людьми. Однако я подозреваю, что его таланты лежат в несколько иных сферах. Нет-нет, воровство здесь ни при чем.
Он хохотнул, а затем начал тщательно оправлять свои кружевные манжеты.
Вудворд рассеянно прислушивался к скрипу колес, когда его разбавил новый звук. Зазвонил колокол на сторожевой вышке у ворот.
— Стой, Гуд! — скомандовал Бидвелл и, когда кучер натянул вожжи, посмотрел в сторону вышки. — Кажется, кто-то приближается к городу. — Он нахмурился. — Не припомню, чтобы мы ожидали кого-нибудь в эти дни. Гуд, давай к воротам!
— Да, сэр, — ответил слуга, разворачивая упряжку.
В этот день на вышке снова дежурил Малькольм Дженнингс. У ворот уже собралась группа местных, готовясь встретить нежданного визитера. Завидев экипаж Бидвелла, остановившийся на улице внизу, Дженнингс перегнулся через перила и прокричал:
— Крытый фургон, мистер Бидвелл! На козлах молодой парень!
Бидвелл поскреб подбородок.
— Кто это может быть? Не лицедеи — для них это слишком рано.
Он махнул костлявому мужчине в соломенной шляпе, с трубкой в зубах стоявшему у ворот.
— Суэйн, открывай! А ты, Холлис, помоги ему!
Они вынули из пазов запорное бревно и потянули на себя створки. Когда те отворились во всю ширь, по каменному порогу прогрохотал упомянутый Дженнингсом крытый фургон, влекомый парой лошадей — пегой и чалой, — которым, похоже, оставалось лишь несколько судорожных вздохов до отправки на мыловарню. Продвинувшись на достаточное расстояние для беспрепятственного закрытия створок, возница остановил упряжку и оглядел толпу из-под низко надвинутой на лоб старой коричневой шапки. Его взгляд остановился на ближайшем горожанине, каковым оказался Джон Суэйн.
— Это Фаунт-Ройал? — уточнил приезжий.
— Он самый, — ответил Суэйн.
Бидвелл уже собрался спросить имя молодого человека, но тут передний полог фургона одним махом откинулся, и на сиденье рядом с возницей шагнул человек в черном костюме и черной треуголке. Уперев руки в боки, он обозрел окрестности слева направо с надменным прищуром всесильного владыки.
— Наконец-то! — Гром его голоса заставил вздрогнуть лошадей. — Вот оно, обиталище самого Дьявола!
Это заявление, сделанное столь громоподобно и безапелляционно, повергло Бидвелла в шок. Он поднялся на ноги в своем открытом экипаже, багровея лицом.
— Сэр, позвольте узнать, кто вы такой?
Темные глаза чужака с нависшими веками на длинном аскетичном лице, сплошь состоявшем из переплетений глубоких складок и морщин, нацелились на Бидвелла.
— А кто таков ты, что меня вопрошаешь?
— Меня зовут Роберт Бидвелл. Я основатель Фаунт-Ройала, а также его мэр.
— Тогда я соболезную тебе в сию годину бедствий. — Он снял шляпу, обнажив седые волосы на макушке, слишком редкие и всклокоченные, чтобы быть париком. — Я же известен под именем, коим нарек меня Господь: Исход Иерусалим. Много лиг я проделал, дабы добраться сюда, сэр.
— С какой целью?
— Ужель самому невдогад? Меня привела сюда сила Божия, дабы я исполнил Его волю.
Он водрузил треуголку на голову, тем самым покончив с формальностями.
— Господь направил меня в сей град, дабы изничтожить вашу ведьму и сразиться с исчадиями преисподней!
Бидвелл почувствовал слабость в ногах. Он, как и Вудворд, наконец понял, что ворота только что открылись перед странствующим проповедником, причем донельзя воинственным и кровожадным.
— Мы держим ситуацию под контролем, мистер… э-э… Иерусалим. Под полным контролем, — сказал Бидвелл. — Это мировой судья Вудворд из Чарльз-Тауна. — Он указал на своего спутника. — Суд над ведьмой идет своим чередом.
— Суд?! — взревел Иерусалим, оглядывая лица горожан. — Иль вам и без того не ведомо, что сия женщина — ведьма?
— Мы это знаем! — крикнул Артур Доусон. — И мы знаем, что это она прокляла наш город!
Его поддержал хор гневных и раздраженных голосов, что — как заметил Вудворд — вызвало довольную улыбку на лице проповедника, словно слух его усладили нежные переливы камерной музыки.
— Тогда надобен ли суд? — вопросил Иерусалим голосом, подобным гулкому рокоту большого барабана. — Она заключена в темнице? Но покуда ведьма жива, кто знает, какое еще зло она сотворит?
— Минутку! — вскричал Бидвелл, поднимая обе руки в попытке утихомирить зевак. — С ведьмой мы разберемся, полагаясь на силу закона!
— Глупец! — прогремел Иерусалим, будто из пушки пальнул полным зарядом своих легких. — Несть силы большей, нежели закон, данный нам Господом! Ужели станешь отрицать, что Его закон превыше закона падшего Адама?
— Нет, я этого не отрицаю! Но…
— Тогда как можешь ты полагаться на закон падшего Адама, зная, что на нем лежит печать самого Дьявола?
— Нет! Я о том, что… мы должны сделать все правильным образом!
— А дозволение злу прожить в сем граде хоть одной минутой больше — это, по-твоему, правильно? — Иерусалим жестко ухмыльнулся и покачал головой. — Ты поражен нечестивой заразой, как и все это место! — Он снова воззвал к толпе, уже разросшейся и проявлявшей признаки нетерпения. — Истинно глаголю вам: Бог есть наивернейший и чистейший источник закона. А каково слово Господне о ведьмах? «Ворожеи не оставляй в живых»!
— Верно! — крикнул Джордж Бартоу. — Господь велит нам прикончить ведьму!
— Бог не дозволяет с этим медлить, полагаясь на порочный закон человеческий! — продолжил Иерусалим. — Ибо всякий, предавшийся сему безрассудству, обречет себя на муки в геенне огненной!
— Он их подстрекает! — сказал Бидвелл судье, а затем обратился к остальным. — Погодите, граждане! Послушайте…
Но его голос был перекрыт общим неодобрительным гулом.
— Грядет суд Божий! — возгласил Иерусалим. — Не завтра и не чрез день! Суд грянет сей же час!
Он пошарил внутри фургона, а когда его рука появилась вновь, она сжимала рукоятку топора.
— Я избавлю вас от ведьмы, а после того мы вместе испросим благословения Божьего для ваших домов и семейств! Кто из вас укажет мне путь ко врагу моему?
При виде топора у Вудворда сильно забилось сердце; теперь уже и он вскочил на ноги.
— Нет! Я не допущу такого… — Он хотел сказать «надругательства над правосудием», но тут ему отказали воспаленные голосовые связки, и завершить фразу не удалось. С полдюжины мужчин, перекрикивая друг друга, вызвались показать проповеднику дорогу к тюрьме, и внезапно всю толпу — человек двадцать пять, по оценке Вудворда, — обуяла яростная жажда крови. Иерусалим спустился с фургона на землю, сжимая в руке топор, и в окружении настоящей своры злобных собак в человеческом обличии двинулся по улице Гармонии в сторону тюрьмы. Длинные тощие ноги несли его в темпе паука, спешащего к пойманной добыче.
— Они не смогут попасть внутрь, дуралеи! — фыркнул Бидвелл. — Ключи-то у меня!
Вудворд напрягся и просипел:
— Топор вполне заменит ему ключ!
И тогда он увидел на лице Бидвелла это выражение: что-то вроде блаженного успокоения при мысли о том, что топор проповедника может покончить с ведьмой гораздо быстрее, чем костер закона. Как бы то ни было, Бидвелл сделал свой выбор, перейдя на сторону толпы.
— Остановите их! — потребовал Вудворд. Его щеки лоснились от пота.
— Я пытался, сэр, — прозвучало в ответ. — Вы же видели, я пытался.
Вудворд приблизил свое лицо к лицу Бидвелла.
— Если эту женщину убьют, я обвиню в убийстве и привлеку к суду всех людей в той толпе!
— Полагаю, будет непросто довести такое дело до приговора, — сказал Бидвелл и опустился на сиденье. Он взглянул на фургон проповедника, из которого тем временем выбралась темноволосая стройная женщина средних лет и начала о чем-то переговариваться с молодым возницей. — Боюсь, я уже не в силах что-то изменить.
— Зато я в силах! — Вудворд вылез из экипажа; кровь закипала в его жилах. Но прежде, чем он бросился догонять проповедника и его свору, над его головой прозвучал голос:
— Господин судья, сэр?
Он поднял глаза на Гуда. Негр протягивал ему тонкий хлыст, обычно хранившийся в кожаном кармашке рядом с козлами.
— Это для защиты от диких зверей, сэр, — пояснил он.
Вудворд взял хлыст, бросил негодующий взгляд на Бидвелла и — понимая, что время дорого, — пустился вслед за Иерусалимом и прочими со всей скоростью, какую ему позволяла ломота в костях.
А широко шагавший проповедник уже преодолел большую часть улицы Гармонии. Попутно его фанатичный огонь привлекал все новых мотыльков. К тому времени, когда он достиг поворота на улицу Правды, его свита разрослась до сорока шести мужчин, женщин и детей, а также четырех собак и молодой свиньи, которая панически металась перед толпой, рискуя быть втоптанной в грязь. Куры с кудахтаньем, теряя перья, разлетались из-под ног плотной массы вопящих людей и лающих дворняг, а во главе грозной процессии шествовал Исход Иерусалим, выпячивая острый подбородок подобно тарану боевой галеры и вздымая свой топор, как триумфальный факел.
Внутри тюремного здания двое узников услышали шум приближающейся толпы. Мэтью вскочил со скамьи и быстро подошел к решетке, но Рейчел осталась сидеть. Она закрыла глаза и слегка запрокинула голову; ее лицо покрылось испариной.
— Там суматоха какая-то! — сказал Мэтью. При этом у него сорвался голос, ибо суть происходящего не вызывала сомнений: граждане Фаунт-Ройала готовились штурмовать тюрьму.
— Я могла бы предвидеть, — произнесла Рейчел спокойным, но слегка дрогнувшим голосом, — что они убьют меня именно в воскресенье.
Тем временем снаружи Исход Иерусалим осмотрел цепь, запирающую вход, примерился и высоко поднял топор. Когда тот с размаху опустился на цепь, толстые железные звенья выдержали удар, хотя от них огненными шершнями разлетелись искры. И вновь проповедник поднял топор, и вновь тот неистово обрушился на преграду. Цепь и теперь выдержала, хотя два звена были серьезно повреждены. Иерусалим собрался с силами, сделал мощнейший замах и выбил новый сноп искр. Он уже поднимал свое оружие для четвертого — скорее всего, решающего — удара, поскольку одно звено уже было готово отделиться от своих собратьев, когда из толпы внезапно выступил некто и задержал руки проповедника, положив поперек них трость.
— Что здесь творится? — строго спросил учитель Джонстон, на котором были те же бордовый сюртук и черная треуголка, что и во время церковной службы. — Я не знаю, кто вы такой, сэр, но прошу вас убрать этот топор!
— А я не знаю, кто такой ты, сэр, — ответствовал Иерусалим, — но если ты встанешь между мной и ведьмой за сей дверью, ты будешь держать ответ пред Всемогущим Господом!
— Остановите его, Джонстон! — Запыхавшийся Вудворд протолкался сквозь толпу. — Он собирается ее убить!
— И правильно! — крикнул стоявший в первом ряду Артур Доусон. — Давно пора с ней расквитаться!
— Убьем ее! — заорал мужчина рядом с Доусоном. — Сколько можно тянуть с этим делом?
Толпа откликнулась новыми воплями и призывами к расправе над ведьмой.
— Вот он, глас народа! — громко объявил Иерусалим и нанес четвертый удар, еще более яростный, чем три предыдущих. На сей раз цепь лопнула.
Тогда Джонстон, припадая на увечную ногу, схватил проповедника за руку в попытке отобрать топор. С другой стороны на него напал Вудворд, также попытавшийся завладеть оружием. Но внезапно кто-то схватил судью сзади за горло и оттащил от проповедника, в то время как другой мужчина ударил Джонстона кулаком в плечо. Судья с разворота взмахнул хлыстом, но уже вся толпа шла в наступление, и сразу несколько человек набросились на Вудворда прежде, чем он успел повторно использовать хлыст. Чей-то кулак врезался ему в ребра, а чья-то рука вцепилась в воротник, чуть не оторвав его от сорочки. Затем судья был подхвачен морем тел, поднят ввысь и брошен на землю среди опасных рифов топчущихся башмаков и сапог. Услышав звуки ударов и невнятные возгласы, он догадался, что это Джонстон отбивается во все стороны своей тростью.
— Вперед! Захватим тюрьму! — призвал кто-то.
Чей-то каблук чуть не раздробил кисть Вудворда, когда он попробовал встать на ноги.
— А ну, осади! — вдруг рявкнул новый мужской голос. — Назад, я сказал!
Послышалось конское ржание, затем трескуче грянул пистолетный выстрел. Столь повелительные звуки вынудили толпу отхлынуть, и Вудворд наконец-то получил достаточно пространства, чтобы подняться с земли.
Он увидел Джонстона, распростертого на пороге тюрьмы и своим телом перекрывшего Иерусалиму доступ внутрь. Рядом валялась раздавленная треуголка учителя, а над ним стоял проповедник, также оставшийся без шляпы, но по-прежнему с топором в руке…
— Черт побери, ну и картина! — Пороховой дым рассеивался над головой Николаса Пейна, который въехал на своем гнедом жеребце в самую гущу озлобленного сборища. Еще дымящийся пистолет он держал дулом вверх. — Вы тут что, с ума посходили?
— Мы в своем уме, Николас! — заговорил немолодой мужчина, в котором Вудворд распознал Дункана Тайлера. — Самое время всем нам взяться за ум и покончить с ведьмой.
— Это сделает проповедник! — сказал Доусон. — Один удар топором, и мы от нее избавимся!
— Нет!
Джонстон уже подобрал свою шляпу и теперь пытался встать, но без особого успеха. Вудворд нагнулся и помог оксфордскому собрату подняться на ноги.
— Мы же договорились соблюдать закон, как цивилизованные люди! — заявил Джонстон после того, как оперся на трость для устойчивости.
Пейн брезгливо посмотрел на Иерусалима.
— Вы, как я понимаю, бродячий пастырь?
— Я Исход Иерусалим, призванный Господом наставить сей град на путь истинный, — последовало в ответ. — Ужель ты не хочешь того же?
— Я хочу, чтобы вы положили топор на землю, — сказал Пейн, — не то я вышибу напрочь ваши дурные мозги.
— Зрю душу, пораженную порчей! — возопил Иерусалим, охватывая взглядом толпу. — Он грозит Божьему посланнику и защищает сатанинскую блудницу!
— А я, сэр, вижу перед собой обыкновенного недоумка, который пытается проникнуть в тюрьму Фаунт-Ройала без каких-либо законных оснований, тогда как я уполномочен пресекать подобные безобразия, — ответил Пейн с выдержкой и достоинством, восхитившими Вудворда. — Посему я повторно предлагаю вам положить этот топор.
— Николас! — сказал Тайлер, хватая всадника за штанину. — Пусть этот человек сделает то, что давно следовало сделать.
— Я облечен силой Господней! — возвысил голос проповедник. — Никакое зло не устоит пред высшим правосудием!
— Не позволяй ему, Николас! — призвал Джонстон. — Это будет не правосудие, это будет убийство!
Пейн тронул коня, отцепившись от Тайлера, проехал сквозь толпу и остановился в каких-то трех футах перед кинжаловидным носом Иерусалима, после чего нагнулся к нему, скрипнув кожей седла.
— Слушай меня внимательно, пастырь, — произнес он вполголоса, — не то в следующий раз я буду говорить уже над твоей могилой. — Он позволил этому мрачному прогнозу на несколько секунд повиснуть в воздухе, пока между ним и Иерусалимом происходила дуэль взглядов, а потом обратился к Вудворду. — Господин судья, вы не откажетесь от подарка в виде этого пастырского топора?
— Не откажусь, — прохрипел Вудворд и осторожно протянул руку, готовый отпрянуть, если Иерусалим вздумает применить свое оружие.
Иерусалим не шелохнулся. Вудворд видел, как ходят желваки на его покрытых седой щетиной скулах. Затем по его лицу скользнула улыбка — отчасти презрительная, но в большей мере глумливая, — и, честно говоря, эта улыбка вызывала куда больше опасений, чем его гримаса праведного гнева.
— Мои поздравления, — молвил Иерусалим, поворачивая топор лезвием к себе и опуская деревянное топорище на ладонь судьи так неспешно и плавно, как опускается на землю туман.
— А вы все расходитесь по домам! — приказал собравшимся Пейн. — Здесь больше смотреть не на что!
— Один вопрос к тебе, Николас Пейн! — прокричал Джеймс Рид, стоявший рядом с Тайлером. — Мы с тобой оба видели этих кукол под полом в ее доме! Ты не хуже прочих знаешь, что она сотворила с нашим городом! Неужто на тебя и впрямь наслали порчу, как сказал пастырь? Должно быть, так оно и есть, иначе ты не отвел бы топор, уже готовый ее прикончить!
— Джеймс, не будь ты моим другом, мне пришлось бы втоптать тебя в грязь! — крикнул в ответ ему Пейн. — А теперь послушайте, что я вам всем скажу!
Он развернул лошадь мордой к толпе, в которой теперь уже было порядка шестидесяти человек.
— Да, я знаю, что натворила здесь ведьма! Но я знаю еще одну вещь, которую советую запомнить и вам: когда Рейчел Ховарт умрет — а она умрет непременно, — ее грешная жизнь должна окончиться на костре по законному приговору суда, а не под топором заезжего пустобреха!
Пейн сделал паузу, как будто провоцируя желающих выступить против. В толпе раздалось несколько выкриков, но прозвучали они неуверенно и быстро погасли, как догоревшие угольки.
— Я тоже считаю, что она должна умереть ради блага Фаунт-Ройала! — продолжил он. — Пока она жива, над нами будет висеть угроза новых бедствий. Некоторые из вас пожелают уехать отсюда еще до того, как ее сожгут, и вы имеете на это право, но… Слушай, что я говорю! — оборвал он очередного крикуна, тотчас умолкшего. — Мы строим здесь не просто пограничный поселок, неужто не понимаете? Мы строим новую жизнь для себя в месте, которое со временем станет настоящим большим городом! — Он обвел взглядом толпу. — Хотим ли мы, чтобы в будущем говорили: мол, самый первый судебный процесс в Фаунт-Ройале был прерван топором какого-то святоши? Вот что я вам скажу: мне уже случалось видеть самосуд толпы. Поверьте, от этого зрелища стошнит даже голодную дворнягу! Разве такой фундамент нам нужен для постройки нашего дома правосудия?
— Не будет никакого дома правосудия! — завопил Рид. — Как не будет ни поселка, ни большого города! Мы лишимся всего, если не казним эту ведьму!
— Мы действительно многого лишимся, если ее сейчас выволокут из тюрьмы и убьют без суда! — с не меньшей горячностью ответил Пейн. — И в первую очередь мы лишимся чести! Я и такое видел: потерявшие честь становятся слабыми и беспомощными, как огородные пугала на ветру! Мы договорились, что процесс будет вести судья Вудворд, и мы не можем теперь отдать все в руки этого Захода Иордана!
— Исходом Иерусалимом зовусь я, да будет тебе ведомо!
У проповедника был редкостный дар, еще ранее подмеченный Вудвордом: он мог уподоблять свою речь громовым раскатам, при этом даже не особо напрягаясь.
— Не забывайте, люди, — прогремел он, — что уста Дьявола глаголют сладкоречиво!
— Ты! — взъярился на него Пейн. — Заткни… свою… поганую дыру!
— Лучше внемли словам из этой самой дыры, дабы не сгинуть в той, что не имеет дна!
— Сдается мне, что как раз ваша дыра не имеет дна, — вступил в разговор учитель. — Или же у вас нижняя дырка поменялась местами с верхней.
Вудворд по достоинству оценил эту реплику, поданную так кстати и так эффектно, что и на шекспировской сцене не получилось бы лучше. Как следствие, она вогнала в ступор проповедника, который в поисках достойного ответа несколько раз открыл и закрыл рот, но не издал ни звука. Одновременно начали сдавленно фыркать некоторые зрители, до того момента сурово хмурившие брови. Затем по толпе прокатился смех, разрядив атмосферу, и хотя большинство не позволило себе даже улыбки, в настроении всех присутствующих определенно произошла перемена.
Исход Иерусалим, надо отдать ему должное, умел проигрывать с достоинством. Он больше не стал взывать к публике, а молча скрестил на груди костлявые руки и уперся взглядом в землю.
— Ступайте по домам! — повторно призвал сограждан Пейн. — Сегодняшнее представление окончено!
После переглядываний и тихих разговоров в толпе выяснилось, что общий запал порядком иссяк. По крайней мере, до конца этого дня, подумал Вудворд. Понемногу толпа рассеивалась. Судья заметил неподалеку Бидвелла, который сидел в своем экипаже, скрестив ноги и закинув одну руку на спинку. Когда стало ясно, что Рейчел Ховарт не умрет сегодня, Бидвелл спустился на землю и начал приближаться к тюрьме.
— Спасибо, Николас, — поблагодарил Джонстон. — Страшно подумать, что могло бы случиться.
— Эй, ты! — окликнул Пейн проповедника, и тот посмотрел в его сторону. — Ты в самом деле рассчитывал войти туда и прикончить ее на месте?
— То, на что я рассчитывал, уже свершилось, — ответил Иерусалим, на сей раз нормальным тоном, не впадая в экспрессию.
— Что именно? Беспорядки на улице?
— Ваши горожане узнали о прибытии Исхода Иерусалима. Пока этого вполне достаточно.
— Похоже, нас побаловал спектаклем новый лицедей, — сказал Джонстон и только теперь заметил подошедшего Бидвелла. — Роберт, вам нужно кое с кем познакомиться.
— Мы уже знакомы. — Бидвелл нахмурился при виде разбитой цепи. — Вижу, нашлась работенка для Хэзелтона. С этим он как-нибудь справится. — Он грозно уставился на проповедника. — Повреждение казенного имущества Фаунт-Ройала — это серьезный проступок, сэр. Полагаю, штраф в размере одной гинеи будет справедливой компенсацией.
— Увы, я всего лишь странствующий человек Божий, — ответил Иерусалим, пожимая плечами. — Господь дает мне пищу, одежду и кров, но английского злата не перепадает ни гроша.
— Стало быть, вы нищий бродяга?
— О нет, я не нищенствую! Я, можно сказать, провидец. И я предвижу, что мое пребывание здесь принесет великую пользу.
— Пребывание здесь? Ну, это вряд ли! — сказал Бидвелл. — Николас, будь добр, сопроводи этого человека до ворот, а там проследи, чтобы он сел в свой фургон и…
— Один момент! — Иерусалим поднял длинный и тонкий указательный палец. — Я прибыл сюда из Чарльз-Тауна, где узнал о постигшей вас напасти. Об этой ведьме там все говорят на улицах. Я посетил Совет и выяснил, что у вас в городе нет священника.
— Совет провинции? В Чарльз-Тауне? — Бидвелл наморщил лоб. — Откуда им известно, что мы остались без священника?
— Они знают об убийстве Гроува, — напомнил ему Джонстон. — Об этом было упомянуто в нашем письме насчет мирового судьи, которое отвезли туда Николас и Эдвард.
— Пусть так, но то письмо они получили в марте. Почему Совет решил, будто мы до сих пор не нашли замену священнику, убитому еще в ноябре? — Складки на его лбу стали глубже. — Похоже, кто-то еще посылает туда весточки о наших делах.
— Так у вас есть священник или нет? — спросил Иерусалим.
— Нет. Но в настоящее время пастырь нам не нужен, так что до свидания.
— Ну да, это же очевидно, что вам не нужен пастырь, — с тонкой улыбкой молвил Иерусалим. — У вас в тюрьме сидит ведьма, а по городу свободно разгуливает Сатана. Одному Богу известно, какие еще нечестивые дела тут творятся. Само собой, вам не нужен пастырь. Что вам нужно, так это Второе пришествие. — Его темные глаза впились в Бидвелла из-под нависших век; узор морщин на лице обрел гротескные черты. — Ваш приятель-наездник складно говорит о законах, домах правосудия и больших городах. Но дозвольте узнать одну вещь: кто здесь произносит нужные слова над усопшими или новорожденными?
— Да любой желающий! — ответил Пейн.
— Но при этом любой желающий не может войти в темницу, дабы свершить благое дело ударом топора? Ужели жизнь какой-то ведьмы для вас ценнее достойных похорон собратьев-христиан или спасения младенческих душ? Вы отправляете усопших и новорожденных во тьму отчаяния, даже не благословив их как следует? Стыд и срам!
— Мы найдем священника после казни ведьмы, — сказал Бидвелл. — Но в этом городе я не потерплю гостей, учиняющих бунт уже через пять минут после прибытия! Николас, пожалуйста, проводи этого человека до…
— Вы еще умоетесь горькими слезами, — заявил Иерусалим с таким невозмутимым видом, что Бидвелл оторопело запнулся. — Иль ты не ведаешь о способности ведьм восставать из могилы?
— Из могилы? Что еще за бред?
— Коли ты убьешь ведьму и погребешь ее останки без надлежащего обряда санктимонии, вскоре сам будешь метаться в бреду. И в смертельном ужасе, надобно добавить.
— Обряд санктимонии? — удивился Джонстон. — Никогда о таком не слышал.
— А разве ты святой человек? Имел ли ты доселе дело с ведьмами, Дьяволом и демонами тьмы? Я совершал сей обряд над останками ужаснейших ведьм — Элизабет Стокхэм, Марджори Баллард и Сары Джонс, — а также премерзких колдунов Эндрю Сполдинга и Джона Кента. Тем самым я обрек их на заточение в глубинах преисподней, где их будут вечно лизать языки негасимого пламени. Но без этого обряда, сэр, ваша ведьма сможет выбраться из могилы и будет по-прежнему творить зло уже в виде призрака, адской гончей или… — Он вновь пожал плечами. — Кто знает, в каком еще обличии? Сатана хитер на выдумки.
— Сдается мне, не только Сатана наловчился хитрить и выдумывать, — заметил Джонстон.
— Погодите! — Капельки пота заблестели на лице Бидвелла. — По-вашему, может случиться так, что даже после казни ведьмы мы от нее не избавимся?
— Не избавитесь, — мрачно предрек Иерусалим, — если не провести обряд санктимонии.
— Полная чушь! — фыркнул учитель и обратился к Бидвеллу. — Предлагаю сейчас же выдворить этого типа из города!
Судя по мучительно исказившемуся лицу Бидвелла, он столкнулся с непростой дилеммой.
— Я никогда не слышал о таком обряде, — сказал он, — но это еще не значит, что его не существует. Ваше мнение, судья?
— Этот человек прибыл сюда создавать нам проблемы, — прохрипел Вудворд. — Он как зажженная свеча в пороховом погребе.
— Согласен! — подал голос Пейн.
— Да, да, и я с этим согласен, — кивнул Бидвелл. — Но что, если без этого обряда мы не удержим призрак ведьмы в могиле?
— Без обряда у вас ничего не получится, сэр, — сказал Иерусалим. — На твоем месте я бы оберегся всеми возможными способами.
Бидвелл достал из кармана платок и вытер пот с лица.
— Будь я проклят! — сказал он наконец. — Я боюсь оставить его здесь и в то же время боюсь остаться без его помощи!
— Если я буду изгнан отсель, проклятие падет не только на тебя, но и на все это место. — Иерусалим широким драматичным жестом обвел пейзаж Фаунт-Ройала. — Ты сотворил воистину прекрасный город, сэр. Сразу видно, что немалый труд был вложен в его создание. Одни лишь крепостные стены потребовали несказанных усилий, а эти улицы устроены намного лучшим образом, чем в Чарльз-Тауне. По пути сюда я успел заметить, что и на кладбище вы потрудились изрядно. Могу представить, с какой горечью Господь будет взирать на то, как все усилия и все людские жизни, отданные сему поприщу, загинут втуне.
— Может, хватит уже спектаклей, пастырь? — сказал Джонстон. — Роберт, я по-прежнему советую гнать его взашей.
— Я должен все обдумать. Уж лучше перестараться в праведном рвении, чем сделать что-нибудь богопротивное.
— А пока ты размышляешь, — сказал Иерусалим, — могу я узреть моего врага?
— Нет! — отрезал Вудворд. — Я решительно против!
— Судья, — с нарочитой вкрадчивостью молвил проповедник, — звучание твоего голоса показывает мне, что ведьма уже поразила тебя болезнью. Может, она успела нанести вред и твоему рассудку? — Он повернулся к Бидвеллу. — Позвольте мне на нее взглянуть. Так я смогу узнать, насколько глубоко проник Сатана в ее душу.
Вудворду показалось, что Бидвелл находится на грани обморока. Это была минута предельной слабости хозяина Фаунт-Ройала.
— Ладно, — сказал он. — Не вижу в этом большого вреда.
— А я вижу! — запротестовал Вудворд, однако Бидвелл уже прошел мимо него и распахнул тюремную дверь.
Иерусалим слегка наклонил голову в знак признательности Бидвеллу и вошел внутрь, громко топая сапогами по половицам. Вудворд поспешил следом с намерением предотвратить любую попытку проповедника навредить заключенной. Бидвелл также вошел в здание, а за ним и Джонстон, но Пейн как будто потерял интерес к этому делу и остался сидеть в седле. Полумрак в тюрьме рассеивался лишь тусклым светом из люка в крыше, который Вудворд собственноручно открыл этим утром.
Мэтью и Рейчел слышали крики снаружи, речь Пейна и последующий разговор мужчин у двери тюрьмы, так что они уже знали, чего следует ожидать. Исход Иерусалим сначала задержался перед камерой Мэтью, уставившись на него сквозь решетку.
— Ты кто такой будешь?
— Это мой секретарь, — еле слышно просипел Вудворд.
— Он здесь для того, чтобы следить за ведьмой?
— Я здесь потому, — сказал Мэтью, — что меня приговорили к трехдневному заключению за проступок, о котором я сожалею.
— Что? — Иерусалим пожевал губами. — Секретарь мирового судьи совершил преступное деяние? Это не иначе как ведьмовские козни, дабы помешать суду.
Прежде чем Мэтью смог ответить, Иерусалим повернул голову к соседней камере и устремил взор на Рейчел, которая сидела на скамье, закутавшись в мешковину, но оставив лицо открытым.
Последовало долгое молчание.
— О да! — произнес наконец Иерусалим. — Воистину бездну греха вижу в ней.
Рейчел хранила молчание, но при этом смотрела на него в упор.
— Видите, как горит ее взгляд! — сказал Иерусалим. — Как пламя, кое жаждет испепелить мое сердце. Ты бы охотно унесла меня в Ад на крыльях ворона, да? Или сочтешь достаточным выцарапать мне глаза и рассечь надвое мой язык?
Она и теперь не ответила, однако перевела взгляд на покрытый соломой пол.
— Ага! Узрели? Вселившееся в нее зло трепещет предо мной, и ей тягостно видеть мое лицо.
— Тут вы правы лишь наполовину, — сказала Рейчел.
— Кажись, она съязвила! Ехидная ведьма! — Иерусалим перешел к ее камере и остановился у самых прутьев. — Как твое имя?
— Ехидная ведьма, — ответила она. — Вы же сами меня так назвали.
— Ее зовут Рейчел Ховарт, — сказал Бидвелл, подходя к проповеднику. — Само собой, она не признает себя виновной.
— Таковы они все. — Иерусалим обвил железные прутья длинными тонкими пальцами. — Как я уже говорил, у меня большой опыт по ведьмовской части. Мне ведомо то Зло, что пожирает их сердца и чернит их души. О да, мне все это ведомо. — Он покачал головой, не отрывая взгляда от Рейчел. — Эта повинна в двух убийствах, верно?
— Да. Она убила нашего англиканского священника, а потом и своего законного мужа, — сообщил Бидвелл.
— Насчет законного мужа ты заблуждаешься. Пролив кровь священника, ведьма разорвала эту супружескую связь и всецело отдалась Сатане. Кроме того, она губила посевы и смущала умы горожан?
— Да.
— Это лишь предположения, — счел нужным вмешаться Мэтью. — Пока не доказанные.
Иерусалим впился в него взглядом.
— Что сие значит?
— Еще не все свидетельства собраны, — пояснил Мэтью. — Поэтому обвинения против миссис Ховарт считаются недоказанными.
— Ты назвал ее «миссис Ховарт»? — с ледяной улыбкой молвил Иерусалим. — Ты обращаешься к ведьме с почтением?
Вудворд напрягся и подал голос.
— Мой секретарь старается быть беспристрастным.
— Или напротив: твой секретарь пристрастен к сей ведьме, отравившей его разум своими чарами. Негоже оставлять его здесь, в таком опасном соседстве. У вас не найдется другого места для заключения?
— Не найдется, — сказал Бидвелл. — Других тюрем у нас нет.
— Значит, надо убрать отсюда ведьму и запереть ее там, где она будет в полном одиночестве.
— Я должен возразить против этой меры, — быстро среагировал Мэтью. — Поскольку суд проходит здесь, миссис Ховарт имеет право присутствовать при допросах свидетелей.
Проповедник помолчал, пристально глядя на Мэтью.
— Джентльмены, боюсь, мы с вами видим пример пагубного влияния нечистой силы на юную душу. Ни один добродетельный христианин не стал бы защищать права ведьмы. — Он дал слушателям время проникнуться сказанным. — Всякая ведьма злоумышляет увлечь в Ад как можно больше людских душ, насколько хватит ее демонической силы. В Старом Свете порой приходилось сжигать целые поселения и поголовно вешать их жителей, совращенных одной-единственной ведьмой.
— Может, оно и так, — сказал Мэтью, — но здесь Новый Свет.
— Не важно, Старый или Новый, битва меж Богом и Сатаной идет повсюду. И другого выбора нет. Либо воин Христа… либо — прислужник Дьявола. А на какой из этих сторон ты?
Ему расставили хитрую ловушку, и Мэтью это понял. Впервые до него дошла суть извращенной логики, на которой строилось обвинение против Рейчел.
— Если я скажу, что я на стороне правды, — ответил он, — кем это меня сделает: воином или прислужником?
Иерусалим усмехнулся:
— Именно таким образом, джентльмены, и происходило грехопадение Адама, поддавшегося искушению сначала только в мыслях, потом в словах, а потом и в деяниях. Будь осторожен, юноша! Изворотливые ответы от кары не спасут.
— Позвольте! — сипло возмутился Вудворд. — Мой секретарь не является подсудимым!
— Этот секретарь, — сказал Иерусалим, — возможно, уже перестал быть твоим. — Он повернулся к Рейчел, и в его голосе вновь зазвучали громовые раскаты. — Сознавайся, ведьма! Ты наложила заклятие на неокрепшую душу сего юноши?
— Не налагала я никаких заклятий ни на какую душу, — ответила она, — окрепшую или нет.
— Это покажет время. Ты бесстыдная блудница, исполненная лжи и колдовских чар! Однако сейчас ты в клетке, не так ли? И с каждым заходом солнца ты теряешь еще один день из оставшихся у тебя на богопротивные козни. — Он взглянул на Бидвелла. — Без сомнения, для нее виселица будет слишком легкой казнью.
— Ее сожгут на костре, — сообщил Бидвелл. — Таково решение судьи.
— А-а-а, костер, — произнес Иерусалим с таким благоговением, словно речь шла о каком-то чудодейственном лечебном средстве. — Да, это уже лучше. Однако даже пепел надобно подвергнуть обряду санктимонии. — Он адресовал Рейчел еще одну ледяную улыбку. — Враг мой, — сказал он, — твое лицо меняется со сменой городов и весей, но твоя сущность все та же. — Он вновь перевел взгляд на Бидвелла. — Теперь я узрел достаточно. Меня ждут сестра и племянник. Нам дозволят разместиться на каком-нибудь свободном участке земли?
— Да, — произнес Бидвелл после секундной заминки. — Я укажу вам место.
— Протестую! — возмутился Джонстон. — Могу я как-нибудь вас разубедить, Роберт?
— Думаю, Иерусалим будет нам не менее полезен, чем судья.
— Ты станешь думать иначе после того, как он поднимет новый бунт! Счастливо оставаться!
С этими словами не скрывающий досады и злости Джонстон уковылял прочь, опираясь на трость.
— Алан изменит свое мнение, — сказал Бидвелл проповеднику. — Это наш школьный учитель, и в целом он разумный человек.
— Хочется верить, что ваш учитель не будет совращен с пути истинного, как этот злосчастный юноша… Ну, сэр, я к вашим услугам.
— Хорошо, идемте со мной. Надеюсь, у нас не возникнет новых… беспорядков?
— Беспорядки не являются моей целью, сэр. Я здесь ради вашего спасения.
Бидвелл жестом предложил проповеднику идти вперед, а сам двинулся следом. Уже с порога он обернулся к Вудворду.
— Вы с нами, господин судья? Если хотите, чтобы я вас подвез.
Вудворд кивнул и, грустно посмотрев на Мэтью, произнес еле слышно:
— Мне нужно отдохнуть, так что не смогу тебя проведать до завтрашнего утра. Как ты себя чувствуешь?
— Неплохо. А вы попросите доктора Шилдса о новой порции лекарства.
— Так и сделаю. — Он мрачно взглянул на Рейчел. — Только не думайте, мадам, что если мой голос слаб, а тело измучено, то я не смогу вести судебный процесс с полной отдачей. Следующий свидетель будет заслушан в назначенное время. — Он сделал два шага в сторону двери, но вновь задержался и добавил страдальческим шепотом: — Мэтью, не позволяй своему рассудку дать слабину, как это вышло с моим здоровьем.
После этого он развернулся и покинул тюрьму.
Мэтью сел на скамью. Появление Исхода Иерусалима добавило новый — и очень взрывоопасный — элемент ко всей этой смеси. Но сейчас Мэтью в первую очередь беспокоило ухудшение здоровья судьи. В ближайшие дни Вудворду следовало находиться в постели под наблюдением врача. И уж конечно не заседать в этой затхлой тюрьме, однако гордость и чувство долга побуждали его продолжать судебное разбирательство без проволочек. Никогда на памяти Мэтью мировой судья не был столь немощен телом и духом, и это его пугало.
— Судья очень болен, да? — внезапно спросила Рейчел.
— Боюсь, что так.
— Вы давно у него на службе?
— Пять лет. Я был еще подростком, когда мы с ним встретились. Он дал мне шанс выбиться в люди.
Рейчел кивнула.
— Могу я высказаться напрямик? — спросила она.
— Сделайте одолжение.
— Когда он смотрит на вас, — сказала она, — это точь-в-точь отец, глядящий на сына.
— Я его секретарь, и не более того, — отрывисто произнес Мэтью. Он сидел, сцепив руки, склонив голову и ощущая ноющую пустоту в области сердца.
— Не более того, — повторил он.

Глава шестнадцатая

В понедельник около половины пятого утра в особняке Роберта Бидвелла зажглись огни. Вскоре из дома вышла чернокожая служанка и под моросящим дождем быстро направилась к лечебнице доктора Шилдса на улице Гармонии. Поручение у нее было самое срочное, и служанка с ходу начала трезвонить в дверной колокольчик. Спустя четверть часа — столько времени потребовалось доктору на одевание и сборы, включая кожаную медицинскую сумку с необходимыми инструментами и лекарствами, — Шилдс уже спешил к пациенту, низко надвинув на глаза треуголку, с загнутых полей которой стекала дождевая вода.
В доме Бидвелла его встретила миссис Неттлз. Сам хозяин — все еще в шелковой ночной рубашке и с выражением глубокой тревоги на лице — находился в гостиной.
— Слава Богу! — сказал он, когда Шилдс возник на пороге. — Наверх! Поспешите!
Миссис Неттлз поднялась по лестнице с прытью, достойной горной козы, фактически буксируя низкорослого доктора в кильватере своей черной юбки. Еще на подходе к закрытой двери спальни Шилдс услышал хрипы судьи, судорожно хватающего ртом воздух.
— Кастрюлю горячей воды и чистую ткань! — скомандовал он, и миссис Неттлз тут же переадресовала приказ служанке.
Затем экономка открыла дверь, и доктор вошел в комнату, где по сторонам кровати горели три лампы. Шилдс сразу взял одну из них и поднес свет к лицу Вудворда. Увиденное заставило его внутренне содрогнуться.
Лицо судьи имело желтовато-серый оттенок старого пергамента. Темные впадины образовались под глазами, которые стеклянисто слезились от усилий, прилагаемых больным при дыхании. Причем результаты этих усилий никак нельзя было назвать успешными: засохшая корка слизи почти закупорила ноздри, а в уголках разинутого рта пузырилась пена, также блестевшая на подбородке. Его руки комкали влажную простыню; капли пота скопились на лбу и щеках.
— Спокойствие, — произнес доктор Шилдс первое, что в голову пришло. — Все будет в порядке.
Вудворда начала бить дрожь, глаза его дико расширились. Он потянулся и схватил Шилдса за рукав.
— Не могу дышать, — выдавил он. — Помогите.
— Непременно. Миссис Неттлз, вы не подержите эту лампу?
Передав ей лампу, он быстро скинул сюртук. Затем снял треуголку, а свою сумку пристроил на табурете рядом с постелью.
— Я услышал его крик, — сообщил Бидвелл, входя в комнату и останавливаясь у двери. — Это случилось совсем недавно. Я сразу послал к вам девчонку, когда понял, насколько ему плохо.
Шилдс достал из сумки синий флакон и ложечку. Затем хорошенько встряхнул флакон и налил в ложечку маслянистую темно-коричневую жидкость.
— Вы поступили правильно. Пожалуйста, выпейте это, господин судья.
Он влил жидкость в рот Вудворду, а затем вновь наполнил ложечку и дал больному повторную дозу. Судья, уже находившийся на грани паники, не почувствовал ни запаха, ни вкуса густой жидкости, проскользнувшей в его многострадальное горло.
Его грудь судорожно сотрясалась в попытке набрать воздуха в легкие, а пальцы снова смяли простыню.
— Я… я умираю?
— Нет, конечно! Ничего подобного. Теперь лежите спокойно. Миссис Неттлз, верните мне лампу, пожалуйста.
Он поднес лампу к лицу Вудворда.
— Откройте рот как можно шире.
Вудворд повиновался с напряжением, от которого у него из глаз потекли слезы. Шилдс приблизил лампу почти вплотную и осмотрел горло пациента.
Прежде всего, он уловил запах. Доктору был знаком сладковато-гнилостный запах моровой болезни, который сейчас присутствовал в дыхании судьи. Свет лампы выявил то, что Шилдс и ожидал увидеть, но не в столь запущенной стадии: стенки горла были сплошь красными — кроваво-красными, как огненный зев Ада. В складках пунцовой плоти, распухших до такой степени, что они почти перекрыли просвет гортани, желтели омерзительные гнойные волдыри, а также рубцы на месте уже лопнувших гнойников. С виду это напоминало шмат червивого сырого мяса, и Шилдс знал, что испытываемая пациентом боль должна быть ужасной.
— Миссис Неттлз, — произнес он сдавленным голосом, — пожалуйста, поторопите служанку с горячей водой. И еще принесите мне чашку с двумя пригоршнями соли.
— Да, сэр. — Экономка быстро покинула спальню.
— Тише, тише, — приговаривал Шилдс, поскольку каждый вздох судьи теперь сопровождался стоном. — Сейчас прочистим ваши дыхательные пути.
Свободной рукой он слегка сжал плечо Вудворда, пытаясь его подбодрить.
— Бен? — произнес Бидвелл, подходя к постели. — Он ведь выживет, да?
— Да, да! — Шилдс заметил, что слезящиеся глаза больного обратились к Бидвеллу. — Состояние тяжелое, но это излечимо. Летальный исход здесь даже не обсуждается. — Он взглянул на Бидвелла поверх очков. — Однако судье придется какое-то время соблюдать постельный режим.
— Что значит «какое-то время»? Нельзя ли точнее: как долго?
— Трудно сказать. Возможно, неделю. Или две. — Доктор пожал плечами. — Это зависит от организма пациента.
— Две недели?! — с изумлением и ужасом воскликнул Бидвелл. — Ты хочешь сказать, что он не сможет вести процесс целых две недели?!
— Именно так. И пожалуйста, говорите тише. Сильный шум только ухудшит состояние судьи.
— Но ему нельзя валяться в постели! Он должен завершить суд, чтобы Рейчел Ховарт сожгли и покончили с этим делом!
— Это невозможно, Роберт. Сомневаюсь, что он сейчас способен прямо сидеть на стуле, а тем более допрашивать свидетелей.
Бидвелл, на щеках которого расплывались багровые пятна, склонился к лицу доктора:
— Так сделайте его способным!
Вудворд — хотя его горло пылало, легким не хватало воздуха, а все кости и сухожилия болели, как при средневековом колесовании, — разобрал сказанные о нем слова даже сквозь ватный шум в ушах.
— Я могу выполнять свою работу! — ухитрился прошептать он.
— Еще одно такое заявление, и я заподозрю у вас горячечный бред, — строго сказал Шилдс. — Лежите тихо и постарайтесь успокоиться.
Бидвелл схватил доктора за руку:
— Отойдем на минутку.
Он увлек Шилдса в дальний угол комнаты и развернулся так, чтобы стоять спиной к судье. Голос он понизил, однако говорил с таким нажимом, что это было равносильно крику.
— Бен, послушай! Мы не можем допустить, чтобы он пролежал пластом две недели! Даже одной недели у нас нет! Уинстон сообщил, что город покинули еще три семьи после пожара прошлой ночью, ты в курсе? Среди них Рейнольдсы, а ты ведь помнишь, как Франклин клялся, что никогда не позволит какой-то ведьме согнать его с фермы! Но все же Мередит его уговорила. Теперь их ферма заброшена, и у нас больше некому выращивать табак! Понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — сказал Шилдс, — но это не меняет того факта, что судья Вудворд опасно болен.
— Мы уже задели килем риф, а паруса вот-вот порвутся в клочья. Через пару недель здесь будет город-призрак! Разве кто-нибудь согласится сюда приехать, когда эти поганцы в Чарльз-Тауне распускают слухи о ведьме?
— Я разделяю твои чувства, Роберт, но…
— Дай ему что-нибудь этакое, — сказал Бидвелл.
— Ты о чем?
— Дай ему снадобье, которое поставит его на ноги. Достаточно сильное, чтобы он смог довести до конца судебный процесс. Наверняка в твоем волшебном наборе найдется зелье, которое сделает живчиком кого угодно!
— Я врач, а не волшебник!
— Ты знаешь, о чем я. Дай ему что-нибудь настолько сильное, чтобы он смог подняться с постели.
— У меня нет сильных стимуляторов. Есть только опиум, но это успокаивающее средство. И потом, я уже дал ему опиум в составе этой микстуры.
— Бен, очень тебя прошу. Поставь его на ноги, чего бы это ни стоило!
— Я могу сделать лишь то, что в моих силах.
— В твоих силах сделать намного больше, — сказал Бидвелл, приблизив лицо почти вплотную к лицу доктора. — Сколько денег ты хотел бы отправить жене?
— Что?
— Я о твоей жене. О бостонской белошвейке. Ей ведь нужны деньги, не так ли? А между тем твой неоплаченный счет в таверне Ван Ганди продолжает расти, насколько мне известно. Я могу оплатить твой долг и устроить все так, что любые твои потребности в роме будут удовлетворяться без осложнений. Будь мне хорошим другом, Бен, и я буду хорошим другом тебе.
— Я… не могу вот так…
— Кто нам этот судья, Бен? Инструмент, и только! Всего лишь инструмент, нужный для конкретной цели, как мотыга или топор.
Он услышал скрип двери и оглянулся на входящую миссис Неттлз с чашкой соли в руках и в сопровождении служанки с кастрюлей кипятка и куском чистой белой ткани.
— Деньги для твоей жены и сколько угодно рома для тебя, — прошептал Бидвелл доктору, сверкнув глазами. — А в обмен ты должен привести инструмент в рабочее состояние.
Ответ уже готов был сорваться с губ доктора, однако тот замялся. На его виске пульсировала жилка. Он медленно моргнул и произнес слабым голосом:
— Я… должен заняться пациентом.
Бидвелл шагнул в сторону, освобождая ему дорогу.
— Держи кастрюлю ровно, — приказал Шилдс служанке.
Только что снятая с огня кастрюля исходила паром. Шилдс взял чашку с солью, высыпал ее в кипяток и ложкой помешал раствор, пока тот не стал равномерно мутным. Он потянулся к синему флакону, но рука задержалась на полпути. Глаза его задумчиво прищурились, хотя это заметил только Бидвелл. Наконец доктор взял флакон и почти полностью опорожнил его в чашку. Заново перемешав микстуру, он поднес край чашки ко рту Вудворда.
— Пейте, — сказал он.
Вудворд отхлебнул и проглотил жидкость. То, что случилось потом — когда горячий соляной раствор вступил в контакт с воспаленными тканями и набухшими гнойниками, — стало потрясением для всех присутствующих. Горло Вудворда продрала неистовая боль, и он забился в конвульсиях, дико вопя искаженным до неузнаваемости голосом (Бидвелл испугался, что этак он разбудит весь город еще до первых петухов). Служанка резко отпрянула от постели, чуть не расплескав содержимое кастрюли, и даже неколебимая миссис Неттлз слегка попятилась, однако быстро взяла себя в руки.
По щекам судьи струились слезы. Продолжая дрожать всем телом, он поднял налитые кровью глаза на доктора Шилдса.
— Сочувствую, — сказал доктор, — но вам придется сделать еще глоток.
— Не могу, — прошептал Вудворд.
— Соль должна сделать свое дело. Да, будет больно, но уже не так. Возьмите меня за руку и сожмите ее крепче. Роберт, не подержишь его другую руку?
— Я? Почему я?
— Сделай милость, — произнес Шилдс не без раздражения, и Бидвелл с очевидной неохотой взял судью за руку.
— На этот раз, — обратился доктор к Вудворду, — постарайтесь как можно дольше задержать раствор в горле, чтобы соль вытравила заразу. Вы готовы?
Вудворд с натугой втянул воздух, крепко зажмурился, а когда поднял веки, все вокруг виделось ему как в тумане. Понимая, что иного пути нет, он кивнул и раскрыл рот.
Шилдс вылил еще одну порцию рассола с опиумом на побелевший язык Вудворда. И вновь, когда соль достигла воспаления, Вудворд издал громкий стон и начал конвульсивно дергаться, однако пробулькал раствором в горле так долго, насколько это было в человеческих силах. Его лицо и лысина густо лоснились от пота.
— Ну вот, очень хорошо, — сказал Шилдс после того, как судья проглотил жидкость.
Доктор отставил чашку в сторону, намочил ткань в горячей воде, выжал и сразу накрыл ею лицо Вудворда. Тот инстинктивно вздрогнул, однако прикосновение горячей ткани к коже было сущим пустяком по сравнению с тем, что он уже вытерпел. Шилдс принялся энергично массировать щеки Вудворда через ткань, дабы расширить носовые пазухи сочетанием нагрева и трения. Затем, прервав это занятие, стал пальцами — опять же через ткань — отчищать ноздри пациента от засохшей слизи. Тепло размягчило сгустки, что позволило доктору удалить бо́льшую их часть. Далее массаж возобновился, сосредоточившись на областях близ переносицы. Через некоторое время доктор снял ткань, повторно смочил ее в горячей воде и вновь накрыл лицо пациента, нажимая пальцами на те места, где воспаление могло быть особенно сильным и глубоким.
И внезапно — хотя его мозг все еще был затуманен после перенесенной боли — Вудворд почувствовал, что снова может дышать носом. Дыхательные пути понемногу открывались. Между тем горло попросту онемело, но и это было гораздо лучше по сравнению с его недавним состоянием. Вудворд сделал вдох носом и ртом, попутно вдыхая пар от мокрой материи.
— Дело идет на поправку! — объявил Шилдс, без устали работая пальцами. — Похоже, отек уменьшается.
— Хвала Господу! — воскликнул Бидвелл.
— Воздать хвалу не помешает, — сказал Шилдс, — да только кровь судьи отравлена болотными миазмами. Именно сгущение крови привело к закупорке горла и носовых пазух. — Он снял ткань с лица Вудворда, теперь ставшего розовым, как вареная ветчина, и опустил ее в кастрюлю. — Вам дышится легче?
— Да, — молвил Вудворд по-прежнему сиплым и дребезжащим голосом.
— Отлично. А ты поставь кастрюлю, отойди и не мешайся. — Последние слова были обращены к служанке, которая тотчас повиновалась.
— Имейте в виду, — сказал доктор судье, — что ваше состояние может снова ухудшиться. Пока ваша кровь остается такой густой, она будет воздействовать на ткани и дыхательные пути могут вновь закупориться. Поэтому…
Он сделал паузу, чтобы достать из сумки небольшую оловянную чашу с кольцевыми метками на внутренней поверхности стенок, отмеряющими количество унций. Оттуда же был извлечен кожаный футляр, в котором обнаружился набор вытянутых прямоугольных инструментов из черепаховой кости. Выбрав один из них, доктор раскрыл складной ланцет, обнажив тонкое лезвие двухдюймовой длины.
— Поэтому придется отворить вам кровь, — сказал он. — Когда вам в последний раз делали кровопускание?
— Много лет назад, — сказал Вудворд. — Когда я подхватил лихорадку.
— Дайте огня, пожалуйста, — попросил Шилдс.
Миссис Неттлз открыла створку свечной лампы и развернула ее горящим фитилем к доктору, который сунул в пламя лезвие ланцета.
— Я сделаю надрез за левым ухом, — сказал он Вудворду. — Для этого вам надо свесить голову с кровати. Поможешь ему, Роберт?
Бидвелл подозвал служанку, и они вдвоем повернули тело Вудворда так, чтобы его голова заняла требуемое положение. Сразу после этого Бидвелл отступил к двери комнаты, поскольку от вида крови его начинало мутить, так что съеденные за ужином заливные угри и устрицы могли затеять междоусобную свару в желудке.
— Сожмите зубами вот это. — Шилдс вложил в правую руку судьи кусок лаврового корня, кора которого еще сохраняла эфирный аромат.
Вудворд успел заметить, что на корне остались следы от ранее вонзавшихся в него зубов. Но все же это было лучше, чем прикусить себе язык. Он взял корень в рот и сдавил его зубами.
Лезвие прокалилось достаточно. Шилдс стал у головы судьи, поднеся ланцет к точке, где хотел сделать надрез, — у основания левого уха, — и подставив снизу мерную чашу для крови.
— Советую крепко взяться за край простыни и не разжимать кулаков, — сказал он, а затем тихо добавил. — Мужайтесь, сэр.
И его рука сделала первый надрез.
Вудворд застыл, впившись зубами в лавровый корень, когда раскаленный ланцет вонзился в его тело. К чести доктора, надрез был сделан быстро. Когда первые капли упали в чашу, Шилдс сделал второй, а затем и третий надрезы. Теперь кровь закапала быстрее, и доктор сложил ланцет, убрав лезвие в черепаховую рукоятку.
— Ну вот, — сказал он, — самое страшное позади.
Он вынул изо рта Вудворда лавровый корень и убрал его в карман, при этом продолжая держать мерную чашу под тремя кровоточащими ранками.
Теперь оставалось только ждать. Звук падающих на дно чаши капель казался Вудворду необычайно громким. Он закрыл глаза и попытался ни о чем не думать. Бидвелл, все так же стоявший у двери, наблюдал за происходящим с острым и каким-то нездоровым интересом, хотя кровопускание не было ему в новинку — он и сам неоднократно подвергался этой процедуре, когда страдал желудочными коликами.
Доктор давил пальцами на область за ухом Вудворда, чтобы ранки оставались открытыми. Через несколько секунд Шилдс сказал:
— Миссис Неттлз, мне понадобится кастрюля с холодной водой и еще один кусок ткани, пожалуйста. А также кружка рома. Думаю, он пойдет судье на пользу.
Миссис Неттлз велела служанке принести все, что затребовал доктор. Кровь продолжала стекать, капля за каплей, в красную лужицу на дне чаши.
Бидвелл прочистил горло.
— Господин судья, вы меня слышите?
— Да, он вас слышит, — сказал Шилдс, — но не тревожьте его. Сейчас ему нужен покой.
— Я только хочу задать один вопрос.
Вудворд открыл глаза и уставился в потолок, на расплывшееся там коричневое пятно.
— Говорите, — прохрипел он.
— Что он сказал? — спросил Бидвелл, приближаясь к кровати.
— Он готов ответить на вопрос, — пояснил доктор, не отрывая взгляда от чаши, в которой набралось уже почти две унции красной жизненной влаги.
— Хорошо. Вопрос таков, сэр: в какое время сегодня вы сможете продолжить судебное заседание?
Вудворд нашел глазами лицо доктора Шилдса над собой.
— Что скажете? — Бидвелл стоял рядом, избегая смотреть в сторону капающей крови. — Быть может, после обеда?
Вудворд мучительно сглотнул; саднящая боль в горле возвращалась, беря жестокий реванш.
— Я… не знаю… если смогу…
— Вообще-то, — вмешался доктор Шилдс, — вам бы не помешало вернуться к исполнению своих обязанностей, сэр. Слишком долгое пребывание в постели никому не во благо.
Он бросил взгляд на Бидвелла, двойное отражение лица которого Вудворд увидел в стеклах очков доктора.
— Желательно, чтобы ваша кровь не застаивалась от бездействия. Также было бы неплохо занять свой ум полезной работой.
— Вот именно! — подхватил Бидвелл. — В точности мои мысли!
— Однако, — добавил доктор, — вам не стоит сидеть в той сырой камере без какой-либо защиты от сырости. Роберт, в этом доме найдется теплая верхняя одежда подходящего для судьи размера?
— Я найду ее. Если не здесь, то в другом месте.
— Хорошо. Я приготовлю для вас мазь, которой следует обильно обрабатывать стенки горла, грудь и спину. Правда, она оставит невыводимые пятна на рубашке и сюртуке, так что с этой одеждой вам потом придется распрощаться. Еще советую обматывать горло шарфом сразу после применения мази. — Доктор взглянул на миссис Неттлз. — Диету судьи надо ограничить супами и кашами. Никакой твердой пищи вплоть до моего разрешения. Вы поняли?
— Да, сэр.
— Я отправлю слугу к Элиасу Гаррику с предупреждением, чтобы он повременил с приходом на допрос в тюрьму до… до какого времени, Бен? — С самым невинным видом спросил Бидвелл.
Доктор не ответил, вместо этого сосредоточенно наблюдая за стекающей в чашу кровью.
— Так что скажешь, Бен? — Бидвелл поднял брови.
Вудворд услышал тяжелый вздох Шилдса, после чего тот наконец ответил:
— Часам к двум пополудни будет приемлемо. Разумеется, если судья пожелает вернуться к своим обязанностям.
— Ну, до этого еще почти девять часов! — ликующе зазвенел голос Бидвелла. — Уверен, после отдыха вы будете готовы продолжить процесс, не так ли, судья?
— Я в этом не уверен. Чувствую себя отвратительно.
— Само собой, сейчас вы чувствуете себя неважно, но несколько часов сна окажут чудесное воздействие! Я ведь прав, Бен?
— Ко второй половине дня он может окрепнуть, да, — промолвил Шилдс без признаков энтузиазма.
Бидвелл широко ухмыльнулся:
— Вот и славно! На вашем месте я тоже хотел бы скорее покинуть спальню, чтобы заняться полезными делами.
Вудворда терзала боль, и его сознание было затуманено, однако он прекрасно понимал, чем обусловлен интерес Бидвелла к состоянию его здоровья. Он и сам понимал, что скорейшее завершение процесса и вынесение приговора позволит ему пораньше убраться из этого болотного захолустья и вернуться в Чарльз-Таун.
— Так и быть, — с трудом произнес он. — Если смогу, я выслушаю показания мистера Гаррика в два часа.
— Прекрасно! — Бидвелл чуть не захлопал в ладоши от радости, проигнорировав кинжальный взгляд доктора Шилдса ввиду столь явного пренебрежения здоровьем судьи. — Я позабочусь о том, чтобы Элиас прибыл в тюрьму точно к назначенному сроку.
Вскоре после того в комнату возвратилась служанка с кастрюлей холодной воды, куском ткани и кружкой рома. Когда доктор увидел, что в сосуде набралось около четырех унций крови, он сказал:
— Миссис Неттлз, помогите мне его усадить.
Вдвоем они переместили судью в сидячее положение.
— Наклоните голову вперед, — сказал ему Шилдс, после чего обмакнул ткань в холодную воду и крепко прижал ее к порезанным местам.
— В моей сумке есть коричневая баночка, — обратился доктор к служанке. — Принеси ее и открой.
Когда это было исполнено, Шилдс выковырнул из банки немного густой янтарной мази — смеси меда, хвойного масла и свиного жира — и нанес ее на ранки. Затем повторил эту процедуру, склеивая края надрезов.
Вудворд ощущал головокружение и тошноту, но это его не очень заботило, поскольку дыхание существенно облегчилось.
— Выпейте это, — сказал Шилдс, поднося к его губам кружку рома, которую судья осушил тремя глотками. Жидкость вновь обожгла воспаленное горло, но после того, как ром был выпит, больной почувствовал улучшение.
— Теперь вам нужно поспать, — сказал Шилдс. — А я немедля пойду к себе и займусь приготовлением мази.
Он протянул сосуд служанке.
— Избавься от крови, а пустую чашу потом принеси сюда.
Служанка приняла сосуд, удерживая его на вытянутых перед собой руках. Доктор убрал ланцет в кожаный футляр.
— Вечером придется повторить кровопускание, — сказал он Вудворду, — чтобы вам снова не стало хуже.
Вудворд молча кивнул — его глаза остекленели, а язык онемел. Шилдс повернулся к Бидвеллу.
— Его состояние надо будет проверять каждый час. Я вернусь в десять утра, чтобы применить мази.
— Спасибо, Бен, — сказал Бидвелл. — Ты настоящий друг.
— Я делаю то, что следует делать, — ответил Шилдс, пряча в сумку свои лекарства и инструменты. — Надеюсь, ты поступишь так же?
— Можешь на меня положиться.
— Господин судья, лежите смирно и все время прижимайте ткань к порезам, иначе кровотечение может возобновиться.
— Миссис Неттлз, вы проводите доктора? — сказал Бидвелл.
— В этом нет нужды. — Шилдс закрыл и поднял свою сумку. Его глаза за стеклами очков казались безжизненными. — Я знаю дорогу.
— Спасибо за помощь, доктор, — прошептал Вудворд. — Думаю, сейчас мне удастся немного поспать.
Снаружи донесся первый петушиный крик.
Шилдс вышел из спальни, спустился по лестнице и уже внизу был остановлен ранее помогавшей ему служанкой.
— Доктор, сэр, вам это не нужно? — спросила она.
— Да, — ответил он, — думаю, это мне пригодится.
С этими словами он взял из ее рук недавно распечатанный кувшин с ромом и отправился восвояси под мрачным серым небом и холодным моросящим дождем.

Прежде чем Ганнибал Грин принес яичницу с галетами на завтрак заключенным, в тюрьме успел побывать еще один визитер.
Дверь — незапертая, поскольку кузнец так и не починил цепь, — открылась, и внутрь проскользнула тощая черная фигура с фонарем, отчасти развеявшим тюремный сумрак.
— Кто здесь? — резко спросил Мэтью, встревоженный крадущейся манерой посетителя.
Сам он пробудился чуть ранее под рассветную петушиную перекличку и уже успел опорожнить в помойное ведро свой мочевой пузырь. Все еще полусонный, он в первые мгновения с ужасом подумал, что это сам Сатана пришел навестить Рейчел.
— Умолкни, писарь! — прогремело в ответ. — До тебя мне нет дела.
Морщинистое, как чернослив, лицо Исхода Иерусалима под низко надвинутой на лоб треуголкой было подрумянено красно-золотистым огнем свечи. Он миновал камеру Мэтью и направил свет фонаря на Рейчел Ховарт. Она как раз умывалась над ведром с водой, откинув назад мокрые черные волосы.
— С утречком тебя, — изрек проповедник; она продолжила свое занятие, как будто его не услышав. — Да, ты можешь строить из себя немую, но не советую быть глухой к моим словам, ибо в них есть для тебя интерес.
— Вам нельзя здесь находиться, — сказал Мэтью. — Мистер Грин скоро…
— На двери ведь нет запоров? А я, как водитель воинства Господня, разве не вправе посетить поле грядущей битвы?
Он бросил на Мэтью пронзительно-холодный взгляд и вновь повернулся к Рейчел.
— Ведьма Ховарт, — произнес он, смягчая тон, — прошлый вечер я провел за весьма познавательным ужином с мистером Бидвеллом и судьей.
Он не счел нужным добавить, что нагрянул в особняк незваным гостем, прихватив с собой сестру и племянника. И пока он ужинал в банкетном зале, его родичей покормили за столиком на кухне, где обычно ела миссис Неттлз.
— Мистер Бидвелл оказался очень любезным хозяином, — продолжил Иерусалим. — Он подробно просветил меня обо всех твоих преступлениях.
Рейчел занялась мытьем предплечий.
— Ты совершала убийства и другие гнусные вещи, — прошипел проповедник. — Столь гнусные, что я едва не задохнулся, когда все это слушал.
Что-то в голосе Иерусалима вынудило Мэтью заговорить вновь.
— Вы должны покинуть это место. Ваше присутствие здесь никому не нужно и не желательно.
— В этом я не сомневаюсь. Как я уже заметил, писарь, мне нет до тебя дела, но будь осторожен, чтобы непомерная заносчивость не ввергла тебя в пучину бедствий.
Иерусалим слегка качнул острым подбородком, как будто списывая Мэтью со счетов.
— Ведьма Ховарт, — продолжил он почти умоляюще, — меня весьма занимают мотивы твоих поступков. Не поведаешь ли, почему Дьявол питает к тебе столь сильную склонность?
— Вы наполовину чокнутый, — сказала Рейчел, не глядя в его сторону, — а в остальном — бесноватый фанатик.
— Я отнюдь не ждал, что ты падешь ниц предо мной и станешь лобызать мои ноги. Но теперь хотя бы с каменным безмолвием покончено. Мой вопрос будет таким, ведьма Ховарт: известна ли тебе власть, коей я наделен?
— Власть делать что? Корчить из себя осла?
— Нет, — ответил он невозмутимо. — Власть вызволить тебя из темницы.
— Зачем? Чтобы отвести на костер?
— Эта власть, — сказал он, — способна изгнать из твоей души Сатану и тем самым спасти тебя от сожжения.
— Вы приписываете себе полномочия, коими здесь наделен только судья Вудворд, — сказал Мэтью.
Иерусалим проигнорировал его реплику.
— Поведаю тебе одну историю, — обратился он к Рейчел. — Два года назад, в новом поселении в колонии Мэриленд, молодая вдова по имени Элеанор Пейтон очутилась в сходной ситуации. Ее бросили в тюрьму по обвинению в колдовстве и в убийстве жены соседа. Судья, который вел ее дело, был человеком воистину богобоязненным и не поддался коварным проискам Дьявола. И он вынес миссис Пейтон приговор: «Повесить за шею, пока она не умрет». Но в последнюю ночь перед пляской на виселице она покаялась мне в своих грехах и ведьмовских кознях. Она встала на колени, со всем надлежащим почтением прочла молитву Господню и попросила меня изгнать Сатану из ее души. При этом Исчадие Зла заставило ее груди набухнуть, а ее лоно увлажниться, но я обуздал эти напасти наложением рук своих. Спасение ее, однако, было делом нелегким. Той ночью случилась жесточайшая битва. Мы оба боролись изо всех сил, пока не изошли потом, жадно глотая воздух Божий. Наконец, уже перед рассветом, она запрокинула голову и издала громкий крик, по звуку которого я понял, что Сатана исходит из самых глубин ее существа.
Он прикрыл глаза, и легкая улыбка на его губах навела Мэтью на мысль, что проповеднику в эту минуту слышится тот самый крик.
Когда Иерусалим вновь поднял веки, игра света от фонаря придала его глазам красноватый оттенок.
— А поутру, — продолжил он, — я объявил, что миссис Пейтон вырвана из когтей Дьявола, и обратился к судье с просьбой выслушать ее признание до того, как подожгут костер. Я сказал, что готов свидетельствовать в пользу любой женщины, вернувшейся в лоно христианской церкви с такой пылкой страстью. В конечном счете, миссис Пейтон была изгнана из города, но она сделалась рьяной поборницей истинной веры и странствовала со мной еще несколько месяцев.
Он помолчал, склонив голову набок.
— Услышала ли ты мою историю, ведьма Ховарт?
— Думаю, этой историей вы сами себя разоблачили, — ответила Рейчел.
— Воистину — как человек, глубоко познавший женскую природу. Ваше Евино племя легко совращается с пути истинного всяческими проявлениями Зла. А уже потом вы совращаете с этого пути мужчин — и горе племени Адамову!
Рейчел завершила умывание и отодвинула в сторону ведерко. Затем подняла взгляд на проповедника:
— Похоже, вы очень много знаете о зле.
— Это так. Я изведал все его входы и выходы.
— Не сомневаюсь, что вас особенно интересуют все входы и выходы применительно к моему племени.
— Это был весьма ловкий выпад, однако цели он не достиг, — парировал Иерусалим. — В юности — да и бо́льшую часть своей жизни — я шел неверным путем. Я был вором и богохульником, якшался с бродягами и шлюхами, предавался порокам, блуду и содомии. Сказать по правде, я погубил души многих женщин всего лишь ради плотских утех. О да, ведьма Ховарт, я многое знаю о Зле.
— И вы как будто этим гордитесь, пастырь.
— Пристрастие к подобным вещам я обрел от рождения. Как говорили мне многие блудницы — а равно и почтенные вдовы, — мое мужское достоинство превосходит размерами все ими виденные. Иные признавались, что от него даже дух занимается.
— Что это за пастырство такое? — возмутился Мэтью, покрасневший от непристойного бахвальства Иерусалима. — Будьте добры удалиться, сэр!
— Всему свое время. — Иерусалим не сводил глаз с Рейчел. — Знай же, ведьма Ховарт, что мой дар убеждения по-прежнему силен. Если только пожелаешь, я смогу сделать для тебя то же, что сделал для миссис Пейтон. Сейчас она ведет добродетельную жизнь в Виргинии, благо я выдавил из ее лона все греховное. И тебя я могу так же освободить, скажи только слово.
— И это избавит меня от костра?
— Можешь не сомневаться.
— После чего вы посоветуете изгнать меня из города, лишив земли и дома, а после предложите мне стать вашей спутницей?
— Да.
— Я не ведьма, — с нажимом произнесла Рейчел. — Я не следую ни за каким темным властелином сейчас и не намерена следовать за темными властелинами в будущем. И мое слово вам: «нет».
Иерусалим улыбнулся. Свет фонаря блеснул на его зубах.
— Ну конечно, судья ведь еще не вынес тебе приговор. Возможно, ты надеешься повлиять на его решение через этого юнца? — Он кивком указал на Мэтью; Рейчел ограничилась гневным взглядом. — Что ж, у тебя есть время поразмыслить. Но не советую с этим затягивать, потому что костер для тебя начнут складывать в ближайшие дни. Будет жаль смотреть на то, как ты на нем жаришься — такая молодая и такая годная для применения моего христианского меча.
Едва он договорил последнее слово, как открылась входная дверь, и появился Ганнибал Грин с фонарем и ведерком, над которым поднимался пар от яичницы-болтуньи. При виде проповедника Грин замер как вкопанный. Накануне днем Исход Иерусалим произвел на него сильное впечатление.
— Сэр? — произнес он с некоторой робостью. — Посетители сюда не допускаются без дозволения мистера Бидвелла. Таково правило.
— Я получил дозволение от Отца нашего Небесного, — заявил Иерусалим, дружелюбно улыбнувшись великану-тюремщику. — Впрочем, не желая нарушать земные правила мистера Бидвелла, я сейчас же уйду.
— Благодарю вас, сэр.
Проходя мимо Грина, проповедник положил руку ему на плечо:
— Ты хорошо справляешься с охраной этой ведьмы. Имея дело с ей подобными, никакие предосторожности не излишни.
— Да, сэр, я это знаю. Спасибо на добром слове.
— Неблагодарное занятие, понимаю. Ты же добрый христианин, это сразу видно. — Он двинулся дальше, затем опять остановился. — Ах да. Нынче в семь вечера я произнесу проповедь касательно этой ведьмы, так что и ты приходи, если хочешь. Это будет первая из нескольких проповедей. Ты знаешь место, где разбит мой лагерь? На улице Усердия.
— Знаю, сэр.
— Если ты верный слуга Господень, сообщи о времени и месте своим братьям и сестрам во Христе. А также дай знать всем, что я перебиваюсь той скромной пищей, какая с благословения Божьего попадает в мою корзину для пожертвований. Послужишь ли Господу таким образом?
— Да, сэр, — сказал Грин. — Я бы рад… то есть я буду  рад.
Иерусалим еще раз взглянул на Рейчел:
— Времени для покаяния у тебя мало, ведьма Ховарт. Но искупление еще возможно, если ты его заслужишь.
Он прикоснулся пальцем к краю своей треуголки и засим отбыл.

Глава семнадцатая

Мэтью испытал сильное потрясение при виде Вудворда, когда тот около двух часов пополудни вошел в тюрьму, поддерживаемый Ганнибалом Грином и Николасом Пейном. Судья был в длинной серой куртке и с шарфом цвета ржавчины вокруг шеи. Лицо — блестевшее от пота и цветом мало отличное от куртки — было опущено, ибо ему приходилось следить за своими ногами. Шагал он очень неуверенно и в целом выглядел постаревшим лет на двадцать по сравнению с предыдущим днем.
Ранее, в обеденное время, Грин сообщил Мэтью, что судебный процесс решили отложить, поскольку судья этой ночью сильно разболелся, однако же тюремщик слышал от Пейна, что Элиасу Гаррику было наказано явиться в тюрьму к двум часам. Посему Мэтью ожидал увидеть хворающего судью, но не был готов ко встрече с почти инвалидом. Безусловно, Вудворду следовало находиться в своей постели, а то и в лечебнице доктора Шилдса.
— Зачем вы привели его сюда? — запротестовал Мэтью, подойдя к решетке. — Он слишком болен, чтобы заседать в суде!
— Я выполняю приказ мистера Бидвелла, — ответил Пейн, поддерживая Вудворда, пока Грин отпирал ключом камеру. — Он распорядился доставить судью сюда.
— Такие вещи недопустимы! Нельзя принуждать судью работать, когда он еле держится на ногах!
— Не вижу, чтобы его кто-нибудь принуждал, — ответил Пейн.
Грин открыл дверь камеры и затем помог Пейну ввести внутрь Вудворда, от которого исходил сильный и резкий запах медикаментов.
— Я требую встречи с Бидвеллом! — почти прокричал Мэтью, раскрасневшись от гнева. — Приведите его сию минуту!
— Не шуми, — просипел судья. — Это режет мне слух.
— Сэр, почему вы позволили им привести вас сюда? Вы же явно не в состоянии…
— Работа должна быть выполнена, — прервал его Вудворд. — Чем скорее закончится суд… тем раньше мы покинем это злосчастное место.
Он медленно опустился в кресло.
— Мне горячего чая, — сказал он Пейну, морщась от усилия, с которым давалась ему речь.
— Да, сэр, я доставлю его немедленно.
— Но не от миссис Воган, — добавил Вудворд. — Я буду пить любой чай, но только не от нее.
— Понятно, сэр.
— Мистер Пейн! — позвал Мэтью, когда оба мужчины уже направились к выходу. — Вы же понимаете, что судье вредно здесь находиться?
— Мэтью, держи себя в руках, — предупредил Вудворд своим сиплым шепотом. — Пусть я не совсем здоров… но у меня есть обязанности. Как и у тебя. Займи свое место и приготовься к допросу свидетеля.
Судья взглянул сквозь решетку в соседнюю камеру.
— Добрый день, мадам.
Сидевшая на скамье Рейчел кивнула в ответ. На ее лице застыло мрачное выражение, но в целом она вполне владела собой. Пейн и Грин покинули камеру Мэтью, а затем и здание тюрьмы.
— Займи свое место и приготовься, — повторил Вудворд секретарю. — Мистер Гаррик скоро будет здесь.
Мэтью понял, что дальнейшие споры бесполезны. Он положил Библию перед судьей и достал из ящика своего стола коробку с письменными принадлежностями. Усевшись, он открыл коробку, извлек оттуда перо, чернильницу и бумагу, а затем принялся разминать свою правую руку, готовя ее к предстоящей напряженной работе. Хрип затрудненного дыхания Вудворда обещал стать серьезной помехой. По правде говоря, Мэтью вообще не представлял себе, как сохранить концентрацию в таких условиях.
— Объясните мне, сэр, как вы намерены допрашивать мистера Гаррика, если едва можете говорить?
— Говорить в основном будет мистер Гаррик.
Вудворд сделал паузу и на несколько секунд прикрыл глаза, восстанавливая дыхание. Он ощущал такую слабость во всем теле, что казалось — еще немного, и ему придется опустить голову на столешницу. Едкие испарения мази, от которой все еще горели его грудь, спина и горло, поднимались к лицу и обжигали распухшие ноздри. Все поплыло перед его глазами, когда он их снова открыл.
— Я буду выполнять свою работу, — сказал он. — А ты просто выполняй свою.
Через несколько минут Эдвард Уинстон привел Элиаса Гаррика, чей темно-коричневый костюм со свежими заплатами на локтях и коленях казался на пару размеров меньше нужного. Седоватые волосы были зачесаны назад и приглажены блестящей помадой. Гаррик замешкался, с испугом глядя в сторону Рейчел Ховарт, отчего Уинстону пришлось его подбодрить:
— Она до вас не доберется, Элиас. Ну же, двигайтесь!
Гаррик был подведен к табурету, расположенному перед столом Вудворда. Он сел, опустив долу лицо со впалыми щеками и сцепив жилистые руки как будто в молчаливой мольбе.
— С тобой все будет хорошо, — заверил Уинстон, положив руку на его плечо. — Ваша честь, вы же понимаете, что Элиас немного нервничает, находясь в такой близости от ведьмы?
— Мы его надолго не задержим, — прохрипел Вудворд.
— А… тогда, сэр, еще один вопрос. — Уинстон пошевелил бровями. — К какому часу мне привести Вайолет Адамс?
— Кого, простите?
— Вайолет Адамс, — повторил Уинстон. — Я о той девочке. Мистер Бидвелл сказал мне доставить ее ближе к вечеру. В какое время вам будет удобно?
— Минуту! — Мэтью не сдержался и вскочил со стула. — На сегодня у судьи назначен только один допрос!
— Ну… похоже, мистер Бидвелл думает иначе. Идя за Элиасом, я по пути заглянул к Адамсам и сообщил семье, что ближе к вечеру Вайолет ожидают в суде для дачи показаний. Мистер Бидвелл желает, чтобы процесс был завершен сегодня.
— Да мне плевать, кто там чего желает! Судья Вудворд слишком болен, чтобы…
Внезапно Вудворд потянулся, схватил Мэтью за руку и сжал ее, призывая к молчанию.
— Хорошо, — прошептал он. — Приведите девочку… к четырем часам.
— Будет сделано.
Мэтью непонимающе уставился на судью, но тот оставил его взгляд без внимания.
— Благодарю вас, мистер Уинстон, — сказал Вудворд. — Можете идти.
— Да, сэр.
Уинстон ободряюще потрепал по плечу Гаррика и удалился.
Прежде чем Мэтью смог еще что-то сказать, Вудворд взял Библию и протянул ее Гаррику.
— Вот, держите. Мэтью, приведи его к присяге.
Мэтью повиновался. А когда по завершении ритуала он хотел забрать Священное Писание у Гаррика, тот прижал книгу к груди.
— Прошу вас, можно я подержу ее при себе?
— Можно, — ответил Вудворд. — А теперь изложите свою историю.
— Ту самую, которую я вам уже рассказывал?
— На этот раз для протокола. — Вудворд повернулся к Мэтью, который уже обмакнул перо в чернила и занес его над бумагой.
— С чего прикажете начать?
— С самого начала.
— Ладно, раз так… — Продолжая смотреть в пол, Гаррик облизнул губы и начал. — Ну… как я говорил вам в прошлый раз, моя земля граничит с фермой Ховартов. В ту ночь меня мутило, и я вышел из дома, чтоб отрыгнуть какую-то дрянь, которую съел накануне. Было тихо. Повсюду такая была тишина, будто весь мир даже вздохнуть боялся…
— Сэр, — обратился к нему Мэтью, — примерно в какое время это было?
— Время? Ну… около двух или трех часов, точно не помню. — Он взглянул на судью. — Мне продолжать?
Вудворд кивнул.
— Ну так вот, значит, вышел я наружу. И тут вижу: кто-то идет через кукурузное поле Ховартов. Ростков-то еще нет в это время года, и все как на ладони. Идет кто-то через поле, причем без фонаря. Я подумал: уж больно странное дело. Перелез через изгородь и пошел следом за ним к амбару. И вот тогда… — Он снова уткнулся взглядом в пол; на виске его билась жилка. — Тогда-то я и увидел ведьму — голышом и на коленях, — ублажающую своего господина.
— Говоря «ведьма», вы имеете в виду Рейчел Ховарт? — И до того слабый шепот Вудворда стал уже еле слышен.
— Да, сэр.
Вудворд начал было задавать новый вопрос, но тут голос отказал ему совершенно. Допрашивать он был уже не в состоянии. С перекосившимся лицом судья повернулся к своему секретарю.
— Мэтью, — с трудом выдавил он. — Спроси…
Мэтью понял, что судья препоручает ему ведение допроса. Он снова макнул перо в чернильницу, а в душе его меж тем закипала черная злоба на Бидвелла, уговорившего либо заставившего судью подвергнуть опасности свое здоровье. Но раз допрос уже начался, его следовало довести до конца. Мэтью прочистил горло.
— Мистер Гаррик, — сказал он, — кого вы имеете в виду под словом «господин»?
— Ну как же… Сатану, надо думать.
— Во что он был одет?
— Черный плащ с капюшоном, как я описывал вам раньше. А спереди золотые пуговицы. Они сильно блестели под луной.
— И вы не разглядели его лица?
— Нет, сэр, но я разглядел… штуковину, которую сосала ведьма. Черный хер, весь покрытый шипами. Кто еще, окромя самого Сатаны, может иметь что-нибудь этакое?
— Еще вы утверждали, что Рейчел Ховарт была совершенно голой?
— Да, сэр, именно так.
— А что в ту ночь было на вас ?
— Сэр? — Гаррик наморщил лоб.
— Я о вашей одежде, — сказал Мэтью. — В чем были вы сами?
Гаррик задумался.
— Ну, сэр, на мне были… как бы это сказать… Я…
Складки на его лбу стали глубже.
— Это уже никуда не годится, — сказал он наконец. — Не могу вспомнить, хоть убей.
— Быть может, куртка? — подсказал Мэтью. — На улице ведь было холодно.
Гаррик медленно моргнул.
— Куртка, — повторил он. — Я не иначе как был в куртке, но… я не помню, как ее надевал.
— А на ногах? Башмаки или сапоги?
— Башмаки, — сказал он. — Нет, погодите. Мои сапоги. Да, сэр, я вроде как был в сапогах.
— Вы хорошо разглядели лицо Рейчел Ховарт там, за амбаром?
— Ну… не то чтобы лицо, сэр, — признался Гаррик. — Я видел ее сзади. Она стояла на коленях спиной ко мне. Но я видел ее волосы. И кожа у той женщины была темнее обычной. Это была она, знамо дело. — Он беспокойно взглянул на судью и потом снова на секретаря. — Да и больше некому, ведь это участок Дэниела.
Мэтью кивнул, записывая последние слова Гаррика.
— Вы отрыгнули дрянь? — вдруг спросил он.
— Сэр?
Мэтью поднял голову и посмотрел прямо в тусклые глаза Гаррика.
— Удалось вам отрыгнуть? Ведь ради этого вы ночью поднялись с постели и вышли из дома. Так удалось или нет?
Гаррик вновь погрузился в раздумья.
— Я… не помню, чтобы это делал, — сказал он. — Нет, кажись, когда я увидел ту фигуру на кукурузном поле Ховартов, я… должно быть, забыл о своей тошноте.
— Давайте вернемся чуть назад, — предложил Мэтью. — Когда вы тем вечером отошли ко сну?
— Как обычно, где-то в половине девятого.
— Вы с женой легли одновременно?
— Почти что так, сэр.
— Вы чувствовали тошноту, когда ложились?
— Нет, сэр, не думаю. — Он нервно облизал губы. — Прошу прощения за вопрос, но… как это все связано с ведьмой?
Мэтью посмотрел на судью. У того расслабленно отвисла челюсть, но глаза были открыты, и он не выказывал желания вмешаться — если это вообще было возможно — в ход проводимого секретарем допроса. Мэтью вновь повернулся к Гаррику.
— Я пытаюсь разобраться с отдельными несоответствиями, — объяснил он. — Итак, вы легли в постель, не испытывая никаких проблем со здоровьем, а через шесть часов проснулись, почувствовав тошноту?
— Да, сэр.
— Вы поднялись с постели осторожно, чтобы не разбудить жену?
— Именно так, сэр.
— А потом?
— Потом я сразу вышел наружу, чтобы проблеваться, — сказал Гаррик.
— Но разве перед тем вы не задержались, чтобы надеть куртку и сапоги?
— Я… вроде бы… да, сэр, я должен был их надеть, только я этого не помню.
— А сколько золотых пуговиц было на плаще Сатаны? — спросил Мэтью.
— Шесть, — ответил Гаррик.
— Точно шесть? Вы уверены в этом числе?
— Да, сэр. — Он энергично кивнул. — Я видел, как они блестели в лунном свете.
— Значит, была полная луна?
— Сэр?
— Полная луна, — повторил Мэтью. — Это было в полнолуние?
— Должно быть, так. Только я не припоминаю, чтобы смотрел на небо.
— Но даже при ярком лунном свете — который позволил вам увидеть фигуру, идущую без фонаря вдали по полю, — вы не смогли разглядеть лицо Сатаны?
— Так ведь, сэр… у Дьявола на голове был капюшон.
— Допустим, но ведь он был освещен спереди, отчего и сверкали пуговицы на его плаще, не так ли? Если яркий свет сделал эти шесть пуговиц столь заметными, разве нельзя было увидеть хотя бы нижнюю часть его лица?
— Нет, сэр. — Гаррик заерзал на табурете. — Я на лицо его и не взглянул, потому что все время смотрел на… большущий хер, который сосала ведьма.
— Покрытый шипами, как вы уже нам говорили?
— Да, сэр, шипастый такой.
— Сатана с вами разговаривал, верно? Он назвал вас по имени, так?
Гаррик кивнул.
— И вы не взглянули на его лицо, даже когда он к вам обратился?
— Наверно, взглянул. Но… под капюшоном не было ничего, кроме тьмы.
— А Рейчел Ховарт поворачивала лицо к вам?
— Нет, сэр, ни разу.
Мэтью сделал паузу, чтобы отложить перо и помассировать руку. Он еще раз взглянул на Вудворда — тот был все так же неподвижен, однако глаза оставались открытыми, а дыхание было ровным, хотя и тяжелым.
— Мистер Гаррик! — внезапно заговорила Рейчел, подойдя к решетке. — Скажите, что плохого я вам сделала, чтобы вы возвели на меня такой поклеп?
— Это не поклеп! — Гаррик защитным жестом прижал к груди Библию. — Сама ведь знаешь, что я видел, как ты обслуживала своего господина!
— Я никогда не была за тем амбаром, занимаясь таким непотребством! И таких существ я никогда не встречала! Если вы и не лжете сознательно, значит это ваши больные фантазии, которые вы спутали с реальностью!
Вудворд громко хлопнул ладонью по столу, призывая к порядку, и Мэтью тотчас среагировал.
— Прошу тишины! — сказал он. — Мадам Ховарт, от имени мирового судьи предупреждаю, что в ваших же интересах не прерывать показания свидетеля.
— В ее  интересах?! — изумился Гаррик. — Неужто вы держите сторону ведьмы?
— Ничего подобного, мистер Гаррик. Я лишь напомнил миссис Ховарт о вашем праве давать показания без постороннего вмешательства.
Мэтью уже тянулся к перу, когда на пороге возник Николас Пейн с корзинкой в руке.
— Простите за вторжение, но я принес ваш чай.
Пейн проследовал в камеру, поставил корзинку на стол перед Вудвордом и открыл ее, продемонстрировав простой глиняный чайник и одну чашку:
— С наилучшими пожеланиями от миссис Зеборы Кроуфорд.
— Спасибо, — прошептал Вудворд.
— Вам еще что-нибудь нужно?
Вудворд подумал над этим, похлопывая ладонью по столу.
— Куклы, — сказал он.
— Куклы? Хотите на них взглянуть?
Вудворд кивнул:
— Да, прямо сейчас.
— Куклы у меня дома. Доставлю их немедленно.
Пейн мельком взглянул на Рейчел и быстро удалился.
Мэтью снова взял перо и положил перед собой чистый лист бумаги.
— Могу я продолжать, сэр? — обратился он к Вудворду.
Тот, наливая в чашку темный чай, кивнул.
— Мистер Гаррик, — сказал Мэтью, — можете не спешить с ответом на мой следующий вопрос. Хорошенько вспомните шесть золотых пуговиц Сатаны и скажите, как они располагались на его плаще: в одну линию или по три с каждой стороны?
Громко брякнула глиняная посуда. Мэтью посмотрел влево и увидел, что Вудворд пролил свой чай. Судья смотрел на своего секретаря так, словно тот помутился рассудком.
— Этот вопрос имеет отношение к делу, сэр, — заверил его Мэтью. — И я считаю, что он заслуживает ответа.
— Глупости, — прошептал Вудворд, каменея серым лицом.
— Не могли бы вы подождать с реакцией до получения ответа, сэр?
— А к чему вообще такие вопросы? — поинтересовался Гаррик, заметно раздражаясь. — Я-то думал, меня позвали сюда рассказать вам о ведьме, а не о пуговицах!
— Вас позвали сюда рассказать нам все, что поможет судье вынести взвешенное решение, — парировал Мэтью. — Не забывайте, сэр, что вы поклялись на Библии говорить только правду, и ничего, кроме правды. Не забывайте, что сам Господь слушает ваш ответ. — Он помолчал несколько секунд, дабы Гаррик проникся важностью этой фразы. — Итак: шесть пуговиц были расположены в одну линию или по три с каждой стороны?
— Они были… — начал Гаррик и вдруг запнулся. Высунул кончик языка и в который раз облизнул губы. Его пальцы крепче сжали Библию, так что побелели костяшки. — Они были…
И опять ему не удалось закончить фразу. На его исказившемся лице легко читалось смятение. Он сделал долгий вдох, готовясь определиться.
— Шесть золотых пуговиц, — произнес он. — На черном плаще. Я их видел. Они сияли в лунном свете.
— Да, сэр, — сказал Мэтью. — Но как именно они располагались на плаще?
Гаррик нахмурился; его губы шевелились, но с них не слетало ни звука. Правая рука начала выводить круги на обложке Библии. Он устремил затуманенный взор в пространство; жилка на виске пульсировала все сильнее. Мэтью заметил, что Вудворд слегка наклонился вперед, а его лицо теперь выражало заинтересованность.
— Во всем городе было тихо, — почти до шепота понизил голос Гаррик. На его лбу заблестела испарина. — Тишина. Весь мир как будто боялся вздохнуть.
Мэтью записал каждое слово, произнесенное свидетелем, макнул перо в чернила и приготовился продолжать.
— Это же очень простой вопрос, сэр. Неужели у вас нет на него ответа?
Гаррик закрыл и открыл глаза; челюсть его отвисла.
— Сэр, — напомнил ему Мэтью, — мы ждем.
— Шесть золотых пуговиц были… они… — Гаррик вновь уставился в пространство, потом встряхнул головой. — Я не знаю.
— Пуговицы привлекли ваше внимание и были отчетливо видны при лунном свете, верно?
— Верно.
— Однако вы не можете вспомнить, как именно они располагались на плаще?
— Нет, — глухим голосом молвил Гаррик. — Я… вижу их в своей голове. Помню их блеск под луной… Но я не знаю, в один или в два ряда они были.
— Ну ладно. Расскажите, что случилось после того, как Сатана назвал вас по имени.
— Да, сэр. — Гаррик снял руку со Священного Писания и вытер свой потный лоб. — Он… спросил, нравится ли мне то, что я вижу. Я не хотел отвечать, но он заставил меня сказать «да». Он меня заставил . Потом он засмеялся, а я сгорал от стыда. И тут он меня отпустил. Я побежал домой и залез в постель рядом с Беккой. А на другое утро пошел к мистеру Пейну и все ему рассказал.
— Вспоминая о том, как Сатана вас отпустил, вы подразумеваете, что он удерживал вас колдовскими чарами?
— Да, сэр, думаю, что так. Я бы сразу оттуда удрал, но не мог и с места сдвинуться.
— Он отпустил вас каким-то словом или жестом?
И вновь Гаррик нахмурился, собираясь с мыслями.
— Точно сказать не могу. Знаю только, что он меня вдруг отпустил.
— А ваша жена по-прежнему спала, когда вы вернулись в постель?
— Да, сэр, она спала. Так ни разу и не проснулась за все это время. Я покрепче зажмурил глаза, и следующее, что я услышал, был крик петуха. Уже наступило утро.
Мэтью прищурился:
— То есть после всего пережитого вы сумели крепко заснуть?
— Даже не знаю, как это случилось. Потом закричал петух, и я проснулся.
Мэтью быстро взглянул на судью, прежде чем задать следующий вопрос:
— Мистер Гаррик, а возможно ли — я говорю лишь о предположении, — что вы не пробуждались вовсе.
— Не понимаю, о чем вы, сэр.
— Я спрашиваю: а не могло ли то, что вы посчитали явью, оказаться всего лишь сном? Допускаете ли вы такую возможность?
— Нет, сэр! — Гаррик снова прижал к себе Библию. — Все это было на самом деле! Я проснулся оттого, что меня мутило, решил проблеваться и вышел наружу! Я видел Дьявола и ведьму за тем амбаром так же ясно, как вижу вас сейчас! Готов поклясться в этом перед Всемогущим Богом!
— В такой клятве нет нужды, — спокойно сказал Мэтью. — Вы сейчас держите в руках Библию, на которой ранее поклялись говорить только правду. Вы ведь богобоязненный человек, не так ли?
— Да, сэр, так и есть. Если бы я вам солгал, то сразу же пал бы, сраженный Господней карой!
— Не сомневаюсь в вашей искренности. У меня остался только один вопрос, а потом — с позволения судьи, конечно, — вы будете свободны. Вопрос такой: сколько всего пуговиц на куртке, которую вы носили той ночью?
— Сэр? — Гаррик чуть повернул голову, подставляя одно ухо, как будто не поверил услышанному.
— Вы производите впечатление очень наблюдательного человека. Можете вы сказать, сколько всего пуговиц на той куртке, в которой вы вышли из дома, чтобы очистить желудок?
— Ну… я уже сказал, что не помню, как одевался.
— Однако вы должны помнить число пуговиц на своей одежде. Полагаю, вы часто пользуетесь ею в холодную погоду. Так сколько? Четыре? Пять? Может, шесть?
— Пять, — ответил Гаррик. — Хотя нет. Недавно одна пуговица оторвалась. Стало быть, четыре.
— Благодарю вас, — сказал Мэтью, откладывая в сторону перо. — Ваша честь, я предлагаю отпустить мистера Гаррика домой.
— Ты в этом уверен? — Даже сквозь хрипы в голосе Вудворда пробились саркастические нотки.
— Я уверен, что мистер Гаррик рассказал нам правду — какой она ему представляется. Думаю, больше нет необходимости удерживать его здесь.
Вудворд сделал глоток из чашки и поставил ее на стол.
— Всего вам доброго, — сказал он фермеру. — Суд благодарен вам за содействие.
— Значит, я могу идти? — Гаррик встал и неохотно расстался с Библией, положив ее на стол перед судьей. — Если позволите сказать, сэр… Надеюсь, я помог отправить эту ведьму на костер. Преподобный Гроув был добродетельным человеком, и Дэниел тоже был христианином, насколько я знаю. Но когда Сатана пробирается в город, за ним следуют только горе и слезы.
— Мистер Гаррик, — задержал его Мэтью уже на пути к выходу, — как по-вашему, кто из них совершил те убийства: Рейчел Ховарт или Сатана?
— Думаю, Сатана самолично. Я видел тело Гроува в церкви, и я видел Дэниела лежащим в поле. Чтобы вот так разрывать глотки… Нет, женщине это не под силу.
— А сами вы, будучи богобоязненным человеком, верите, что Сатана может преспокойно войти в церковь и убить служителя Божьего?
— Никогда об этом не задумывался. Но все же это случилось, не так ли?
— Благодарю вас, — сказал Мэтью. — Можете идти.
Как только Гаррик покинул тюрьму, Рейчел Ховарт сказала:
— Теперь-то вы, надеюсь, понимаете? Ему все это просто приснилось!
— Такое весьма возможно. — Мэтью посмотрел на судью, который скреб пальцами свой небритый подбородок. — Вы согласны, сэр?
Вудворд не спешил с ответом. Ему показалось, что Мэтью проявляет излишнее рвение в своих попытках дискредитировать показания Гаррика. Ума юнцу не занимать, это факт; однако Вудворд не мог припомнить, чтобы прежде Мэтью был столь дотошен и придирчив. Конечно, ему никогда прежде не доводилось допрашивать свидетеля самостоятельно, а теперь представился шанс в полной мере проявить свои способности, но все же… было что-то немного пугающее в этом его стремлении разрушить показания, данные Гарриком под присягой на Библии.
И Вудворд про себя решил, что подобная ретивость подчиненного нуждается в пристальном внимании. А вслух, отхлебнув из чашки, сказал:
— Это судебное заседание еще не окончено. Давайте пока воздержимся от личных мнений.
— Мне кажется, сэр, — не унимался Мэтью, — что свидетельство мистера Гаррика имеет все признаки сновидения. Некоторые вещи он вспоминает отчетливо, тогда как другие — которые он просто не мог бы упустить из виду — будто изгладились из его памяти.
— Хотя мой голос слаб, — сказал Вудворд, — мой слух еще в порядке. Я слышал все то же, что и ты.
— Разумеется, сэр. — Мэтью предпочел на время оставить эту тему. — Извините мою несдержанность.
— Извинения приняты. А теперь помолчи.
Мэтью воспользовался паузой, чтобы очистить перо. Вудворд налил себе еще чашку, а Рейчел тем временем расхаживала взад-вперед по своей камере.
Вернулся Николас Пейн со свертком белой ткани. Рейчел сразу прекратила ходьбу и приблизилась к решетке, чтобы оттуда наблюдать за происходящим. Пейн положил сверток на стол судьи и начал его раскрывать.
— Погодите минуту, — сказал Мэтью. — В таком виде их и нашли?
— Да, завернутыми в эту же ткань.
— Не перевязанными?
— Все было точь-в-точь как сейчас. А вот и куклы в том же самом виде.
Говоря это, Пейн развернул ткань, и их взорам предстали четыре фигурки, сделанные из соломы, прутиков и, видимо, красной глины. Формой они напоминали людей, но без намека на индивидуальные черты — глина на месте лиц была гладкой, без каких-либо отметин. Однако у двух кукол в местах, предполагающих человеческое горло, прутики были обмотаны узкими черными лентами. При дальнейшем рассмотрении Вудворд обнаружил на этих прутиках-горлах глубокие надрезы.
— Полагаю, эти две куклы обозначают преподобного Гроува и Дэниела Ховарта, — сказал Пейн. — Другие две могут быть жертвами колдовских чар или же теми, кого намечалось убить, однако мы успели схватить ведьму раньше.
Рейчел издала короткий негодующий возглас, но ей хватило ума сдержаться.
— Можете все отрицать, — повернулся к ней Пейн, — да только я лично нашел их под половицами у вас на кухне, мадам! Под теми же половицами, по которым ходил ваш муж! Почему вы его убили? Не потому ли, что он застал вас за наведением порчи? Или за ублажением вашего повелителя?
— Если их нашли в моем доме, значит их спрятал там кто-то другой! — запальчиво возразила Рейчел. — Может, вы сами это и сделали! Может, это вы убили моего мужа!
— С какой стати? Он не имел ничего, что я хотел бы заполучить.
— Нет, имел! — сказала она. — У него была я.
Лицо Пейна застыло вместе с остатками насмешливой улыбки.
— Мне известна причина, по которой вы могли бы смастерить этих кукол и подкинуть их в мой дом, — продолжила Рейчел, прижав лицо к железным прутьям и сверкая глазами. — Думаете, я не помню, как вы на меня смотрели, когда думали, что Дэниел этого не видит? Думаете, я не чувствовала, как вы пожираете меня глазами? Так знайте же, что Дэниел был в курсе этого! Меньше чем за неделю до его убийства он посоветовал мне остерегаться вас, потому что у вас взгляд голодного хищника и вам нельзя доверять! Дэниел мог быть слишком замкнутым и молчаливым, но в людях он разбирался очень даже неплохо!
— Да уж, великий знаток, — заметил Пейн. — Потому-то и взял в жены ведьму.
— Повернитесь к судье, — призвала его Рейчел, — и расскажите о вашей связи с Лукрецией Воган! Об этом знает весь Фаунт-Ройал, кроме мистера Вогана, да и он в глубине души знает, но эта трусливая мышь не рискнет и пискнуть! Расскажите судье про вашу интрижку с Блессед Пирсон и амуры с Мэри Саммерс! Ну же, посмотрите ему в лицо и сознайтесь во всем, как настоящий мужчина, каковым вы хотите себя показать!
Пейн не взглянул на судью. Вместо этого он продолжал смотреть на Рейчел Ховарт и даже усмехнулся, хотя Мэтью этот смешок показался каким-то вымученным.
— Ты не только зловредная ведьма, но вдобавок полоумная выдумщица!
— Тогда скажите нам, почему такой красивый и сильный мужчина избегает брака? Не потому ли, что вы привыкли пользоваться тем, что принадлежит другим мужчинам?
— Теперь я точно вижу, что у тебя мозги набекрень! Я никогда не женился только потому, что провел жизнь в постоянных странствиях! И еще я высоко ценю свободу, а мужчина становится несвободным, обзаведясь женой!
— Стало быть, не имея своей жены, вы считаете себя вправе превращать чужих жен в шлюх! Мэри Саммерс была достойной женщиной до того, как вы ее совратили, — и где она теперь? После того, как вы убили ее мужа на той дуэли, она зачахла от горя в течение месяца!
— Та дуэль, — ответил он холодно, — была делом чести. Квентин Саммерс дал мне пощечину в таверне и назвал меня карточным шулером. Мне ничего не оставалось, как бросить ему вызов.
— Он знал, что вы завели шашни с его женой, но не мог поймать вас с поличным! И он был простым фермером, а не дуэлянтом!
— Фермер или нет, он получил право стрелять первым. И он упустил свой шанс. А я, если помните, только ранил его в плечо.
— Пулевое ранение в здешнем климате — это смертный приговор! Просто он умирал дольше, чем если бы вы сразу прострелили ему сердце!
— Насколько понимаю, я нахожусь здесь лишь потому, что меня попросили принести этих кукол. — Пейн перевел взгляд на судью. — Что я и сделал. Вы хотите оставить их у себя, сэр?
Если бы голос Вудворда не был ослаблен болезнью, судья все равно лишился бы его от изумления после столь бурной сцены. Ему нужно было время, чтобы все это переварить, но одна деталь уже успела четко запечатлеться в его сознании.
Он вспомнил слова доктора Шилдса о Пейне: «Он женился еще совсем молодым. Его супруга скончалась от какой-то болезни, вызывавшей у нее частые припадки». Но почему тогда Пейн утверждает, что никогда не был женат?
— Ваша честь, вы намерены оставить этих кукол у себя? — повторил Пейн.
— А! Уф… да-да, оставьте, — наконец ответил Вудворд своим мучительным шепотом. — Они будут приобщены к делу в качестве улик.
— Как пожелаете. — Пейн бросил на Рейчел взгляд, который, будь он пушечным ядром, прошил бы навылет корпус фрегата. — Я бы на вашем месте поостерегся этой ведьмы и ее ядовитого языка, сэр! Она питает против меня такую злобу, что даже странно, почему я не стал одной из ее жертв!
— А вы посмотрите в глаза судье и попробуйте заявить, что все сказанное мной — неправда! — почти прокричала Рейчел.
Вудворд был уже сыт по горло этим препирательством. Не имея под рукой более подходящего предмета, он схватил Библию и сильно хлопнул ею по столешнице.
— Тишина! — произнес он со всей доступной ему громкостью и был тотчас вознагражден столь резкой болью, что на глаза навернулись слезы.
— Миссис Ховарт, — сказал Мэтью, — сейчас вам лучше хранить молчание.
Пейн добавил:
— А мне сейчас лучше позаботиться о столбе и хворосте для костра!
Это язвительное замечание — сразу после жаркой перебранки — покоробило Мэтью. В его голосе появились жесткие нотки.
— Мистер Пейн, мне хотелось бы знать, является ли правдой то, что сказала о вас миссис Ховарт.
— Вам хотелось бы, вот как? — Пейн упер руки в боки. — А не выходите ли вы за рамки своих полномочий, господин писарь?
— Могу я говорить от вашего имени, сэр? — обратился Мэтью к Вудворду, и судья без колебаний утвердительно кивнул. — Ну вот, мистер Пейн. Теперь рамки моих полномочий обозначены более четко. Так что извольте ответить: являются ее слова правдой или нет?
— Не думал, что сегодня буду выступать свидетелем в суде. Иначе надел бы костюм поприличнее.
— Вы тянете с ответом, — сказал Мэтью, — и тем самым затягиваете судебный процесс. Может, предложить вам сесть и привести вас к присяге на Библии?
— Вы можете это предложить, но вряд ли сможете меня заставить.
— Да, тут вы правы. Я тоже не дуэлянт.
Лицо Пейна налилось кровью.
— Послушайте! Я не хотел драться с тем человеком и оставил бы оскорбление без последствий, не будь оно прилюдным! Но он сделал это на глазах у всех, в таверне Ван Ганди! Что мне оставалось, как не вызвать его на поединок? Выбор оружия был за ним, и этот глупец выбрал пистолеты вместо клинков! Так бы я слегка его поцарапал, и на этом дуэль закончилась бы. — Он покачал головой с видом, намекающим на сожаление. — Но нет же, Саммерс хотел драться насмерть. И вот, его пистолет дал осечку, и пуля просто выкатилась из ствола! Однако свою попытку он сделал, и настал мой черед. Я целился в мякоть плеча и попал удачно. Откуда мне было знать, что у него кровь плохо запекается?
— Вы могли бы выстрелить в землю, — сказал Мэтью. — Это ведь допустимо, когда при первом выстреле случается осечка?
— Только не по моим правилам, — холодно прозвучало в ответ. — Если человек направляет на меня оружие, будь то пистолет или клинок, он должен за это поплатиться. Меня уже протыкали меж ребер и всаживали пулю в ногу, так что я не питаю сострадания к тем, кто пытается причинить мне вред! Пусть даже это простой фермер!
— Вы получили эти раны во время службы на море? — спросил Мэтью.
— От клинка — да. А выстрел… это было позднее. — Он с пробудившимся интересом посмотрел на секретаря. — Что вам известно о моей морской службе?
— Только то, что вы плавали на бригантине. Так мне сказал мистер Бидвелл. Бригантина — это быстроходное судно? Говорят, они особенно по нраву пиратам, верно?
— Верно. А также они по нраву охотникам за пиратами на службе у торговых компаний.
— Это и было вашей профессией?
— Вряд ли это можно назвать профессией. Я был шестнадцатилетним парнем с горячей головой и желанием драться. Прослужил год и четыре месяца на корабле береговой охраны, пока меня не продырявила рапира чернофлажника. На этом и закончились мои морские приключения.
— А, — тихо произнес Мэтью, — понимаю.
— Что? Так вы сочли меня бывшим пиратом?
— Просто меня это заинтересовало.
Теперь, когда эта тема была поднята, Мэтью не мог не прояснить еще один вопрос.
— Могу я спросить… кто научил вас скручивать табачные листья на испанский манер?
— Испанец, естественно, — сказал Пейн. — Он был пленником у нас на борту. Совершенно беззубый и притом заядлый курильщик этих самых сигар. Думаю, он и на виселицу отправился с одной из них во рту.
— А, — повторил Мэтью. Все его подозрения насчет испанского шпиона разлетались вдребезги, как расколотое зеркало, и он чувствовал себя полным идиотом.
— Ладно, признаюсь! — Пейн поднял руки. — Да, я делал то, в чем меня обвиняет ведьма, но в этом не только моя вина! Лукреция Воган преследовала меня, как волчица добычу. Готова была наброситься прямо посреди улицы! Как серник загорается от трения, так и я дал ей лишь одну жаркую вспышку, не более того. Вы же знаете, как это бывает.
— Э-э… — Мэтью вдруг начал сосредоточенно изучать кончик своего пера. — Ну да… такое случается.
— Возможно — я сказал: возможно, — мой взгляд порой блуждает по сторонам. И в какую-то минуту я ощутил влечение к этой ведьме. Разумеется, до того , как она стала ведьмой. Вы же не станете отрицать, что она лакомая штучка. Разве нет?
— Мое мнение в данном случае не имеет значения. — Кровь так мощно прилила к щекам Мэтью, что даже заболело лицо.
— Вам придется это признать. Иначе надо быть просто слепым. Что ж, я вполне мог разок-другой бросить взгляд в ее направлении, но я к ней ни разу даже пальцем не прикоснулся. Я уважал ее мужа.
— Сильно сомневаюсь, что вы хоть кого-нибудь уважали! — резко заметила Рейчел.
Пейн уже был готов возобновить перепалку, но взял себя в руки. Несколько секунд он молча смотрел в землю, а потом произнес чуть ли не с печалью в голосе:
— Вы недостаточно хорошо меня знаете, мадам, хотя и считаете себя очень проницательной. Я вовсе не грубое животное, каким вы меня изобразили. Но я привык относиться с уважением лишь к тем, кто сам себя уважает. Что же до остальных, то я не считаю зазорным брать у них все, что они сами же предлагают. Не знаю, к добру это или к худу, но таков уж я есть. — Он взглянул на судью и задрал подбородок. — Я не подбрасывал этих кукол в дом ведьмы. Я нашел их, руководствуясь сном, который пересказала мне Кара Грюнвальд. Ее посетило видение, — на мой взгляд, ниспосланное Господом, — в котором сияющая фигура сообщила о чем-то важном, спрятанном под полом на кухне Рейчел Ховарт. Отправляясь туда, мы еще не знали, что именно надо искать. А потом нашли этих кукол под незакрепленной половицей.
— Как долго к тому времени мадам Ховарт уже пребывала в заключении? — спросил Мэтью.
— Думаю, недели две, не больше.
— Надо полагать, все это время ее дом не находился под охраной или наблюдением?
— Нет. А зачем это нужно?
— Незачем, разумеется. Но две недели — это более чем достаточный срок, за который кто угодно может смастерить этих кукол и спрятать их под полом, вам так не кажется?
Пейн удивил Мэтью вспышкой резкого смеха.
— Вы наверняка шутите!
— Две недели, — повторил Мэтью. — Пустой, неохраняемый дом. Куклы сделаны из подручных материалов. Спрятать их там мог любой.
— Вы, часом, не рехнулись, господин писарь? Никто не прятал там кукол, кроме самой ведьмы! Не забывайте, что у миссис Грюнвальд было видение Божье, подсказавшее нам, где следует искать!
— Я ничего не знаю о Божьих видениях. Я знаю только, что на протяжении двух недель дом оставался пустым, так что туда мог зайти кто угодно.
— Никто и не хотел туда заходить, — возразил Пейн. — Я и мои спутники поступили так лишь потому, что нам надо было провести обыск. А как только с этим было покончено, мы сразу же убрались оттуда!
— Кто обнаружил ту самую половицу? Вы или кто-то другой?
— Это сделал я и, если хотите, готов поклясться на Библии, что перед тем ноги моей не было в доме ведьмы с того самого утра, как мы ее оттуда вывели!
Мэтью посмотрел на судью. Тот ответил строгим взглядом и покачал головой. Мэтью понял, что данная дорожка уперлась в тупик. Он поверил Пейну. И впрямь, с чего бы ему делать кукол и подсовывать их в дом? Может, Кару Грюнвальд действительно посетило видение Божье? Но, исходя из этого, он неминуемо пришел бы к заключению, что Рейчел действительно практиковала колдовские обряды. Он тяжело вздохнул и промолвил:
— Вам нет необходимости клясться на Библии, сэр. Благодарю вас за откровенность в этом вопросе. Полагаю, вы можете идти, если судья не решит иначе.
— Ступайте, — сказал Вудворд.
Однако Пейн не спешил удалиться.
— Вы действительно думаете, — обратился он к Мэтью, — что преподобного Гроува и Дэниела Ховарта мог убить кто-то другой, а не эта женщина? Если так, вам лучше озаботиться тем, что ведьма может в эту самую минуту околдовывать ваш разум! Именно она совершила эти убийства, и она же творила все гнусности, о которых говорят свидетели. Ее конечной целью является уничтожение этого города, в чем она почти преуспела — и еще может добиться своего, если не обратить ее в пепел! Кому еще это может быть нужно?
На этот вопрос у Мэтью ответа не нашлось.
— До свидания, сэр, — сказал Пейн судье, после чего развернулся и вышел.
Вудворд из-под полуприкрытых век наблюдал за уходом капитана ополчения. Ему вспомнилось еще кое-что, сказанное доктором Шилдсом о покойной супруге Пейна: «Это было давно, и я не думаю, что Пейн захочет обсуждать эту тему. Точнее, я знаю наверняка, что он этого не захочет». Неужели это переживание было настолько тяжелым, что Пейн решил скрыть от жителей Фаунт-Ройала сам факт своего давнего брака? Но если так, почему он тогда доверился доктору Шилдсу? Пустяк, разумеется… но все же хотелось бы знать.
А у Мэтью на уме тем временем уже было скорое появление последней свидетельницы, девочки по имени Вайолет Адамс. Он очистил перо и приготовил новый лист бумаги. Рейчел вернулась на свою скамью и села, опустив голову. Вудворд еще раз внимательно осмотрел одну из кукол, помеченных черной ленточкой, после чего закрыл глаза и воспользовался возможностью передохнуть.
Чуть погодя дверь отворилась: прибыла Вайолет Адамс.

Глава восемнадцатая

Первым в помещение вошел Эдвард Уинстон, за которым следовал сухощавый русоволосый мужчина лет тридцати в темно-зеленом костюме и коричневых чулках. Близко к нему — по сути, у него под мышкой — держалась худенькая девочка одиннадцати-двенадцати лет. Ее светло-каштановые волосы были зачесаны со лба назад и придавлены жестким белым чепчиком. Помимо этого чепчика, наряд ее составляли дымчато-серый балахон от горла до щиколоток и крепкие черные ботинки, недавно до блеска начищенные. Правой рукой она цеплялась за руку отца, а в левой держала потрепанную Библию. Ее голубые глаза, довольно широко посаженные на вытянутом изжелта-бледном лице, были испуганно распахнуты.
— Ваша честь, это Вайолет Адамс и ее отец, Мартин, — приблизившись, объявил Уинстон.
Девочка замешкалась на пороге камеры, но после тихого понукания отца очень неохотно вошла внутрь.
— Здравствуй, — прошептал Вудворд, обращаясь к девочке.
Его сиплый голос, похоже, испугал ее еще сильнее, так что она попятилась и могла бы дать деру, не обхвати ее рукой Мартин Адамс.
— Мне трудно говорить, — пояснил Вудворд. — Поэтому за меня будет вести допрос мой секретарь.
— Скажите ей, чтобы не пялилась на нас! — сказал Адамс; при этом его костистое лицо покрылось испариной. — Она прямо сейчас наводит на нас порчу!
Мэтью заметил, что Рейчел в самом деле очень пристально смотрит на вошедших.
— Мадам, дабы все сохраняли спокойствие, не могли бы вы воздержаться от созерцания отца и его дочери?
Она опустила глаза.
— Этого мало! — возразил Адамс. — Разве нельзя убрать ее в другое место, подальше отсюда?
— К сожалению, сэр, это невозможно.
— Тогда пусть она отвернется! Пускай сидит к нам спиной!
В поисках поддержки Мэтью взглянул на судью, но тот лишь пожал плечами.
— Мы здесь не останемся, если она не отвернется! — заявил Адамс. — Я и без того не хотел приводить сюда Вайолет!
— Мартин, прошу! — Уинстон поднял руку, призывая его к молчанию. — Очень важно, чтобы Вайолет сообщила судье то, что ей известно.
Вайолет внезапно вздрогнула всем телом, а ее глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит: все оттого, что Рейчел поднялась на ноги. Потом она немного отодвинула скамью от стены и вновь села, теперь уже спиной к ним.
— Ну вот, — с большим облегчением произнес Мэтью. — Это вас устроит?
Адамс пожевал нижнюю губу.
— Покамест сгодится, — решил он. — Но если она снова на нас глянет, я сразу уведу дочку отсюдова.
— Хорошо. — Мэтью расправил на столе перед собой чистый лист бумаги. — Мистер Уинстон, вы можете быть свободны.
После ухода Уинстона отец и дочь занервничали еще сильнее; теперь уже они оба казались готовыми пуститься наутек при первой возможности.
— Вайолет, не могла бы ты присесть? — Мэтью указал на табурет, но девочка сразу же отрицательно замотала головой. — Мы должны привести тебя к присяге на Библии.
— А это еще зачем? — взвился Адамс, голос которого все сильнее раздражал Мэтью. — Вайолет не врет. Она не соврала ни разу в жизни!
— Это судебная формальность, сэр. Вы можете воспользоваться собственным Священным Писанием, если пожелаете.
После некоторых колебаний мужчина согласился, и Мэтью привел к присяге его дочь, которая издала лишь слабый звук в знак согласия говорить правду и только правду перед лицом Господа.
— Вот и славно, — сказал Мэтью, когда с этим препятствием разобрались. — Что вы можете сказать по существу данного дела?
— Она расскажет о том, что случилось почти три недели назад, — прозвучал в ответ все тот же раздражающий голос. — После полудня. Вайолет задержалась в школе и потому возвращалась домой одна.
— Из школы? Вы хотите сказать, что она ученица ?
Мэтью никогда не слышал о девочках, посещающих школу.
— Была ученицей. Лично мне это не по нутру. Чтение годится только для балбесов, которым не на что больше тратить время.
Теперь Мэтью окончательно утвердился во мнении об этом жалком типе. Секретарь всмотрелся в лицо Вайолет. Не то чтобы миловидная, но и не дурнушка. Обыкновенная девочка, не примечательная ничем, разве что очень широко расставленными глазами да легким подергиванием верхней губы, которое становилось более заметным, когда она готовилась что-то сказать. При этом держалась она неплохо и, видимо, была не робкого десятка — Мэтью знал, что не всякий набрался бы смелости даже просто войти в эту тюрьму.
— Меня зовут Мэтью, — начал он. — Могу я называть тебя Вайолет?
Девочка вопросительно взглянула на отца.
— Это можно, — согласился тот.
— Вайолет, для суда важно, чтобы на мои вопросы отвечала ты сама, а не твой отец. Ладно?
— Она ответит, — сказал Адамс.
Мэтью обмакнул перо в чернильницу — не потому, что чернила на нем высохли, а чтобы слегка потянуть время и собраться с мыслями. Потом заговорил вновь, для начала подбодрив Вайолет улыбкой.
— У тебя красивый чепчик. Его сшила твоя мама?
— Каким боком это касается ведьмы? — вмешался Адамс. — Она здесь, чтобы рассказать свою историю, а не трепаться о чепчиках!
Мэтью сейчас пришелся бы кстати добрый глоток рома. Он взглянул на судью, который поднес ладонь ко рту, пряча улыбку пополам с гримасой боли.
— Ладно, — сказал Мэтью, — расскажи свою историю, Вайолет.
Девчонка скользнула взглядом по Рейчел и удостоверилась, что обвиняемая все так же сидит лицом к стене. Затем Вайолет опустила голову (рука отца по-прежнему лежала на ее плече) и произнесла тихим, испуганным голосом:
— Я видела Дьявола и еще маленького черта. Они там сидели. Дьявол сказал мне, что ведьма должна быть отпущена. Сказал, если ее оставят в тюрьме, за это поплатится весь Фаунт-Ройал.
Она вновь метнула взгляд в сторону Рейчел, проверяя, не среагирует ли та каким-нибудь движением или словом, но реакции не было.
Мэтью негромко спросил:
— Ты можешь уточнить, где это произошло?
И разумеется, опять вмешался Адамс:
— Это было в доме Гамильтонов. Там, где они жили, покуда не убрались из города. На улице Усердия, через три дома от нас.
— Понятно. Надо полагать, Гамильтоны уехали до того случая с Вайолет?
— Они уехали сразу после убийства Дэна. Эбби Гамильтон знала, что это дело рук ведьмы. Она говорила моей Констанс, что женщина, темная обличием, наверняка темна и в душе.
— Гм… — промолвил Мэтью, не найдя ответа получше. — Вайолет, а как ты очутилась в том доме?
Девочка молчала, и тогда отец подтолкнул ее локтем:
— Ну же, детка, скажи ему, раз так надо.
Вайолет начала чуть слышно, глядя в пол:
— Я… шла домой. Из школы. Проходила мимо дома Гамильтонов… и… вдруг услышала голос.
Она вновь замолкла, и Мэтью уже собрался ее поторопить, но тут она продолжила.
— Кто-то меня позвал. Сказал… «Вайолет, иди сюда». Тихонько так: «Вайолет, иди сюда». Я гляжу… а дверь открыта.
— Дверь в доме Гамильтонов? — уточнил Мэтью.
— Да, сэр. Я знала, что дом пустой. Но тут снова это слышу: «Вайолет, иди сюда».
— Ты раньше бывала в том доме?
— Нет, сэр.
Мэтью вновь обмакнул перо.
— Продолжай.
— Ну, я и вошла, — продолжила Вайолет. — А в доме ни звука. Так тихо… что слышно, как я дышу, и больше ничего. Я уже повернулась, чтобы удрать… но тут… слышу: «Вайолет, взгляни на меня». Поначалу… там было темно… и ничего не видно. Потом зажглась свеча, и тогда я их увидела в этой комнате.
Голова девочки оставалась склоненной, но Мэтью и Вудворд все же заметили, как исказилось ее лицо при этом воспоминании. Она задрожала, и отец успокаивающе потрепал ее по плечу.
— И тогда я их увидела, — повторила она. — Дьявол сидел в кресле… а чертик — у него на колене. Чертик… держал свечу… смотрел на меня и ухмылялся.
Она тихонько всхлипнула и замолкла.
— Я понимаю, как это трудно, — сказал ей Мэтью, максимально смягчая тон, — однако ты должна рассказать все. Продолжай, пожалуйста.
— Да, сэр, — ответила она, но потом еще долгое время не издавала ни звука.
Судя по всему, даже рассказ о случившемся был для нее тяжким испытанием. Наконец она сделала глубокий вдох и продолжила:
— Дьявол сказал: «Передай им, чтобы освободили мою Рейчел». И еще он сказал: «Пускай выпустят ее из тюрьмы, иначе Фаунт-Ройал будет проклят». После того он спросил… смогу ли я в точности запомнить его слова. Я кивнула. Потом чертик задул свечу, и опять стало темно. И я побежала домой. — Она подняла потрясенный взгляд на Мэтью, в ее глазах стояли слезы. — Теперь вы меня отпустите?
— Чуть погодя, — сказал он, чувствуя, как учащается сердцебиение. — Я должен задать тебе еще несколько вопросов и прошу хорошенько подумать перед ответом, чтобы убедиться…
— Она ответит на все вопросы, — прервал его Адамс. — Она правдивая девочка.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Мэтью. — Вайолет, ты можешь сказать, как выглядел Дьявол?
— Да, сэр. У него был черный плащ… и капюшон на голове, потому лица я не разглядела. Помню… на его плаще… были золотые пуговицы. Они блестели при свете свечи.
— Золотые пуговицы. — Во рту Мэтью пересохло; язык стал как будто чугунным. — А ты можешь уточнить… сколько их было?
— Да, сэр, — ответила она. — Шесть.
— К чему здесь этот дурацкий вопрос? — возмутился Адамс. — Шесть пуговиц или шестьдесят, какая разница?
Мэтью проигнорировал его реплику. Он пристально смотрел на девочку:
— Вайолет, пожалуйста, вспомни и скажи мне: как располагались пуговицы на плаще? Все шесть в один ряд сверху вниз или по три с каждой стороны?
— Тьфу ты, пропасть! — Родитель с отвращением скривился. — Она видела самого Дьявола, а вы тут спрашиваете про какие-то пуговицы?!
— Я могу ответить, папа, — сказала Вайолет. — Они все были в один ряд. Я видела, как они блестят.
— В один ряд сверху вниз? — переспросил Мэтью. — Ты полностью в этом уверена?
— Да, сэр, полностью.
До этого Мэтью сидел, склонившись над своими записями, но теперь он откинулся на спинку стула, а с кончика пера на последние написанные строчки упала и расплылась капля чернил.
— Дитя мое, — просипел Вудворд, изобразив слабое подобие улыбки, — у тебя очень хорошо получается. А ты не могла бы описать нам того маленького черта?
И вновь Вайолет оглянулась на отца, и тот сказал:
— Не тяни, отвечай судье.
— Чертик сидел… у Дьявола на колене. У него были белые волосы, тонкие как паутина. Одежды на нем не было никакой… а вся кожа была серой и сморщенной, как сушеное яблоко. Кроме лица…
Она помолчала со страдальческой гримасой и в этот момент показалась Вудворду больше похожей на порядком побитую жизнью взрослую женщину, чем на невинного ребенка.
— Его лицо… было как у маленького мальчика, — продолжила она. — И… пока Дьявол говорил со мной… чертик высунул язык и… начал крутить им так и эдак.
Она содрогнулась при этом воспоминании, и по ее левой щеке скатилась одна-единственная слезинка.
Мэтью утратил дар речи. Он понял, то Вайолет Адамс только что в точности описала одно из адских созданий, которых Бакнер якобы видел в саду предающимися разврату с Рейчел Ховарт.
Если к этому добавить описание девочкой Сатаны, полностью — вплоть до черного плаща и золотых пуговиц — совпадающее с показаниями Элиаса Гаррика, то… «Боже мой! — подумал Мэтью. — Но ведь это не может быть правдой! Или все-таки может?»
— Вайолет… — Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы говорить ровным голосом. — Ты когда-нибудь слышала другие истории о Дьяволе и этом черте, которые рассказывают в городе? Я это к тому, что…
— Нет, сэр, она ничего не выдумывает! — Адамс яростно заскрипел зубами при одном лишь намеке на это. — Я же сказал вам, она правдивая девочка! Да, эти истории ходят по всей округе, и Вайолет вполне могла их слышать от других детей, но видели бы вы ее в тот день, когда она пришла домой, белая как молоко! Слышали вы бы эти рыдания чуть не до смерти напуганной девчонки! Нет, сэр, она не врет!
Вайолет вновь уставилась в пол, а когда ее отец завершил свою тираду, подняла голову и прямо посмотрела на Мэтью.
— Сэр, — промолвила она робко, — все было так, как я вам рассказала. Я услышала голос и вошла в дом, и там я увидела Дьявола и чертика. Дьявол сказал мне эти самые слова, а потом я побежала домой со всех ног.
— Ты уверена — совершенно уверена, — что существо в черном плаще сказало… — Мэтью отыскал соответствующую строку в протоколе. — «Передай им, чтобы освободили мою Рейчел»?
— Да, сэр. Именно так он сказал.
— Насчет свечи. В какой руке держал ее чертик?
Она наморщила лоб.
— В правой.
— На Дьяволе были башмаки или сапоги?
— Не знаю, сэр. Этого я не видела.
— На каком колене сидел чертик: на левом или на правом?
И снова Вайолет наморщила лоб, вспоминая.
— На… левом, кажется. Да, сэр, на левом колене.
— Ты видела кого-нибудь на улице перед тем, как войти в дом?
— Нет, сэр. Не помню, чтобы видела.
— А после того? Был кто-нибудь на улице, когда ты оттуда вышла?
Она покачала головой:
— Не знаю, сэр. Я же тогда в слезах была. И думала только о том, чтобы скорее добежать до дома.
— А почему ты задержалась в школе?
— Все из-за моего чтения, сэр. У меня с этим пока туговато, и мастер Джонстон оставил меня после уроков, чтобы еще позаниматься.
— Тебя одну он попросил остаться?
— В тот день — да, сэр. А так мастер Джонстон почти каждый день оставляет кого-нибудь после уроков.
— Почему ты обратила внимание на золотые пуговицы? — Мэтью поднял брови. — Как у тебя хватило духу пересчитать их, когда перед тобой сидел сам Дьявол с мелким бесом в придачу?
— Вообще-то, я не помню, чтобы их пересчитывала, сэр. Они просто бросились мне в глаза. Я ведь собираю разные пуговицы, сэр. У меня дома их целая банка, я кладу в нее каждую найденную пуговицу.
— После выхода из школы ты ни с кем не разговаривала на…
— Мэтью… — Хоть это был всего лишь шепот, но судья смог придать ему суровую властность. — Довольно.
Он устремил на своего секретаря взгляд мутных, покрасневших глаз.
— Эта девочка уже сообщила нам все, что знает.
— Да, сэр, но…
— Довольно!
Перечить воле судьи было невозможно, тем более в данном случае, когда Мэтью, по сути дела, исчерпал свой запас вопросов. Все, что ему теперь оставалось, это кивнуть и невидяще уставиться на листок со своими записями. Он пришел к выводу, что — по сравнению с показаниями двух других свидетелей — история этой девочки выглядела ужасающе реальной. Она не путалась в деталях, которые, по идее, должна была помнить. А если некоторые и не помнила, это вполне объяснялось полученным потрясением и скоротечностью данного эпизода.
«Передай им, чтобы освободили мою Рейчел». Так сказал Дьявол. Одного этого заявления, вкупе с колдовскими куклами, было достаточно для ее сожжения, даже если бы не было никаких других свидетельств.
— Полагаю, — произнес Мэтью уже не столь напористо, — что учителю также известна эта история?
— Да, — ответил Адамс. — Я сам ему все рассказал на следующее утро.
— И он вспомнил, что в тот день задержал Вайолет в школе?
— Так и есть.
— Тогда это все. — Мэтью облизнул сухие губы, заставляя себя не смотреть на Рейчел. Ничего больше ему не пришло в голову, и он повторил: — Тогда это все.
— Ты очень храбрая, — обратился к девочке Вудворд. — Надо быть очень храброй, чтобы прийти сюда и рассказать нам все это. Хвалю и благодарю тебя. — Превозмогая боль, он вымучил улыбку. — Теперь можешь идти домой.
— Да, сэр. Спасибо, сэр.
Вайолет склонила голову и присела в неуклюжем, но старательном реверансе. Прежде чем покинуть камеру, она все же с тревогой взглянула на Рейчел:
— А она точно не сможет навести на меня порчу?
— Не сможет, — заверил ее Вудворд. — Господь тебя защитит.
— Да… сэр, я еще кое о чем не сказала.
Эти слова вывели Мэтью из унылой прострации.
— Что такое? — встрепенулся он.
— Дьявол и тот чертик… они были не одни в том доме.
— Значит, ты видела третью тварь?
— Нет, сэр. — Она замялась, крепко сжимая Библию. — Но я слышала мужской голос. Он пел.
— Пел?! — Мэтью нахмурился. — Однако ты не видела других существ?
— Нет, сэр, не видела. Пение… вроде как доносилось из глубины дома. Из другой комнаты, там было темно. Я услышала его уже под конец — перед тем, как погасла свечка.
— Мужской голос, говоришь? — Мэтью взял ранее отложенное перо и начал записывать дополнительные показания. — Громкий или тихий?
— Тихий. Едва слышный. Но это был точно мужской голос, сэр.
— Ты раньше слышала этот голос?
— Даже не знаю, сэр. Не уверена, слышала или нет.
Мэтью поскреб подбородок, невзначай измазав его чернилами.
— А о песне что-нибудь сказать можешь?
— Ну… порой она кажется мне знакомой, будто я слышала ее раньше… но вспомнить не получается. А когда пытаюсь, начинает болеть голова. — Она поочередно взглянула на судью и на Мэтью. — Это не значит, что меня проклял Дьявол, сэр?
— Нет, не думаю.
Мэтью смотрел на строчки протокола, усиленно соображая. Если в доме присутствовало третье демоническое существо, почему оно не показалось ребенку? В конце концов, разве они не стремились нагнать на девчонку побольше страху? Какой смысл демону петь в темноте, если его пение звучало слишком тихо, чтобы кого-либо устрашить?
— Вайолет, тебе это, видимо, будет непросто, — сказал он, — но все же попробуй вспомнить слова, которые пел тот голос.
— Да какой от этого толк? — не выдержал слишком долго молчавший Адамс. — Она уже все вам рассказала про Дьявола и черта!
— Мне просто любопытно, мистер Адамс, — пояснил Мэтью. — Кроме того, мне кажется, что воспоминания об этом голосе сильно тревожат вашу дочь, иначе она не стала бы об этом сообщать. Вы согласны?
— Ну… — с кислой миной протянул Адамс. — Может, оно и так.
— Больше ничего не вспомнила? — спросил Мэтью у девочки; та покачала головой. — Тогда на этом закончим. Суд благодарит тебя за показания.
Вайолет и ее отец вышли из камеры. В последний момент девочка со страхом оглянулась на Рейчел, которая сидела, опустив плечи и прижимая ладонь ко лбу.
После ухода Адамсов судья начал заворачивать кукол в белую ткань.
— Насколько понимаю, — прошептал он, — все прочие свидетели уже сбежали из города. А это значит… — Он прервался, чтобы прочистить горло, что было делом нелегким и болезненным. — Значит, судебный процесс завершен.
— Погодите! — Рейчел поднялась со скамьи. — А как насчет моего слова? Разве мне не дадут высказаться?
Вудворд холодно посмотрел на нее.
— Это ее право, сэр, — напомнил Мэтью.
Судья продолжил заворачивать кукол.
— Да, да, — сказал он. — Конечно, это ее право. Раз так, высказывайтесь.
— Вы ведь уже приняли решение, да? — Она подошла к решетке и вцепилась в прутья.
— Нет, сначала я изучу протоколы допросов, когда буду в состоянии это сделать.
— Но это уже будет простой формальностью, не так ли? Что я могу сказать, чтобы вы убедились в лживости всех этих обвинений?
— Не забывайте, — сказал Мэтью, — что все свидетели поклялись на Библии. На вашем месте я бы поостерегся называть их лжецами. Однако… — Он запнулся.
— Однако что? — прохрипел Вудворд.
— Из показаний мистера Бакнера и мистера Гаррика выпадают отдельные подробности, и это надо принять в расчет. К примеру…
Вудворд поднял руку:
— Избавь меня от примеров. Я не намерен обсуждать это сейчас.
— Но вы согласны со мной, сэр?
— Сейчас мне нужен отдых.
Со свертком под мышкой, Вудворд подвинул кресло назад и встал на ноги. Кости тотчас откликнулись болью, голова закружилась, и он схватился за край стола, выжидая, когда пройдет головокружение.
В тот же миг вскочил и Мэтью, готовый поддержать судью, если тот потеряет равновесие.
— Кто-нибудь придет вам помочь?
— Полагаю, снаружи меня ждет экипаж.
— Может, я выйду проверить?
— Нет. Не забывай, что ты все еще заключенный.
Вудворд настолько обессилел, что был вынужден закрыть глаза и опустить голову на грудь.
— Я настаиваю на своем праве высказаться, — сказала Рейчел. — Что бы вы там ни решили заранее.
— Ну так высказывайтесь. — Вудворд опасался, что у него вновь заложит горло, тогда как нос уже почти закупорился.
— Это какой-то подлый заговор, — начала она, — подстроить все так, будто я кого-то убила, будто я наводила порчу с помощью кукол и творила прочие мерзости, в которых меня обвиняют. Да, конечно, свидетели поклялись на Библии. Не представляю, как и почему они выдумали все эти сказки, но если вы дадите Библию мне, я также готова на ней поклясться!
К удивлению Мэтью, Вудворд тотчас взял со стола Священное Писание, нетвердой походкой пересек камеру и между прутьев подал ей книгу.
Рейчел прижала Библию к груди.
— Клянусь этой Библией и каждым написанным в ней словом, что я не совершала никаких убийств и я не являюсь ведьмой! — В ее горящем взоре смешались тревога и торжество. — Вот! Видите? Охватило меня пламя? Или я закричала оттого, что мои руки обгорели? Если вы так высоко цените слова, данные под присягой на Библии, оцените ли вы так же мое опровержение?
— Мадам, — устало прошептал судья, — не оскверняйте себя новыми кощунствами. Вы здорово наловчились морочить людям голову, отдаю вам должное.
— Но ведь я держу Библию! Я только что на ней поклялась! Хотите, чтобы я ее поцеловала?
— Нет. Я хочу, чтобы вы вернули ее мне.
Он протянул руку. Мэтью заметил, как гневно вспыхнули глаза Рейчел, и на мгновение испугался за судью. Но затем Рейчел отступила от решетки, раскрыла Библию и с внезапно помертвевшим лицом начала методично, одну за другой, вырывать из нее пергаментные страницы.
— Рейчел! — невольно вырвалось у Мэтью. — Не надо!
Вырванные из священной книги страницы планировали на солому вокруг нее. Совершая это святотатство, она смотрела в глаза судье, как будто бросала вызов — мол, попробуй мне помешать.
Вудворд выдержал ее взгляд, играя желваками на скулах.
— Теперь, — прошептал он, — я вас вижу ясно.
Она выдрала еще одну страницу, дождалась ее падения, а потом просунула Библию между прутьями. Вудворд не сделал попытки подхватить изувеченную книгу, и та упала на пол.
— Ничего вы не видите! — сказала Рейчел, и ее голос взволнованно дрогнул, хотя выражение лица ей удавалось контролировать. — Скажите, почему Бог не покарал меня смертью прямо сейчас?
— Потому, мадам, что он доверил это дело мне.
— Будь я настоящей ведьмой, Бог ни за что не допустил бы такого кощунства!
— Совершить это способен только отъявленный грешник, — произнес Вудворд с недюжинным самообладанием. Затем он нагнулся и поднял книгу, у которой был вдобавок надорван корешок.
— Да она просто вне себя, сэр! — сказал Мэтью. — Сама не понимает, что делает!
Теперь Вудворд повернулся к своему секретарю и на сей раз даже смог повысить голос.
— Все она отлично понимает! Боже правый, Мэтью! Неужели она и впрямь тебя околдовала?
— Нет, сэр. Но я считаю, что этот поступок можно объяснить ее тяжелыми душевными страданиями.
Тут у Вудворда отвисла челюсть и вытянулось бледно-серое лицо. Одновременно у него возникло ощущение, будто весь мир стремительно завертелся вокруг него, поскольку сомнений уже не осталось: эта женщина до такой степени заморочила мозги его секретарю, что бедняга даже позабыл страх Божий.
От Мэтью не ускользнула потрясенная реакция судьи.
— Сэр, она сейчас воистину в ужасном положении. Надеюсь, вы учтете это обстоятельство при оценке последнего инцидента.
У Вудворда на эту просьбу нашелся лишь один ответ:
— Собирай свои записи. Ты выходишь на волю.
Теперь потрясение испытал уже Мэтью.
— Но… согласно приговору, я должен провести здесь еще одну ночь.
— Будем считать, что я тебя помиловал! Поторопись!
Мэтью увидел, как Рейчел отступает в темную глубину своей камеры. Он разрывался между желанием покинуть эту грязную дыру и пониманием того, что после ухода из тюрьмы он, скорее всего, больше не увидит Рейчел Ховарт вплоть до утра ее казни. А ведь у него было еще столько вопросов, на которые следовало найти ответ! Нет, он просто не мог бросить все и уйти, ибо подозревал, что тогда эта история будет терзать его до скончания века.
— Я останусь здесь и отбуду свой срок заключения, — сказал он.
— Что?!
— Я останусь здесь, — спокойно повторил Мэтью. — Ничего мне не сделается от еще одной ночевки в тюрьме.
— Ты забываешься! — Вудворд чувствовал, что вот-вот потеряет сознание. — Я требую повиновения!
Это требование было озвучено слабым голосом, но таким безапелляционным, приказным тоном, что это задело самолюбие Мэтью.
— Я состою у вас на службе, — ответил он, — но я не ваш раб. Я решил остаться здесь и отбыть назначенный мне срок. А утром я получу удары плетью, и с этим делом будет покончено.
— Да ты с ума сошел!
— Отнюдь, сэр. Мое помилование в этой ситуации только создаст ненужные проблемы.
Вудворд начал было возражать, но его воля дала слабину так же, как и его голос. Он стоял на пороге камеры, сжимая рваную Библию и сверток с куклами. При взгляде на Рейчел Ховарт он удостоверился, что та отошла к самой дальней стене своей камеры, однако судья не сомневался, что стоит только ему покинуть тюрьму, и ведьма снова начнет растлевать своими чарами сознание юноши. Это все равно что оставить ягненка на растерзание голодной волчице. И он попытался еще раз.
— Мэтью… прошу тебя, пойдем со мной.
— В этом нет необходимости. Я вполне выдержу еще одну ночь.
— И при этом навек погубишь свою душу, — прошептал Вудворд.
Он положил Библию на стол. Даже в таком оскверненном виде книга сможет послужить защитой, если Мэтью пожелает к ней прибегнуть. Точнее, если затуманенный рассудок все же позволит Мэтью осознать ее защитную силу. Он клял себя за то, что допустил заключение юноши в этом месте; а ведь мог бы предугадать, что ведьма непременно воспользуется этой возможностью, чтобы взять юношу в оборот. Вудворду пришло в голову, что и протоколы суда здесь не будут в безопасности. Мало ли что с ними может случиться в эту последнюю ночь, если они окажутся в пределах досягаемости ведьмы.
— Я прихвачу бумаги с собой, — сказал он. — Сложи их в коробку, пожалуйста.
Это была вполне разумная просьба — Мэтью подумал, что судья намерен приступить к их изучению сразу после отдыха. Посему он повиновался немедленно.
Когда все записи были сложены, Вудворд пристроил их под мышкой. Больше он ничего не мог сделать для Мэтью; осталось только за него молиться. Вудворд вперил угрожающий взор в Рейчел Ховарт.
— Ведите себя благоразумно, мадам. Вы пока еще не на костре.
— А разве у меня есть шанс его избежать? — спросила она.
Судья не стал ей отвечать и повернулся к Мэтью.
— Удары плетью… — его горло, казалось, распухло вдвое против прежнего, и каждое слово давалось с огромным трудом, — ты получишь в шесть утра. Я буду здесь… как можно раньше. Остерегайся ее уловок, Мэтью.
Мэтью кивнул, никак не прокомментировав ценность этого совета. Уходя, судья оставил дверь камеры открытой нараспашку. Он заставил себя не оглядываться, опасаясь, что вид Мэтью, добровольно выбравшего заточение и рискующего пасть жертвой колдовских козней, может разорвать его сердце.
На улице тусклый серый свет едва пробивался сквозь дымку. Вудворд с облегчением обнаружил, что его действительно ждет Гуд на козлах экипажа. Судья взобрался на одно из пассажирских сидений и пристроил рядом сверток с куклами. Как только он уселся, Гуд щелкнул вожжами, и лошади тронулись.

Вскоре после отбытия судьи явился Грин и принес заключенным кукурузную похлебку на ужин. Он запер камеру Мэтью со словами:
— Желаю тебе хорошо выспаться, парень. Завтра я заполучу твою шкуру.
Мэтью никак не среагировал на смех тюремщика, который, как обычно, забрал фонарь и оставил узников в темноте.
Сев на скамью, Мэтью поднес ко рту край миски. Позади него в стене попискивали крысы, но их стало гораздо меньше после визита крысолова, да и наглости у них порядком поубавилось.
— Почему вы остались? — донесся из темноты голос Рейчел.
Он быстро проглотил похлебку, которую уже успел набрать в рот.
— Я должен отбыть свой срок наказания.
— Это я поняла, но ведь судья был готов вас помиловать. Почему вы отказались?
— Судья Вудворд сейчас очень болен и не вполне отдает отчет в своих действиях.
— Это не ответ на мой вопрос. Вы ведь сами решили остаться. Почему?
Мэтью сделал еще пару глотков, прежде чем вновь заговорить.
— Я хотел бы услышать и ваши показания тоже.
— О чем, например?
— Например, о том, где вы находились в момент убийства вашего мужа. И почему его тело обнаружил кто-то другой, а не вы?
— Я помню, как Дэниел поднялся с постели той ночью, — сказала Рейчел. — Или уже под утро, точно сказать не могу. Но он часто вставал еще затемно, зажигал свечу и делал пометки в своем гроссбухе, так что ничего странного в этом не было. Потому я повернулась на другой бок, накрылась одеялом и вновь уснула.
— Вы не слышали, как он вышел из дома?
— Нет, не слышала.
— Это также было в порядке вещей? То, что он вышел на холод в столь ранний час?
— Он мог пойти задать корм скоту, если это было перед рассветом.
— Вы сказали, что ваш муж делал записи в гроссбухе? Какого рода записи?
— Дэниел вел счет каждому шиллингу: сколько денег вложено в ферму, сколько ушло на повседневные покупки вроде свечей или мыла, и тому подобное.
— Он занимал деньги у кого-нибудь в городе или, может, кому-то давал в долг?
— Нет, — сказала Рейчел. — Дэниел гордился тем, что он сам себе хозяин.
— Очень похвально, хотя по нынешним временам и необычно. — Мэтью сделал еще глоток. — Каким образом было обнаружено тело вашего мужа?
— Его нашел Джесс Мейнард. Оно… то есть он  лежал в поле, а его горло… да вы и сами знаете. — Она помолчала. — Мейнарды жили через дорогу от нас. Поутру Джесс отправился покормить своих кур и увидел… кружащих над полем ворон. Он пошел в ту сторону и наткнулся на Дэниела.
— А вы сами видели его тело?
И вновь она помедлила, прежде чем тихо произнести:
— Видела.
— Насколько понимаю, рана на горле была смертельной, но имелись ли другие раны? Помнится, Бидвелл описывал их как следы когтей или зубов на лице и руках.
— Да, так и было.
— Простите за бестактность, — сказал Мэтью, — но как бы вы их описали? Действительно похоже на следы зубов или когтей?
— Я помню… его страшно разорванное горло. Еще были глубокие царапины на лице, как от когтей, но… я особо не приглядывалась, мне тогда было не до того. Мой муж лежал мертвый, с открытыми глазами и ртом, как будто… Помнится, я закричала и упала на колени рядом с ним. А после того уже мало что помню — только как Эллен Мейнард уводила меня к себе в дом.
— Мейнарды все еще живут там?
— Нет. Они уехали после… — она обреченно вздохнула, — …после того, как обо мне пошли слухи.
— А кто именно распускал слухи? Вы знаете кого-нибудь из этих людей?
— Я узнала бы это последней в городе, — сухо сказала Рейчел.
— Это верно, — согласился Мэтью. — И как водится, слухи по мере распространения обрастают все более жуткими домыслами. Но скажите мне вот что: вас начали обвинять в ведьмовстве только после гибели вашего мужа, не так ли? До того вы не были под подозрением в связи с убийством преподобного Гроува?
— Нет, не была. Уже после моего заключения в эту тюрьму явился Бидвелл и сказал, что у него есть свидетели моей связи с нечистой силой. Он якобы знает, что на мне — или моем «хозяине», как он его назвал, — лежит вина за все беды, поразившие Фаунт-Ройал. Он спрашивал, почему я решила отдаться во власть Сатаны и почему я хочу уничтожить этот город. И среди прочего вдруг спросил, лично ли я убивала преподобного. В первый миг я подумала, что у него зашел ум за разум. Он сказал, что, если я прерву сношения с демонами и покаюсь в ведьмовстве, он позаботится о том, чтобы меня просто изгнали из города. В противном случае, сказал он, я буду казнена.
Мэтью доел похлебку и поставил миску на скамью.
— Скажите, почему вы не согласились на изгнание? Ваш муж был мертв, и вам грозила казнь. Почему бы тогда не убраться отсюда?
— Потому что я ни в чем не виновата. Дэниел выкупил у Бидвелла эту ферму, и мы с мужем трудились в поте лица, чтобы сделать ее доходной. С какой стати я должна от нее отказаться, взять на себя вину за убийство двух человек и за связь с нечистой силой, чтобы потом меня лишили всего и выгнали из города? Я бы все равно не выжила в дикой глуши. А здесь у меня, по крайней мере, был шанс, что приедет мировой судья и во всем разберется.
Она сделала паузу.
— Я не ожидала, что с этим так затянется. Судья должен был прибыть еще месяц назад. К тому времени, как появились вы с Вудвордом, я чего только не натерпелась от Бидвелла. Уже почти потеряла надежду. Да и потом вы оба показались мне такими… непредставительными… что я даже подумала: а не нанял ли Бидвелл парочку проходимцев, чтобы они под видом судейских чинуш вытянули из меня признание?
— Могу вас понять, — сказал Мэтью. — Но неужели после гибели преподобного никто даже не попытался найти убийцу по горячим следам?
— Пытались, насколько я помню, но когда Ленора Гроув уехала из города, интерес к этому постепенно угас, поскольку не было ни подозреваемых, ни очевидных мотивов. Но как раз после убийства преподобного люди начали уезжать из Фаунт-Ройала. Мрачная была зима.
— Могу себе представить. — Мэтью прислушался к нарастающей дроби дождевых капель по крыше. — И весна выдалась мрачной. Сомневаюсь, что Фаунт-Ройал выдержит еще одну такую же.
— Может, и не выдержит. Впрочем, я об этом уже не узнаю, ведь так?
Мэтью не ответил. А что он мог сказать? Когда Рейчел вновь заговорила, голос ее прозвучал глухо и тускло.
— На ваш взгляд, сколько мне еще осталось жить?
Она хотела знать правду. И Мэтью сказал:
— Судья внимательно изучит протоколы. Он взвесит все «за» и «против», учитывая известные ему примеры ведьмовских процессов. — Мэтью сплел пальцы и обхватил руками колено. — Он может вынести решение уже в среду. Вероятно, в четверг он официально предложит вам признать свою вину, а мне в тот же день поручит составить судебный приговор с датой и подписью. Полагаю… приготовления займут всю пятницу. Он не захочет приводить приговор в исполнение накануне воскресного дня и тем более в воскресенье. Следовательно…
— Следовательно, меня сожгут в понедельник, — заключила Рейчел.
— Да, — сказал Мэтью.
Последовало долгое молчание. Как бы ни желал Мэтью ее подбодрить, он знал, что любые слова утешения сейчас прозвучат глупо и пошло.
— Так тому и быть, — наконец произнесла она, с горечью и отвагой принимая неизбежное. На этом разговор был окончен.
Мэтью лег на свое уже привычное место и свернулся калачиком, чтобы согреться. Дождь стучал по крыше все сильнее. Слушая его шум, Мэтью размышлял о том, насколько проще представлялась ему жизнь в раннем детстве, когда бояться приходилось разве что кучи свиного навоза. А теперь жизнь стала слишком сложной, полной резких и непредсказуемых поворотов, подобно извилистой дороге через дремучий лес, который человеку не под силу укротить или хотя бы понять.
Его очень тревожило состояние здоровья судьи. С одной стороны, желательно было поскорее разобраться со здешними делами и уехать из Фаунт-Ройала в большой город; но, с другой стороны, его так же сильно волновала судьба женщины в соседней камере.
И не только потому, что он находил ее на редкость красивой. В этом Пейн, конечно, был прав. Рейчел и вправду казалась — по вульгарному выражению капитана — «лакомой штучкой». Мэтью вполне мог понять Пейна — да и любого другого мужчину, — испытывавшего влечение к этой женщине. Помимо того, Мэтью привлекали в ней острый ум и особый внутренний огонь, каких ему еще ни у кого встречать не доводилось. Или, по крайней мере, он еще ни разу не встречал женщины, дерзавшей публично проявлять эти качества. Его не покидала одна тревожная мысль: что, если красота и независимый характер Рейчел стали главными причинами, по которым общественное мнение городка заклеймило ее как ведьму? Наблюдательность подсказывала Мэтью, что, если человек не может никаким способом заполучить желаемое, это подспудно побуждает его уничтожить недосягаемый объект желания.
Но в первую очередь ему надо было определиться для самого себя: ведьма она или нет? До показаний Вайолет Адамс он был готов счесть свидетельства «очевидцев» злонамеренным вымыслом либо игрой больного воображения, пусть даже оба мужчины принесли клятву на Библии. Но рассказ девочки выглядел связным и убедительным. Можно сказать: пугающе убедительным. Это был не тот случай, когда ребенок проводит ночь в своей постели, а поутру принимает кошмарный сон за реальность. Нет, с Вайолет все это происходило в действительности, что подтверждалось достаточно уверенным — учитывая пережитый ею стресс — описанием деталей. Показания девочки — прежде всего касательно черного плаща с шестью золотыми пуговицами и беловолосого карлика (или «чертика», как она его называла) — добавили правдоподобия рассказам Бакнера и Гаррика. Как же теперь с этим быть?
Конечно, нельзя забывать и о куклах. Да, их мог смастерить и потом подбросить в дом кто-нибудь посторонний. Но зачем кому-то это делать? И как быть с «видением» Кары Грюнвальд, подсказавшей, где следует их искать?
Так занималась Рейчел колдовством или нет? Виновна ли она в гибели своего мужа и преподобного Гроува, если даже и не убивала их сама, а лишь высказала такое пожелание, на деле исполненное некой демонической тварью из кишащих нечистью глубин Ада?
И еще одна страшная мысль посетила его в этой связи: если Рейчел была ведьмой, не могла ли она или ее чудовищные сообщники навести порчу на судью, чтобы тяжелая болезнь не позволила ему вынести приговор?
Мэтью был вынужден признать, что хотя показания Бакнера и Гаррика грешили необъяснимыми пробелами, все три свидетельства, вместе взятые, вполне могли уподобиться факелу для смертного костра Рейчел Ховарт. Он не сомневался, что судья досконально и беспристрастно изучит все протоколы, но вердикт в данном случае мог быть лишь один: «виновна по всем пунктам». Так ведьма она или нет?
Мэтью прочел и усвоил немало ученых трактатов, объяснявших ведьмовские эксцессы безумием, невежеством, а то и заведомо ложными обвинениями, но в данном случае не мог прийти к однозначному выводу, и это пугало его гораздо больше, чем любое из кошмарных показаний.
Но ведь она так красива, думал он. Красива и одинока. Если она и вправду прислужница самого Сатаны, неужели ее властелин допустит, чтобы такая красавица погибла от рук простых смертных?
Гром прокатился над Фаунт-Ройалом. Тюремная крыша начала протекать в дюжине неплотных стыков. Мэтью лежал во тьме, ежась от холода, а его разум отчаянно бился над головоломкой внутри загадки, окутанной тайной.

Глава девятнадцатая

Перед самым началом грозы миссис Неттлз услышала звон дверного колокольчика и впустила в дом учителя Джонстона, который поинтересовался, может ли судья его принять. Экономка взяла у него черный плащ и треуголку, повесила их в прихожей и затем провела учителя в гостиную, где в кресле перед камином сидел Вудворд, так и не снявший теплую куртку и шарф после возвращения из тюрьмы. Он держал на коленях поднос, где в миске дымилась молочная каша сероватого — под стать его лицу — оттенка, и помешивал ее ложкой, чтобы остудить.
— Простите, что не встаю, — прошептал Вудворд.
— Собратьям по Оксфорду не нужны лишние церемонии, сэр.
— Мистер Бидвелл у себя в кабинете с мистером Уинстоном, — сообщила экономка. — Пригласить их сюда?
— Нет, я не хочу отрывать их от дел, — сказал Джонстон, опираясь на трость. Вудворд отметил, что этим вечером он решил обойтись без парика, демонстрируя ежик светло-русых волос. — У меня разговор к мировому судье.
— Хорошо, сэр. — Она почтительно кивнула и вышла из гостиной.
Джонстон посмотрел на кашу, которую помешивал судья.
— Выглядит не слишком аппетитно.
— Так велел доктор. Ничего другого я глотать не могу.
— Утром я побеседовал с доктором Шилдсом и узнал о вашей болезни. Печально видеть вас в таком состоянии. Насколько понимаю, он сделал вам кровопускание.
Вудворд кивнул.
— И еще сделает… попозже.
— Это должно пойти на пользу — поможет вывести из тела вредные флюиды. Могу я присесть? — Он указал на ближайшее кресло.
— Да, конечно, — прошептал Вудворд.
Джонстон с упором на трость опустился в кресло и вытянул ноги к очагу, в котором потрескивали горящие поленья. В это время начался дождь, о чем возвестила дробь капель по закрытым ставням. Вудворд снял пробу с каши, найдя ее совершенно безвкусной, каким был и его обед, ибо заложенные ноздри не чувствовали даже запаха смолистого дыма из камина.
— Я не отниму у вас много времени, — сказал Джонстон. — Хотелось бы узнать о ходе судебного процесса.
— Он завершен. Только что выслушал последнего свидетеля.
— Значит, приговора осталось ждать недолго? Быть может, завтра?
— Завтра не получится. Я еще должен просмотреть все протоколы допросов.
— Понимаю. Но вы успеете принять решение до конца недели? — Джонстон дождался подтверждающего кивка судьи, чтобы продолжить. — Не завидую лежащей на вас ответственности. Приговорить женщину к сожжению на костре — дело безрадостное.
— В этом мире… — промолвил Вудворд между двумя глотками каши, — …вообще мало радости.
— Согласен. Нас обоих судьба занесла далековато от Оксфорда. В начале жизненного пути таких, как мы, можно сравнить с яркими фонарями среди мрака невежества, однако жизнь имеет свойство покрывать стекла копотью. Но вот что я хотел бы узнать: сможете ли вы со спокойной совестью приговорить Рейчел Ховарт к смерти, даже не найдя убедительных лично для вас подтверждений ее ведьмовской сущности?
Вудворд не спеша отправил в рот ложку каши.
— Смогу. Как смогли судьи в Салеме.
— Ах да, печально знаменитый Салем. Но вы знаете, конечно же, что со времени тех событий в Салеме было написано много трудов по вопросам вины и невиновности. — Он положил руку на увечное колено и начал его массировать. — Некоторые считают, что в результате салемского процесса были казнены просто умалишенные либо ложно обвиненные люди.
— А кое-кто считает… — Вудворд умолк, чтобы сделать вдох, — что там был восславлен Христос и низвержен Дьявол.
— Ну, Дьявола низвергнуть невозможно, вы это знаете не хуже многих. Как раз напротив: если в Салеме по ошибке казнили хотя бы одного невинного человека, Дьявол может праздновать успех, ибо этим погубили свои души сами судьи.
Джонстон уставился в пламя очага.
— Я должен кое в чем признаться, — продолжил он. — Я считаю себя человеком прогрессивных взглядов и не основываю свое мнение на поверьях и суждениях прошлого. Я верю во всемогущество и мудрость Господа, но… как-то затрудняюсь принимать на веру эти истории с ведьмовством, сэр. Все это кажется мне очень сомнительным.
— Сомнительным? — переспросил Вудворд. — То есть вы сомневаетесь в правдивости свидетелей?
— Даже не знаю. — Учитель покачал головой. — Не могу понять, зачем кому-то понадобилось возводить столь изощренную клевету на миссис Ховарт — которую я, кстати говоря, всегда считал очень порядочной и здравомыслящей женщиной. Разумеется, у нее были — и сейчас есть — враги. Любая красивая женщина с незаурядным характером просто обречена иметь врагов. К числу самых ярых принадлежит Констанс Адамс. А еще была Бабушка Лори, которая кляла ее почем зря, но старуха отдала Богу душу в конце марта. Многие здесь были возмущены появлением миссис Ховарт в церкви. Они воспринимают ее как смуглокожую португалку, которой пристало молиться вместе с рабами в их квартале.
— У рабов есть своя церковь?
— Обычный сарай, приспособленный для этой цели. Как бы то ни было, со дня первого посещения церкви миссис Ховарт стала объектом настоящей травли. Еще до того людям нужен был лишь предлог, чтобы открыто выразить ей свое презрение. Из-за ее происхождения — а также потому, что она вышла замуж за состоятельного человека намного старше ее, — многие возненавидели миссис Ховарт сразу же после их с Дэниелом приезда сюда.
— Ховарт был состоятельным человеком? — спросил Вудворд, не донеся до рта ложку с кашей.
— По местным меркам, да. Не такой богач, как Бидвелл, конечно же, но его земельный участок превосходил размерами большинство других ферм. Деньги у него водились, насколько могу судить.
— И откуда взялись эти деньги?
— Он был виноторговцем в Виргинии. Как мне рассказывали, с некоторых пор у него пошла полоса невезения. Партия товара сгинула в море, другая партия прибыла испорченной, плюс ко всему он был в неладах с тамошним сборщиком налогов. Должно быть, Дэниел просто устал вести дела при постоянной угрозе разорения. Тогда он еще был женат на другой женщине, но мне неизвестно, умерла она или вернулась в Англию. Некоторые женщины не могут приспособиться к жизни в Новом Свете, знаете ли.
— И ваша супруга тому пример? — прошептал Вудворд, прежде чем отправить в рот очередную порцию.
— Да, и моя Маргарет тоже. — Учитель натянуто улыбнулся. — Бен сказал мне, что вы наводили справки. По его словам, вы каким-то образом — он не помнит подробности — забрели на то же поле, где я похоронил Маргарет. Выражаясь фигурально, разумеется. Нет, Маргарет сейчас живет со своей родней на юге Лондона. — Он пожал плечами. — Во всяком случае, должна жить у них, если ее еще не упекли в Бедлам. Она, мягко говоря, не очень дружила с головой, а суровые условия жизни в Фаунт-Ройале только усугубили это расстройство. К несчастью, утешение она искала в бочонке рома. — Джонстон помолчал, меж тем как отсветы пламени скользили по его тонконосому аристократическому лицу. — Достаточно зная Бена, полагаю, что он также поведал вам о… недостойном поведении Маргарет?
— Да.
— Обиднее всего была история с этим выродком Ноулзом. Он ведь просто тупое животное, и то, что Маргарет — которая в пору нашей свадьбы была целомудренной и светски воспитанной девушкой — опустилась до его уровня, стало для меня сильнейшим ударом. Да она и не скрывала своей ненависти к Фаунт-Ройалу и всем его обитателям. Потому лучшим выходом из этой ситуации было возвращение жены к ее родственникам.
Он посмотрел на Вудворда, страдальчески скривив лицо.
— Некоторые люди сильно меняются со временем, как бы мы ни пытались это отрицать. Вы понимаете, о чем я?
— Да, — ответил Вудворд слабым голосом, и лицо его также исказила гримаса боли. Он посмотрел на огонь. — Я вас понимаю.
Учитель продолжил растирать свое колено. Одно из поленьев в камине треснуло, испустив маленький фейерверк искр. Шум дождя снаружи превратился в глухой монотонный гул.
— Такая погода — это адская пытка для моего колена, — сказал Джонстон. — Когда воздух пропитан сыростью, я едва могу ходить. Знаете, а тот пастырь наверняка уже промочил ноги. Он разбил походный лагерь на улице Усердия и давешним вечером произнес проповедь, коей вогнал в транс многих слушателей, попутно облегчив их кошельки. Само собой, темой его речи была Рейчел Ховарт и то, как исходящее от нее зло заполонило весь Фаунт-Ройал. В числе поддавшихся этому злу он упомянул вас, вашего секретаря, Николаса Пейна и меня.
— Я ничуть не удивлен.
— И вот, рискуя подтвердить правоту пастыря на мой счет, — продолжил Джонстон, — я пришел сюда ходатайствовать за миссис Ховарт. Ну никак я не могу поверить в то, что она совершила два убийства, не говоря уже про колдовство. Да, я знаю, что все свидетели — люди надежные и добронравные, однако… сдается мне, в этом деле все поставлено с ног на голову, сэр. На вашем месте я бы не слишком спешил с вынесением приговора, как бы ни давил на вас Бидвелл в этом вопросе.
— А я и не спешу, — сухо ответил Вудворд. — И только я сам определяю темп судебного разбирательства.
— Да, конечно. Простите, что предположил иное. Однако со стороны это выглядит так, будто на вас оказывают определенное давление. Я понимаю чувства Бидвелла по поводу нависшей над Фаунт-Ройалом угрозы. Правда и то, что город пустеет с тревожащей быстротой. А эти пожары еще усугубляют ситуацию. Кто-то пытается представить все так, будто миссис Ховарт может сеять вокруг гибель и разрушения, даже не выходя за пределы тюрьмы.
— Это ваше личное мнение.
— Да, мое личное мнение. Я признаю, что у вас намного больше опыта в подобных делах, но не кажется ли вам очень странным, что Дьявол столь открыто являет себя жителям города? Меня особенно удивляет то, что женщина, способная поджигать дома на расстояния, не способна справиться с каким-то ржавым тюремным замком.
— Природа потустороннего зла, — сказал Вудворд, проглотив еще немного безвкусного месива, — неподвластна человеческому пониманию.
— Согласен. Но я всегда считал, что Сатана по природе своей скорее хитер и скрытен, чем нелогичен. А тут все выглядит так, будто Дьявол нарочно старается уверить жителей города в том, что среди нас объявилась ведьма и что ее зовут Рейчел Ховарт.
После недолгих раздумий Вудворд признал:
— Пожалуй, в этом есть некоторая странность. Однако мы располагаем показаниями свидетелей.
— Да, свидетели. — Джонстон нахмурился, глядя в огонь. — В этом вся загвоздка. Хотя… почему бы не рассмотреть и такую возможность… Если Сатана действительно орудует в Фаунт-Ройале, тогда он вполне мог придать облик миссис Ховарт настоящей ведьме. Или, может статься, колдуну.
Вудворд как раз собирался проглотить остатки каши, но замер с поднятой ложкой в руке. Высказанная Джонстоном мысль до сих пор ему в голову не приходила. Впрочем, это было всего лишь предположение, тогда как свидетели давали показания под присягой. Но что, если свидетели также были заколдованы, сами того не сознавая? Что, если им внушили, будто они видят миссис Ховарт, которой на самом деле там не было? Что, если Сатана, назвав имя миссис Ховарт в разговоре с Вайолет Адамс, тем самым просто пытался скрыть личность настоящей ведьмы?
Но нет! Была ведь еще улика: куклы, найденные в доме миссис Ховарт! Однако же, как отметил Мэтью, дом оставался пустым достаточно долго, чтобы кто угодно мог спрятать там этих кукол. А после того Сатана запросто мог внедрить видение в сон миссис Грюнвальд, благодаря чему куклы и были найдены.
Существовала ли возможность — хотя бы малейшая возможность — того, что за решеткой оказалась невиновная женщина, а настоящая ведьма все еще гуляла на свободе?
— Я не ставлю себе целью осложнить ваше расследование, — среагировал Джонстон на затянувшееся молчание судьи. — Я лишь хочу указать на вред, который может нанести поспешная казнь миссис Ховарт. А теперь, когда я высказался по этому поводу, позвольте узнать: есть ли какие-то подвижки в поисках вора?
— Вора? — Вудворду понадобилось несколько секунд для того, чтобы вспомнить историю с похищенной монетой. — А! Ничего нового.
— Бен среди прочего сообщил мне, что вы и ваш секретарь задавали вопросы о моем колене и, соответственно, моей способности передвигаться по лестнице. Думаю, что справился бы с этим при необходимости. Однако мне льстит ваше предположение, что я могу делать это с такой скоростью, как тот вор.
Учитель наклонился вперед и расстегнул пуговички под коленом бриджей.
— Посудите сами.
— О… это совсем не обязательно, — прошептал Вудворд.
— Как раз напротив! Я хочу, чтобы вы сами все увидели.
Он закатал штанину и спустил чулок. Колено было забинтовано, и Джонстон начал медленно разматывать бинт. Когда с этим было покончено, он повернул ногу так, чтобы Вудворду было лучше видно увечье при свете каминного огня.
— Вот она, моя гордость, — мрачно изрек Джонстон.
Вудворд увидел, что колено Джонстона обтягивал кожаный ремень, но коленная чашечка оставалась открытой. Серого цвета, размером с крупный узловатый кулак, она жирно блестела, покрытая какой-то мазью. Сама кость была ужасно деформирована, образуя неровный гребень наверху чашечки и впадину в ее центре. Это зрелище заставило Вудворда невольно отшатнуться.
— Алан! Мы слышали звон колокольчика, но почему мне не доложили о вашем визите? — С этими словами в гостиную вошел Бидвелл, за которым с небольшим отставанием следовал Уинстон.
— Я, собственно, пришел к мировому судье. Вот, решил показать ему мое колено. Не желаете тоже взглянуть?
— Нет, спасибо, — отказался Бидвелл со всей возможной учтивостью.
Но Уинстон приблизился, вытягивая шею. Дойдя до камина, он поморщился.
— Боже, что это за вонь?
— Это мазь со свиным жиром, которую продает мне Бен, — пояснил Джонстон. — Из-за сырой погоды я сегодня нанес ее более толстым слоем. Уж не обессудьте за аромат.
Вудворд никакого запаха не учуял благодаря плотно закупоренным ноздрям. Уинстон сделал еще пару шагов, чтобы лучше разглядеть колено, и тотчас отступил назад, изо всех сил стараясь соблюсти приличия.
— Понимаю, зрелище не самое приятное. — Джонстон провел указательным пальцем по костистому гребню вплоть до впадины; при виде этого у Вудворда по спине пробежали мурашки, и он был вынужден отвести взгляд, уставившись в огонь. — Увы, это у меня наследственное. Насколько знаю, мой прадед — его звали Лайнус — родился с таким же дефектом. В хорошую погоду колено меня не беспокоит, но при затяжных ливнях, какие изводят нас в последнее время, оно становится прямо невыносимым. Не желаете взглянуть поближе?
— Нет, — сказал Вудворд.
Джонстон бережно погладил свое колено и начал обматывать его бинтом.
— К чему эта демонстрация, Алан? — спросил Бидвелл.
— Так я ответил судье, пожелавшему знать, позволяет ли мое увечье бегать по лестницам.
— А, вот оно что… — Бидвелл подошел к камину и подставил ладони теплу, пока учитель натягивал чулок и оправлял штанину. — Действительно, одна из фантастических теорий, выдвинутых секретарем судьи, касалась вашего колена. Он сказал…
— …Что сомневается, действительно ли мое колено так изуродовано, или я только притворяюсь, — продолжил за него Джонстон. — Мне об этом рассказал Бен. Весьма занятная, но плохо продуманная версия. Роберт, сколько лет я прожил в Фаунт-Ройале — года три? За это время кто-нибудь хоть раз видел меня передвигающимся без трости?
— Никогда, — сказал Бидвелл.
— В чем был бы смысл столь долгого притворства? — обратился учитель к Вудворду. — Боже милостивый, вот бы я вправду мог бегать по лестницам! Да хотя бы просто ходить без помощи трости! — Джонстон начал горячиться. — Представьте только, каково мне было в Оксфорде! Там, где призы всегда достаются молодым и быстрым, я ковылял, как дряхлый старик! Но мне удалось проявить себя на ученой стезе. Пусть я не мог отличиться в спортивных играх, зато блистал в аудиториях и, как следствие, был избран президентом своего клуба!
— «Клуба адского пламени»? — уточнил Вудворд.
— Нет, я о другом клубе — «Рёскины». Мы были отчасти сродни «Адскому пламени», но больше налегали на штудии. И меньше куролесили, чего уж там.
Джонстон, похоже, осознал, что сетует на собственную немощь, и взял себя в руки.
— Простите меня за этот всплеск эмоций, — сказал он. — Я вовсе не склонен к саможалению и не ищу сочувствия у других. Мне по душе моя профессия, и в этом деле я очень даже неплох, как мне кажется.
— Это факт! — поддержал его Уинстон. — Алан показал себя превосходным учителем. До его появления местная школа прозябала в амбаре, а занятия вел старый хрыч, который по учености не годился Алану и в подметки.
— Так оно и было, — сказал Бидвелл. — Когда Алан приехал сюда, он первым делом настоял на строительстве школы и начал преподавать чтение, письмо и арифметику. Благодаря ему многие фермеры и их дети теперь знают, как пишутся их собственные имена. Хотя должен сказать, что идея Алана насчет допуска в школу девочек, на мой взгляд, чересчур либеральна.
— Еще бы не либеральна! — заметил Вудворд. — Кое-кто назвал бы это нездоровым заблуждением.
— В Европе женщины становятся все более просвещенными, — молвил Джонстон слегка усталым тоном человека, вынужденного в который уже раз отстаивать свою точку зрения. — Я считаю, что в каждой семье хотя бы один ее член должен быть обучен грамоте. И если это жена или дочь главы семьи, почему бы нет?
— Порой Алан помучился, выдергивая таких девочек из семейных оков, — сказал Уинстон. — Взять, к примеру, Вайолет Адамс. Образованность не по нутру тупоумным селянам.
— Вайолет сама обратилась ко мне с просьбой обучить ее чтению Библии, поскольку ее родители к этому неспособны. Как же я мог ей отказать? Мартин и Констанс поначалу были решительно против этой затеи, но я убедил их в том, что чтение не является постыдным занятием, а Вайолет таким образом сможет угодить Господу. Но после известного вам случая девочке вновь запретили посещать школу. Это тем более досадно, что Вайолет очень способная ученица. Впрочем… хватит уже самохвальства. — Учитель оперся на трость и встал из кресла. — Пойду-ка я домой, пока еще позволяет погода. Приятно было с вами пообщаться, господин судья. Надеюсь, вы скоро поправитесь.
— Непременно поправится! — сказал Бидвелл. — Вечером сюда придет Бен и продолжит лечение. Уже скоро Айзек будет здоров и бодр, как призовой скакун перед забегом!
Вудворд чуть заметно улыбнулся. Ни при каких жизненных обстоятельствах его нельзя было сравнить с призовым скакуном. С рабочей лошадкой — другое дело, но со скакуном… А теперь еще он стал для хозяина Фаунт-Ройала просто «Айзеком», благо суд завершился и приговор был уже неминуем.
Бидвелл проводил Джонстона до парадной двери и подождал, пока тот наденет плащ и треуголку. Меж тем Уинстон приблизился к очагу. Отблески пламени играли на стеклах его очков.
— Это ж надо: сырой ветер и холод в мае! — посетовал он. — Я-то считал, что оставил капризы погоды в Лондоне! Но все не так уж плохо для владельца шикарного особняка, где всегда тепло и уютно, не так ли?
Вудворд не знал, кивнуть в ответ или покачать головой, и посему не сделал ни того ни другого.
Уинстон потер ладони над огнем.
— К сожалению, мой собственный очаг дымит, а моя крыша ночью будет протекать, как худая шлюпка. Но меня этим не проймешь. Я выдержу. Как говаривал мистер Бидвелл в трудные для компании времена: любые невзгоды только закаляют характер мужчины.
— О чем ты, Эдвард? — спросил Бидвелл, возвращаясь в гостиную после прощания с Джонстоном.
— Так, пустяки, сэр, — ответил Уинстон. — Просто мысли вслух.
Он отвернулся от камина.
— Я собирался сказать судье, что нынешнее ненастье — это еще одно свидетельство ведьмовских происков: никогда прежде здесь не было такой злотворной сырости.
— Думаю, Айзек уже достаточно осведомлен о способностях ведьмы Ховарт. Но теперь нам осталось терпеть ее только день-два, не более, верно, Айзек?
Бидвелл ждал ответа, раздвинув губы в улыбке, но взгляд его при этом был тверже гранита. Вудворд, дабы сохранить мир и добраться до постели без очередного бурного объяснения, прошептал: «Не более того». И тут же устыдился этого, поскольку выходило так, что он пляшет под дудку Бидвелла. Но сейчас он был слишком болен и утомлен, чтобы переживать еще и по этому поводу.
Уинстон вскоре откланялся, а Бидвелл вызвал миссис Неттлз и служанку, чтобы они помогли судье подняться на второй этаж. Вудворд, при всей его слабости, воспротивился попыткам девушки его раздеть и заявил, что подготовится ко сну самостоятельно. А через несколько минут после того, как он улегся, зазвенел дверной колокольчик. Вскоре в дверь спальни постучала миссис Неттлз, сообщая о прибытии доктора Шилдса, а затем появился и сам доктор со своей кожаной сумкой.
Чаша для сбора крови была подставлена. Раскаленный ланцет аккуратно и глубоко рассек едва затянувшиеся ранки от утреннего кровопускания. Вудворд лежал, свесив голову с кровати, слушал капель истекающих вредных флюидов и смотрел в потолок — на тень, отбрасываемую доктором Шилдсом в желтом свете лампы.
— Бояться нечего, — говорил доктор, массируя пальцами область надрезов, чтобы ускорить кровотечение. — Мы изгоним из вас эту хворь.
Вудворд закрыл глаза. Ему было холодно. Желудок сводило судорогами — но не столько от испытываемой боли, сколько при мысли о трех ударах плетью, предуготованных Мэтью. Зато после порки Мэтью выйдет на свободу из этой поганой темницы и одновременно — хвала Господу — освободится от растлевающего влияния Рейчел Ховарт.
Кровь продолжала течь. Вудворд чувствовал — или ему так казалось, — что у него замерзают руки и ноги. Однако его горло по-прежнему было как в огне.
Ему удалось немного развлечь себя мыслями об ошибочной теории Мэтью насчет испанского шпиона. Если такой шпион и существовал, им никак не мог быть Алан Джонстон. По крайней мере, Джонстон уж точно не был вором, похитившим золотую монету. Порой Мэтью, выдвигая свои версии, бывал самоуверен до невыносимости, и вот сейчас подвернулась возможность его осадить, напомнив, что ему так же свойственно ошибаться, как и любому человеку.
— Мое горло, — прошептал Вудворд доктору, — очень болит.
— Да, мы займемся им, как только покончим с этим.
Вот же не повезло, думал Вудворд. Захворать в таком месте, где на много лиг вокруг не найти настоящей больницы, какие есть в крупных городах. Впрочем, уже скоро его миссия здесь будет выполнена. Конечно, обратная поездка через лес до Чарльз-Тауна не предвещала ничего приятного, но еще менее он был готов проторчать в этой болотной дыре дольше одной недели.
Он понадеялся, что Мэтью достойно выдержит удары плетьми. Первый удар вызовет шок; второй, скорее всего, раздерет кожу. Вудворду случалось видеть закоренелых преступников, начинавших со слезами звать маму, когда третий удар кнута вспарывал их спины. Но скоро это тяжкое испытание закончится. Скоро они оба смогут покинуть это гиблое место, а там уже пускай Сатана сколь угодно сражается с москитами за обладание жалкими руинами Фаунт-Ройала.
«Не кажется ли вам очень странным, что Дьявол столь открыто являет себя жителям города?» — говорил Джонстон. Вудворд покрепче зажмурил глаза. «Почему бы не рассмотреть и такую возможность: если Сатана действительно орудует в Фаунт-Ройале, тогда он вполне мог придать облик миссис Ховарт настоящей ведьме. Или, может статься, колдуну».
Нет, подумал Вудворд. Нет! Ведь есть свидетели, давшие клятву на Библии; есть куклы, что лежат здесь на комоде! Если допустить, что в этом деле замешана другая ведьма, это не только отложит вынесение приговора, но также приведет к окончательному запустению Фаунт-Ройала. Нет, сказал себе Вудворд. Будет чистейшим безумием двигаться по этому пути!
— Простите? — произнес доктор Шилдс. — Вы что-то сказали, Айзек?
Вудворд мотнул головой.
— Значит, я ослышался. Еще немного, и мы закончим.
— Хорошо, — сказал Вудворд.
Теперь он мог бы вздремнуть, не будь этой боли в горле. Звук падающих в чашу капель уподобился колыбельной. Но, прежде чем отдаться во власть сна, он обязательно помолится и попросит Господа укрепить силы Мэтью, дабы он устоял перед коварством этой женщины и вынес наказание с достоинством джентльмена. К этому он добавит еще одну молитву, дабы в этой сложной ситуации сохранить ясность ума, действуя правильно и разумно, строго в рамках закона.
Однако он был болен, он был в смятении, и к тому же — как до него только что начало доходить — он был напуган. Он боялся разболеться еще сильнее, боялся столкнуться с последствиями пагубного влияния Рейчел Ховарт на Мэтью, боялся допустить ошибку. Такого сильного страха он не испытывал уже очень давно, с последнего года жизни в Лондоне, когда весь его мир разрывался в клочья подобно куску истлевшей ткани.
Он боялся будущего. Не только близящегося перелома веков и новых бедствий, какие могло принести этому страждущему миру новое столетие, но и завтрашнего дня, и послезавтрашнего, и следующего за ним. Он боялся всех демонов этих неведомых завтрашних дней, ибо те же самые твари уничтожали образы и сущность дней вчерашних ради веселой пляски адского огня.
— Сейчас-сейчас, еще чуть-чуть, — приговаривал доктор Шилдс, и кровь капля за каплей сочилась из ланцетных порезов.

В то время как Вудворд подвергался лечебным процедурам, Мэтью лежал во тьме на соломенной подстилке и боролся со своими собственными страхами. Стыдно будет, если завтра утром под ударами плетью он потеряет контроль над собой и осрамится на глазах у судьи. Ему доводилось присутствовать при наказаниях преступников и наблюдать, как иные из них не могли сдержать естественные отправления тела — так велика была боль. Он сможет вытерпеть три удара, уверял себя Мэтью. Или не так: он надеялся , что сможет. Если дюжий мистер Грин будет вкладывать в удары всю силу… нет, лучше не думать об этом сейчас, чтобы не начала представляться всякая жуть — например, как спина его лопается под плетью, будто переспелая дыня.
Издали донеслись раскаты грома. В камере холодало. Хорошо бы накрыться плащом; вот только плаща у него, увы, нет, а вся его одежда — судя по запаху и заскорузлости — годится лишь на то, чтобы после кипячения в котле ее порезали на тряпки. И тут же он подумал, сколь ничтожными были его невзгоды по сравнению с Рейчел, которая провела здесь много ночей в одеянии из саднящей кожу мешковины, а уготованная ей участь была несравнимо страшнее трех ударов плетью.
Мысли так густо роились в его голове, что та казалась горячей, как печка, притом что тело его замерзало. Клонило в сон, однако сейчас он был сам себе строгий надсмотрщик, понимая, что расслабляться нельзя. Он сел, обняв себя руками, и уставился в темноту, словно рассчитывал увидеть там ответ на терзавшие его вопросы.
Куклы. Показания Вайолет Адамс. Троица демонических созданий слишком причудливого вида, чтобы их могло породить скудное воображение Джеремии Бакнера. А как объяснить появление карлика — или «чертика» — в рассказах и Бакнера, и Вайолет, которые видели эту тварь в разное время и в разных местах? А черный плащ с шестью пуговицами? А эта фраза Дьявола: «Передай им, чтобы освободили мою Рейчел»? Это ли не убийственные свидетельства против нее?
Но Мэтью сейчас беспокоило другое: упомянутый в рассказе Вайолет мужской голос, певший в темноте задней комнаты того самого дома. Что это — несущественная деталь общей картины? Или зацепка, ведущая к чему-то чрезвычайно важному?
— Вы не спите. — Это было утверждение, а не вопрос.
— Да, — сказал Мэтью.
— Я тоже не могу заснуть.
— Ничего удивительного.
Он прислушался к дробной капели с протекающей крыши. Вновь глухо пророкотал гром.
— Я кое-что вспомнила, — сказала Рейчел. — Не знаю, насколько это важно, но в то время это показалось мне необычным.
— Что именно?
Он посмотрел туда, где в темноте смутно угадывались ее контуры.
— Вечером накануне убийства Дэниела… он спросил, люблю ли я его.
— Это был необычный вопрос?
— Да. Для него необычный. Дэниел был хорошим человеком, но не из тех, кто говорит о своих чувствах… тем более о любви.
— Могу я узнать ваш ответ?
— Я ответила, что люблю его. А потом он сказал, что я сделала его очень счастливым в эти шесть лет нашего брака. Он сказал… что хоть я так и не родила ему ребенка, все равно я — главная радость в его жизни, и никто не сможет этого изменить.
— Это его точные слова, вы хорошо запомнили?
— Да.
— В то же время, по вашим словам, ему не были свойственны внешние проявления чувств? Не случилось ли накануне каких-то событий, побудивших его завести разговор о любви? Может, вы поссорились?
— Не припомню ничего такого. Не скажу, чтобы мы жили совсем без размолвок, но они никогда не длились долго.
Мэтью кивнул — тотчас осознав, что она все равно этого не видит, — и обхватил колени сплетенными пальцами.
— Значит, вы с ним хорошо ладили? Несмотря на разницу в возрасте?
— Мы оба хотели одного и того же, — сказала Рейчел. — Мира в доме и процветания для нашей фермы. Что касается разницы в возрасте, то она ощущалась только вначале, но с годами все меньше.
— То есть у него не было причин усомниться в вашей любви к нему? Почему же тогда он задал такой необычный для него вопрос?
— Не знаю. По-вашему, это что-нибудь значит?
— Трудно сказать. В этом деле возникает слишком много вопросов. Какие-то вещи не стыкуются, хотя, по идее, должны бы, а где-то, напротив, случаются неожиданные совпадения. Как только я отсюда выберусь, попробую выяснить, почему это так.
— Что? — В ее голосе прозвучало удивление. — Даже после рассказа этой девочки?
— Да. Ее показания — простите за откровенность — стали сильнейшим ударом, какой только мог быть вам нанесен. И разумеется, вы ничуть не помогли себе осквернением Библии. Однако… есть еще вопросы, которые нуждаются в ответах. И я не могу просто так оставить их без внимания.
— Но судья Вудворд может?
— Не думаю, что он способен увидеть их моими глазами, — сказал Мэтью. — Потому что я секретарь, а не юрист, и мои взгляды на ведьмовство не формировались под влиянием судебных протоколов и комментариев по вопросам демонологии.
— Проще говоря, вы не верите в ведьм?
— Я однозначно верю в способность Дьявола творить зло руками людей — мужчин и женщин. Но в то, что вы являетесь ведьмой и что вы убили преподобного Гроува и собственного мужа…
Он запнулся, понимая, что вот-вот безвозвратно бросится в пламя, принимая одну из сторон в этом деле.
— В это я не верю, — закончил он.
То, что затем очень тихо произнесла Рейчел, заставило его желудок сжаться в болезненном спазме.
— А что, если вы ошибаетесь? Вдруг вы в этот самый момент находитесь под моим заклятием?
Мэтью хорошенько подумал, прежде чем ответить.
— Да, я могу ошибаться. Но если Сатана является вашим хозяином, он явно не дружит с логикой. Он требует вашего освобождения из тюрьмы, хотя сам же приложил массу усилий, чтобы вас сюда засадить. И если он поставил себе целью уничтожить Фаунт-Ройал, то почему бы разом не спалить весь город, вместо того чтобы тут и там жечь отдельные пустые дома? Разве Сатану должно заботить отсутствие или наличие людей в сжигаемых им домах? И какой смысл ему выставлять эту троицу демонов напоказ, как в спектакле? Зачем вам появляться перед Джеремией Бакнером и приглашать его в свидетели ночной оргии, одно только описание которой с гарантией отправит вас на костер?
Он помолчал, но не дождался ответа.
— Да, Бакнер поклялся на Библии. Он мог искренне верить, что все им увиденное — правда. Но у меня такой вопрос: что, если эти двое мужчин и маленькая девочка видели картины, казавшиеся им реальными, но на самом деле бывшие хитроумной фикцией? Это нечто большее, чем сновидение, потому что Вайолет Адамс уж точно не во сне посещала тот дом среди бела дня. Кто может создать такую фикцию и как можно придать ей такое правдоподобие?
— Не представляю, чтобы человек был на такое способен, — сказала Рейчел.
— Я тоже, но я уверен, что это каким-то образом было сделано. Моя задача: прежде всего разобраться со всеми «как». Потом дойдет очередь до «почему». А уже с опорой на первые два ответа я надеюсь добраться и до третьего: «кто».
— А если вы не сможете это выяснить, что тогда?
— Тогда… — Мэтью помедлил, не желая произносить то, что вертелось на языке. — Прежде чем думать о переправе, надо хотя бы дойти до реки.
Рейчел молчала. Притихли даже немногие крысы, вернувшиеся в свои норы после устроенного Линчем побоища. Мэтью вновь лег, пытаясь привести в порядок свои мысли. Раскаты грома приближались и набирали силу, сотрясая землю чуть не до самых глубин.
— Мэтью? — подала голос Рейчел.
— Да.
— Не могли бы… не могли бы вы взять меня за руку?
— Простите? — Он не был уверен, что правильно ее расслышал.
— Вы не могли бы взять меня за руку? — повторила она. — Всего на минуту. Мне не по себе во время грозы.
— А! — Его сердце забилось сильнее. Он представил себе, с каким подозрением отнесся бы к такой просьбе судья Вудворд, но почему он должен отказывать ей в столь скромном утешении? Он приблизился к решетке между камерами, но в темноте не смог найти Рейчел.
— Я здесь. — Она сидела на полу.
Мэтью также сел. Ее рука просунулась между прутьями, поискала и дотронулась до его плеча.
— Вот так, — сказал он, беря ее за руку.
Когда их пальцы переплелись, Мэтью словно обдало жаром, который в первый миг показался почти нестерпимым, но затем начал ослабевать, в то же время как будто распространяясь вверх по предплечью. Его сердце барабанило так отчаянно, что Мэтью невольно подивился: неужели она не слышит этот боевой марш, гремящий у самого ее уха? Затем ему пришло в голову, что для нее это может стать последним дружеским рукопожатием в жизни.
Вновь грянул гром, и вновь содрогнулась земля. Мэтью почувствовал, как инстинктивно напряглась рука Рейчел. Он не мог избавиться от мысли, что всего через семь дней она будет мертва. Она превратится в кучку костей и пепла, и ничего не останется от ее голоса, от ее прикосновений, от самой ее сущности. Ее прекрасные янтарные глаза будут выжжены напрочь, ее эбеновые волосы сгинут в пламени.
Через семь дней.
— Вы не могли бы лечь рядом со мной? — спросила Рейчел.
— Что?
— Вы не могли бы лечь рядом?
Ее голос звучал устало, как будто с завершением судебного процесса иссякли и ее душевные силы под натиском свидетельств обвинения.
— Быть может, я смогу заснуть, если вы будете держать меня за руку.
— Хорошо, — сказал он и откинулся на спину, не выпуская ее руки. Она также легла, вытянувшись вдоль решетки, — так близко к Мэтью, что он ощутил тепло ее тела даже сквозь грубую мешковину.
Гром повторился, на сей раз еще ближе и сильнее. Рейчел крепко — почти до боли — стиснула его руку. Он не сказал ничего, потому что оглушительный стук сердца делал речь попросту невозможной.
Какое-то время гроза бесчинствовала в Фаунт-Ройале, словно вконец распоясавшийся молодой буян, а затем начала удаляться к океану, по ходу превращаясь в дряхлеющего ворчливого старца. Руки двух узников оставались сцепленными, даже когда сон повел каждого из них своей дорогой. Один раз Мэтью проснулся, вслушиваясь в безмолвную тьму. Сознание его еще не совсем прояснилось, и потому он не был уверен, действительно ли в этой тишине раздался сдавленный всхлип.
Был этот звук реальным или нет, но он не повторился. Он сжал руку Рейчел. Та ответила на пожатие.
И все.

Глава двадцатая

Мэтью пробудился до первых петухов и обнаружил, что все еще держит за руку Рейчел. Когда он осторожно попытался высвободить свои пальцы, Рейчел открыла глаза и села. В сером полумраке были видны застрявшие в ее волосах соломинки.
Настало утро двух очень разных благословений: сперва «благословив» плетьми, его затем благословят свободой. Рейчел, не сказав ни слова, удалилась вглубь своей камеры для иллюзорного уединения с помойным ведром. Мэтью также отошел от разделявшей их решетки, сполоснул лицо холодной водой, а потом справил нужду в свое ведро. Если в первый день заключения его ужасала сама мысль о подобных вещах, то теперь это уже воспринималось как рутинный ритуал, с которым надо как можно быстрее покончить.
Он съел кусок черствого хлеба, сохраненный с вечера, а затем сел на скамью и, опустив голову, стал дожидаться звука открываемой двери.
Долго ждать не пришлось. Вскоре в тюрьму вошел Ганнибал Грин с фонарем в руке. За ним следовал судья в застегнутой куртке и с шарфом на шее, распространяя резкий запах медикаментов. Теперь его лицо было скорее молочно-белым, чем серым, а под распухшими глазами залегли темно-фиолетовые круги. Нездоровый вид Вудворда и его медленная, нетвердая поступь встревожили Мэтью даже больше, чем перспектива порки.
— Пора, — сказал Грин, отпирая камеру Мэтью. — На выход.
Мэтью поднялся со скамьи. Ему было страшно, однако тянуть время не имело смысла. Он вышел из камеры.
— Мэтью?
Рейчел стояла у самой решетки. Он повернулся к ней всем корпусом.
— Что бы со мной ни случилось, — тихо сказала она, и свет фонаря отразился в ее янтарных глазах, — хочу поблагодарить вас за то, что меня выслушали.
Он кивнул. Грин поторопил его тычком в ребра.
— Мужайтесь, — сказала она.
— И вы тоже, — ответил Мэтью.
Он хотел запомнить ее такой, как в этот момент: при виде столь красивого и гордого лица нельзя было поверить, что вскоре ее ждет мучительная смерть. Она помедлила, глядя ему в глаза, а потом отступила к скамье, села и закуталась в свой балахон.
— Шевелись! — прикрикнул Грин.
Вудворд взял Мэтью за плечо почти отеческим жестом и направил его к выходу. Уже в дверях Мэтью подавил желание оглянуться на Рейчел, пусть и было такое чувство, будто он ее бросает, хотя он сам прекрасно понимал, что на свободе может сделать куда больше для ее спасения.
Когда он вышел из темницы навстречу дымке и бледному утреннему свету, Мэтью вдруг осенило: а ведь он только что взял на себя — в меру сил и способностей — непривычную роль «на все готового заступника».
Грин затворил тюремную дверь.
— Сюда. — Он сцапал Мэтью за левую руку, весьма грубо оторвав его от Вудворда, и потащил к позорному столбу перед зданием тюрьмы.
— Разве нельзя без этого? — произнес Вудворд, голос которого, хоть и все еще слабый, несколько окреп по сравнению с предыдущим днем.
Грин не счел нужным ему отвечать. Ведомый таким манером, Мэтью обнаружил, что столь редкое здесь развлечение, как публичная порка, привлекло с дюжину зевак, ради этого покинувших свои дома в этот ранний час. Среди них выделялся Сет Хэзелтон, ухмылку на физиономии которого наполовину скрывала все та же грязная тряпица. Была здесь и Лукреция Воган с корзиной булочек и кексов, которые она активно распродавала собравшимся. Из стоявшего неподалеку экипажа за этим действом наблюдал и сам хозяин Фаунт-Ройала, который прибыл лично удостовериться в торжестве справедливости. Восседавший на козлах Гуд меланхолически строгал какую-то деревяшку.
— Раздери ему спину, Грин! — призвал Хэзелтон. — Раздери так же, как он разодрал мне лицо!
Грин ключом из своей связки открыл замок на колодках и поднял их выше по столбу.
— Снимай рубаху, — сказал он Мэтью.
Когда Мэтью начал выполнять этот приказ, в животе у него тревожно екнуло — справа от себя он заметил намотанную на коновязь кожаную плеть примерно двухфутовой длины. Конечно, она была далеко не столь устрашающей, как сыромятный кнут или плетка-девятихвостка, но и эта плеть могла нанести серьезные травмы, будучи применена с достаточной силой, — а уж ею был никак не обделен Грин, в эту минуту более всего походивший на чудовищного рыжебородого Голиафа.
— Давай к столбу, — скомандовал гигант.
Мэтью сунул руки в прорези, а затем положил на влажное дерево и шею. Грин опустил верхнюю доску и запер колодки на замок, сковав голову и руки Мэтью. Теперь он стоял в полусогнутом положении, подставив под удары обнаженную спину.
Грин щелкнул плетью для проверки. Мэтью вздрогнул и поежился.
— Всыпь ему за милую душу! — заорал Хэзелтон.
Мэтью не мог сколь-нибудь существенно приподнять или опустить голову. Охваченный чувством ужасной беспомощности, он сжал кулаки и зажмурил глаза.
— Раз! — возгласил Грин, и Мэтью понял, что сейчас последует удар.
Стоявший поблизости судья был вынужден отвернуться и направить взгляд в землю. К его горлу подступила тошнота.
Мэтью ждал. Наконец он скорее почувствовал, чем услышал, как Грин отводит руку назад. Зрители смолкли. Мэтью понял, что плеть уже в воздухе и вот-вот…
— Хлесь!
…Поперек плеч, и жгучая боль — с каждой секундой все горячее, как адское пламя, пожирающее плоть и выжимающее слезы из зажмуренных глаз. Он услышал собственное громкое «ох!», но сохранил самообладание в достаточной степени, чтобы оставить рот открытым и не прикусить язык. После отвода плети полоса ужаленной кожи продолжала гореть все жарче; это была наихудшая физическая боль из всех когда-либо им испытанных — а ведь на очереди были еще второй и третий удары.
— Черт возьми, Грин! — взвыл Хэзелтон. — Покажи нам его кровь!
— Заткни пасть! — рявкнул в ответ Грин. — Здесь тебе не грошовый цирк!
И вновь Мэтью ждал с крепко зажмуренными глазами. Вновь он почувствовал, как Грин делает замах, и уже по свисту плетки в сыром воздухе понял, что тюремщик вложил в этот удар больше силы.
— Два! — крикнул Грин.
— Хлесь! — пришлось точнехонько по вздувшемуся следу от первого удара.
В тот же миг перед глазами Мэтью вспыхнули и завертелись ярко-алые и угольно-черные круги, подобно реющим боевым знаменам, а затем в него впилась боль, воистину жесточайшая и дичайшая из всех известных под небом Господним. И когда эта боль разлилась по спине и шее, поднимаясь к самой макушке, он издал животный стон, однако сумел сдержать рвавшийся наружу вопль.
— Три! — объявил Грин.
И снова свист плети. Мэтью чувствовал слезы на щеках. О Боже, подумал он. О Боже… о Боже… о…
— Хлесь!
На сей раз удар пришелся парой дюймов ниже двух предыдущих, но от этого он не стал менее болезненным. Мэтью трясло, колени его подгибались. Боль была столь свирепой, что он испугался, как бы не обмочиться, и целиком сосредоточился на том, чтобы контролировать свой мочевой пузырь. К счастью, позора удалось избежать. Он открыл глаза. А затем до него донеслись слова Грина, которые он будет с радостью вспоминать до конца своих дней:
— Готово, мистер Бидвелл!
— Нет! — яростно взревел Хэзелтон. — Ты смягчил удар, будь ты проклят! Я видел, как ты его смягчил!
— Следи за языком, Сет, не то я тебе его укорочу, видит Бог!
— Джентльмены! Джентльмены! — Бидвелл вылез из своего экипажа и направился к позорному столбу. — Полагаю, на это утро с нас довольно насилия.
Он наклонился и заглянул в липкое от пота лицо Мэтью.
— Ты усвоил урок, писарь?
— Грин смягчил удары! — настаивал кузнец. — Несправедливо так щадить мальчишку, который оставил мне шрам на всю жизнь!
— Вы сами согласились с этим наказанием, мистер Хэзелтон, — напомнил ему Бидвелл. — Я уверен, что мистер Грин поработал плетью с надлежащим усердием. Вы что-нибудь добавите, господин судья?
— Да. — Вудворд посмотрел на красные рубцы, вздувшиеся на плечах Мэтью. — Сим объявляю наказание должным образом исполненным. Теперь этот молодой человек свободен. Отпустите его, мистер Грин.
Но Хэзелтон был до того разъярен, что начал буквально приплясывать на месте.
— Так не годится! Ты даже крови не пролил!
— Будешь вякать, и за этим дело не станет, — предупредил его Грин, сворачивая кольцом плеть. Затем он начал размыкать колодки.
Хэзелтон сделал пару шагов вперед, нагнулся и почти вплотную приблизил свою уродливую рожу к лицу Мэтью.
— Еще раз ступишь на мою землю хоть одной ногой, и я самолично спущу с тебя шкуру! Уж я-то с тобой нежничать не стану!
Он выпрямился и вперил злобный взгляд в Бидвелла.
— Запомните это как черный день для правосудия! — заявил кузнец и с этими словами двинулся в сторону своего дома.
Замок был наконец открыт. Мэтью высвободился из тисков и, распрямляясь, был вынужден закусить губу, когда вторичная волна острой боли прошлась по его плечам. Если Грин и вправду не слишком усердствовал, то Мэтью страшно было даже представить, каково это — угодить под кнут, которым этот великан орудует во всю свою мощь. Голова Мэтью шла кругом, и он с минуту постоял, держась рукой за столб.
— Ты в порядке? — спросил Вудворд.
— Да, сэр. То есть скоро буду.
— Идем! — позвал Бидвелл, почти не скрывая усмешки. — Теперь самое время подкрепиться завтраком!
Мэтью последовал за ним к экипажу; судья шагал рядом. Зеваки расходились по своим делам, убедившись, что больше тут смотреть не на что. Внезапно перед Мэтью возникла женщина с радостным возгласом:
— Мое почтение!
Мэтью потребовалось несколько секунд, чтобы опознать в ней Лукрецию Воган, которая протягивала ему вынутый из корзинки кекс.
— Вот, угоститесь! Это свежая выпечка! — сказала она.
У Мэтью горели плечи и шумело в голове, но он не хотел ее обидеть и потому принял дар.
— Было не так уж и больно, правда? — спросила она.
— Я рад, что это позади.
— Мадам, нас ждет завтрак! — сказал Бидвелл, уже забравшийся в экипаж. — Не задерживайте его, пожалуйста!
Она не отвела взгляда от Мэтью.
— Так вы придете к нам ужинать в четверг? У меня большие планы на тот вечер.
— Ужинать? — озадачился он.
— Это моя оплошность, — обратился к женщине Вудворд. — Я забыл передать ему ваше приглашение.
— Да? В таком случае я приглашаю вас лично. Придете на ужин в четверг? В шесть часов? — Она коротко и довольно-таки небрежно улыбнулась Вудворду. — Я бы и вас пригласила тоже, господин судья, будь вы в добром здравии, но сейчас застолье в гостях может вам только навредить.
Она вновь переключила жадное внимание на Мэтью. Было что-то лихорадочное в стеклянистом блеске этих голубых глаз.
— Я могу рассчитывать на ваш визит?
— Э-э… благодарю вас, — промямлил он, — но я…
— У нас очень гостеприимный дом, вот увидите, — наседала она. — Я умею правильно накрыть стол, а насчет качества моей стряпни можете спросить кого угодно в этом городе.
Она подалась вперед, как будто собираясь поделиться секретом.
— Мистеру Грину особенно нравится мой луковый пирог. Он сказал, что пирог, которым я угостила его вчера вечером, был вкуснейшим из всех, какие он пробовал. У луковых пирогов есть одно интересное свойство. — Тут она понизила голос так, чтобы ее не смог расслышать Вудворд. — В том, кто поест его вволю, пробуждается милосердие.
Намек не ускользнул от Мэтью. Значит, если тюремщик намеренно ослаблял удары — во что страдающему Мэтью верилось с большим трудом, — это могло быть следствием влияния миссис Воган?
— Понимаю, — сказал он, хотя сейчас голова его соображала туговато.
— Нам пора! — нетерпеливо позвал Бидвелл. — Всего доброго, мадам!
— Так вы окажете нам честь своим визитом в четверг вечером? — Миссис Воган явно была не из тех, кто поддается давлению, хотя сама очень даже могла надавить на собеседника. — Обещаю немало для вас интересного.
В настоящее время ему и думать не хотелось о каких-либо званых ужинах, однако он знал, что к четвергу от нынешней боли останется только тяжкое воспоминание. Кроме того, его заинтриговали манипуляции этой особы. С какой целью она постаралась смягчить его наказание? Мэтью кивнул:
— Ладно, я приду.
— Превосходно! Значит, в шесть часов. Я пришлю за вами своего супруга.
Она сделала быстрый реверанс и удалилась, после чего Мэтью наконец-то присоединился к остальным.
Пока экипаж со скрипом катил по ухабистой улице Мира, Бидвелл с интересом наблюдал за тем, как Мэтью старается не касаться плечами спинки сиденья. При этом Бидвеллу никак не удавалось стереть с лица довольную улыбку.
— Надеюсь, это излечит тебя от недуга!
Мэтью пришлось заглотить крючок.
— О каком недуге речь? — спросил он.
— О нездоровой привычке совать нос куда не следует. В этот раз ты еще легко отделался.
— Возможно.
— Не возможно , а точно ! Я видел, как Грин может пороть. Он тебя пощадил, иначе ты бы сейчас истекал кровью и рыдал взахлеб. — Он пожал плечами. — Но Грин не в ладах с Хэзелтоном, потому тебе и повезло. Господин судья, могу я рассчитывать на вынесение приговора уже сегодня?
— Только не сегодня, — последовал хриплый ответ. — Я еще должен изучить протоколы.
Бидвелл насупился.
— Хоть убейте, не представляю, что еще там можно изучать!
— Это вопрос объективности, — сказал Вудворд.
— Объективность?! — Бидвелл зло хохотнул. — Вот так наш мир и докатился до нынешнего состояния!
Мэтью не смог промолчать:
— Вы о чем, сэр?
— Я о том, что некоторые путают нерешительность с объективностью, и благодаря этому Дьявол вертит добрыми христианами, как ему вздумается! — Глаза Бидвелла блеснули, как пара клинков, вызывая Мэтью на спор. — Если и дальше потакать Злу, весь этот мир пойдет прахом уже через полсотни лет! Нам придется баррикадировать свои двери и окна против сатанинских полчищ! Но мы ведь будем объективны , не так ли, и потому оставим на своем крыльце таран для их удобства!
— Вы не иначе как наслушались речей пастыря Иерусалима, — заметил Мэтью.
— Ха! — Бидвелл презрительно отмахнулся. — Много ли ты знаешь об этой жизни? Гораздо меньше, чем тебе кажется! Кстати, можешь посмеяться над собой, писарь: твоя теория насчет Алана Джонстона оказалась такой же увечной, как и он сам! Прошлым вечером он приходил в мой дом и показывал свое колено!
— Правда? — Мэтью взглянул на Вудворда для подтверждения.
Судья кивнул и почесал свежий москитный укус на своей небритой щеке.
— Я видел его колено вблизи. Джонстон никак не может быть человеком, похитившим твою золотую монету.
— Вот как? — Мэтью сдвинул брови.
Его гордости был нанесен удар, особенно болезненный после вполне убедительных объяснений Николаса Пейна касательно его борьбы с пиратами и курения на испанский манер. И сейчас Мэтью чувствовал себя как судно без руля, дрейфующее в открытом море. Он было начал фразу словом «Хотя…», но замолк, не зная, что сказать дальше.
— Будь я хотя бы вполовину таким умным, каким ты воображаешь себя, я мог бы создавать проекты новых кораблей даже во сне! — добавил Бидвелл.
Мэтью не ответил на издевательский выпад, вместо этого сосредоточившись на том, чтобы уберечь израненные плечи от контакта со спинкой. Наконец Гуд остановил экипаж перед особняком, и Мэтью первым сошел на землю. Затем он помог судье, при этом обнаружив, что руки у него горячие и липкие — верный признак лихорадки. И еще он впервые заметил ранки над левым ухом Вудворда.
— Я вижу, вам пускали кровь.
— Дважды. Горло болит по-прежнему, но дышать стало немного легче.
— Этим вечером Бен сделает ему третье кровопускание, — сказал Бидвелл, в свою очередь вылезая из экипажа. — А до того времени, надеюсь, судья займется своим, так сказать, изучением?
— Это я и планировал, — сказал Вудворд. — Мэтью, у доктора Шилдса наверняка найдется что-нибудь для заживления ран. Не стоит ли обратиться к нему?
— Э-э… прошу прощения, сэр, — подал голос Гуд со своего места на козлах. — Я могу, если угодно, предложить вам остужающий бальзам, который помогает в таких случаях.
— Это было бы неплохо, — сказал Мэтью, сообразив, что как раз у рабов скорее всего найдется эффективное снадобье от последствий порки. — Спасибо.
— Да, сэр. Я схожу за бальзамом сразу после того, как поставлю повозку в сарай. Или можете проехаться со мной, коль есть желание.
— Гуд, ему не с руки посещать невольничий квартал! — отрезал Бидвелл. — Он подождет тебя в доме!
— Минутку, — ощетинился Мэтью, которого задело, что Бидвелл принимает решения за него. — Я поеду с тобой.
— Не советую спускаться в ту клоаку, юноша! Там все провоняло насквозь!
— Да я и сам не особо благоухаю, — напомнил ему Мэтью и залез обратно в экипаж. — Хорошо было бы принять теплую ванну после завтрака. Можно это устроить?
— Я распоряжусь на сей счет, — пообещал Бидвелл. — Поступай, как знаешь, но если спустишься туда, потом будешь жалеть.
— Спасибо за заботу. Господин судья, могу я посоветовать вам как можно скорее лечь в постель? Вам необходим отдых. Ну все, Гуд, поехали.
— Слушаюсь, сэр.
Гуд щелкнул вожжами, издал негромкий понукающий звук, и упряжка возобновила движение.
Улица Мира тянулась мимо особняка Бидвелла до конюшни и невольничьего квартала, занимавшего участок земли между собственно Фаунт-Ройалом и приливными болотами. Мэтью отметил, что хотя Бидвелл употребил применительно к этому кварталу слово «спускаться», на самом деле улица располагалась на абсолютно ровной местности, без подъемов и спусков. Конюшня была построена капитально и сияла свежей побелкой, а вот жалкие некрашеные лачуги рабов, казалось, дышали на ладан уже с первого дня их существования.
За пределами квартала, насколько мог разглядеть Мэтью, улица Мира превращалась в песчаную тропу, петлявшую меж редких сосен и замшелых дубов вплоть до сторожевой вышки. Там наверху под тростниковым навесом сидел дозорный, поставив ноги на перекладину и озирая морской простор. Занятие скучнее трудно себе представить, подумал Мэтью. Однако следовало признать, что в нынешние времена пиратских рейдов — да еще при опасном соседстве испанских владений — такие предосторожности были отнюдь не лишними. Видимый ему далее за вышкой участок земли — если это можно было приравнять к твердой земле — зарос высоченной травой, наверняка скрывавшей грязевые топи и трясины.
Над крышами лачуг низко стелился дым. Вальяжный петух со своим куриным гаремом был вынужден заполошно метнуться прочь с дороги, когда Гуд направил упряжку к конюшне, позади которой, в загоне из жердей, Мэтью заметил полдюжины вполне ухоженных лошадей. Гуд остановился рядом с поилкой и слез на землю. Мэтью последовал за ним.
— Вон там мой дом, сэр, — сообщил Гуд, указывая пальцем на строение неподалеку, с виду не лучше и не хуже соседних лачуг, любая из которых целиком — да еще и с большим запасом — поместилась бы в банкетном зале Бидвелла.
По пути к жилищу Гуда они миновали несколько крошечных делянок меж домами, засеянных кукурузой, бобами и репой. Рубивший хворост негр несколькими годами моложе Гуда прервал свое занятие и уставился на Мэтью. Вышедшая из дома покормить кур худая женщина с синим тюрбаном на голове также вытаращила глаза, не скрывая своего изумления.
— Еще бы они не глазели, — с легкой улыбкой прокомментировал Гуд. — Вы здесь не частые гости.
Под словом «вы», как понял Мэтью, он подразумевал английских колонистов, а то и всех белых людей вообще. Из-за угла хижины выглянула девушка, в которой он опознал одну из служанок Бидвелла. На миг встретившись глазами с Мэтью, она поспешно исчезла из виду. Наконец Гуд остановился перед своим домом.
— Если подождете здесь, сэр, я вынесу бальзам. — Он поднял щеколду. — Но, если угодно, можете войти.
Он распахнул дверь и крикнул вглубь дома:
— У нас гость, Мэй!
Уже перешагнув порог, он задержался. Его бездонные черные глаза всмотрелись в лицо Мэтью, который понял, что старик готовится принять какое-то решение.
— В чем дело? — спросил Мэтью.
Решение, похоже, было принято, судя по напрягшимся желвакам на скулах негра.
— Сэр, не окажете мне честь посещением этого дома?
— Что-то не так?
— Нет, сэр.
Гуд не стал ничего пояснять, а только стоял и ждал, когда Мэтью войдет. За этим чувствовалось нечто большее, чем просто гостеприимство. Мэтью прошел внутрь дома, и Гуд закрыл дверь за его спиной.
— Кто это? — спросила крупная женщина, стоявшая у очага.
Перед тем она помешивала содержимое стоявшего на углях котла, но теперь круговые движения деревянной поварешки прекратились. Глубоко сидящие глаза смотрели настороженно; лицо ниже головной повязки из грубой коричневой ткани было изборождено морщинами.
— Это масса Мэтью Корбетт, — представил его Гуд. — Масса Корбетт, это моя жена Мэй.
— Рад знакомству, — сказал Мэтью, но старуха не ответила. Она оглядела его с головы до ног, издала легкий свистящий звук и вернулась к своей стряпне.
— На нем и рубахи-то нет, — заявила она.
— Масса Корбетт сегодня получил три удара плетью. Помнишь, я тебе рассказывал, как они назначили ему порку.
Мэй хмыкнула. Похоже, она не считала серьезной поркой какие-то три удара плетью.
— Не присядете, сэр? — Гуд указал на короткую скамейку рядом с грубо сколоченным столом, и Мэтью принял приглашение.
А когда хозяин дома направился к полке, на которой выстроились разномастные деревянные сосуды, Мэтью воспользовался случаем, чтобы осмотреться. Это не заняло много времени, ибо все жилище состояло из одной комнаты. Постелью служил помост с тощим тюфяком, а прочая обстановка, помимо стола и скамьи, включала полуразвалившееся, но некогда элегантное кресло с высокой спинкой, глиняную чашу для умывания, плетеную корзину со стопкой сложенной одежды и пару свечных ламп. Мэтью также отметил большой черепаховый панцирь, подвешенный на стене над очагом, и завернутый в мешковину предмет (без сомнения, скрипку) на отдельной полке рядом с постелью. Еще одна полка была занята деревянными чашками и тарелками. Похоже, это было все имущество семьи.
Гуд взял с полки один из кувшинчиков, откупорил его и обошел Мэтью сзади.
— Можно дотрагиваться пальцами, сэр?
— Можно.
— Сперва это малость пощиплет.
Мэтью вздрогнул, когда холодная субстанция коснулась его свежих рубцов. Щипало вполне терпимо, если сравнить с тем, что он перенес недавно. А через несколько секунд это прекратилось, и Мэтью почувствовал онемение в пострадавших местах.
— Все не так уж страшно, — заметил Гуд. — Видал я и похуже.
— Уже начало действовать, — сказал Мэтью. — Боль уменьшилась.
— Тоже мне боль, — фыркнула старуха, орудуя поварешкой. Прозвучало это почти издевательски. — Много ли боли с каких-то трех ударов? Болеть по-настоящему начинает после тридцати.
— Ладно тебе, не распускай язык! — одернул ее Гуд, закончив смазывать раны и заткнув кувшин пробкой. — Я сделал все, как нужно, сэр. Хотя навряд ли вы будете хорошо спать этой ночью, потому как рубцы от плети поначалу прямо горят, пока не начнут затягиваться.
Он вернулся к полке и поставил кувшин на прежнее место.
— Вы уж простите за такие речи, — сказал он, — но масса Бидвелл вас не очень-то жалует, да?
— Не жалует, верно. И это чувство, должен признаться, взаимно.
— Кажется, он считает, что вы на стороне миссис Ховарт? — Гуд аккуратно снял с полки сверток со скрипкой и начал разматывать материю. — Простите за прямоту, но вы и вправду на ее стороне?
— Ее дело вызывает у меня определенные вопросы.
— Вопросы? — Гуд отложил в сторону ткань. При желтом свете лампы в задымленной комнате скрипка приобрела мягкий маслянистый блеск. — Можно и мне задать вопрос, сэр?
— Конечно.
— Сдается мне, миссис Ховарт вскорости отправят на костер. Я не очень хорошо ее знал, но как-то раз поутру она помогла Джинджер дотащить до дома ведро воды, когда Джинджер была на сносях.
— Да он знать не знает, кто такая Джинджер! — встряла Мэй. — Чего трепаться попусту?
— Джинджер — это сестра Мэй, — пояснил Гуд. — Живет через дорогу от нас. В любом случае это был добрый поступок. Из ряда вон, понимаете?
Гуд щипнул струну, прислушался и подкрутил колок.
— Почему-то никто из рабов никакой дьявольщины не видел и не слышал. — Он начал настраивать вторую струну. — Нет, сэр, все эти вещи видели только англичане. А это, знаете ли, тоже из ряда вон.
— Из ряда вон? В каком смысле?
— Судите сами, сэр. Когда все это началось, было много перетолков по всему Фаунт-Ройалу. Среди немцев и голландцев тоже. Многие из них перепугались и удрали отсюда, хотя как раз им-то миссис Ховарт ничем таким не досаждала. Нет, сэр, это видели и слышали только англичане.
Попробовав третью струну, он нашел звук удовлетворительным, после чего взглянул Мэтью прямо в лицо.
— Чуете, к чему я клоню, сэр? Отсюда и мой вопрос: как оно вышло, что здешний Сатана не говорит по-немецки или по-голландски да и нам, черным, не показывается вовсе?
— Этого я не знаю, — сказал Мэтью, прикидывая, что тут и впрямь есть о чем поразмыслить.
— Я-то всегда думал, что Сатане ведомы все языки на свете, — продолжил Гуд. — А тут такая вот странность.
Закончив настраивать скрипку, он пробежал пальцами по струнам.
— Масса Бидвелл имеет на вас зуб, — сказал он, — потому что вы задаете такие вопросы. Масса Бидвелл хочет поскорее сжечь миссис Ховарт и покончить с этим делом, чтобы спасти Фаунт-Ройал… Однако я заболтался, простите.
— Все это так, — сказал Мэтью. Он попробовал надеть свою рубашку, но прикосновение ткани к плечам все еще было слишком болезненным. — Я знаю, что у вашего хозяина большие планы.
— Да, сэр, огромные планы. Я слышал его разговор об осушении болот, для чего он хочет привезти сюда еще много черных. Работа, скажу вам, аховая. Москитов и других кусачих тварей там тьма-тьмущая, да еще аллигаторы и змеи. Только черные могут такое вынести. Вы, англичане, — уж простите за прямоту — хиловаты для этого. Я когда-то был крепок, да нынче уже староват.
Он вновь пробежался по струнам. Мэй долила воды из ведра в котел, а потом занялась котелком поменьше, гревшимся на приступке очага.
— Вот уж не думал, что доживу до таких времен, — тихо произнес Гуд, перебирая струны. — Тысяча шестьсот девяносто девятый. Еще чуток, и сменится столетие!
— Осталось недолго, — подхватила Мэй. — Низвергнется огонь небесный, и сгинет этот мир.
Гуд улыбнулся:
— Это уж как оно повернется. Может, мир сгинет в огне, а может, настанет век чудес.
— В огне, — твердо заявила Мэй. Мэтью догадался, что эта тема давно уже стала яблоком раздора в отношениях между ними. — Все сгорит дотла и потом начнется заново. Таков завет Божий.
— Там будет видно, — сказал Гуд примирительно, как настоящий дипломат. — Там будет видно.
Мэтью решил, что пора возвращаться в особняк.
— Еще раз спасибо за помощь, — сказал он, вставая. — Я вам очень…
— Нет-нет, не уходите так скоро! — засуетился Гуд. — Сделайте милость, сэр! Я ведь привел вас сюда, чтобы показать кое-что интересное.
Он отложил скрипку и вновь направился к полке с разными сосудами. Когда он выбрал среди них один, стоявший рядом с кувшином бальзама, Мэй тревожно воскликнула:
— Ты что такое удумал, Джон Гуд?
— Хочу ему показать. Пусть увидит.
Этот сосуд был накрыт крышкой вместо простой затычки, как у остальных, и Гуд эту крышку поднял.
— Нет! Это нельзя показывать! — На морщинистом лице Мэй появилось выражение, которое Мэтью определил бы как «неописуемый ужас». — Ты совсем умом тронулся?
— Все в порядке, — сказал Гуд спокойно, но твердо. — Я так решил.
Он посмотрел на Мэтью.
— Сэр, я верю, что вы порядочный человек. Я давно хотел показать это кому-нибудь, но… просто боялся.
Он заглянул в кувшин, а затем вновь перевел взгляд на Мэтью.
— Вы можете обещать, сэр, что никому не расскажете о том, что я сейчас покажу.
— Не уверен, что могу дать такое обещание, — сказал Мэтью. — О чем вообще речь?
— Видишь? Видишь? — Мэй ломала руки в отчаянии. — Он уже думает, как бы их стащить!
— Тихо! — шикнул на нее Гуд. — Не хочет он их стащить! Уймись ты, хватит уже!
— Что бы там ни было, обещаю это не красть, — обратился Мэтью непосредственно к Мэй, после чего снова сел на скамью.
— Это он только сейчас так говорит! — воскликнула старуха со слезами в голосе.
— Все будет хорошо. — Гуд положил руку ей на плечо. — Пусть он все увидит, потому что с этим нужно разобраться. Я считаю, он должен это знать, поскольку его самого недавно обокрали.
Гуд подошел к столу, перевернул кувшин и высыпал его содержимое перед Мэтью. У того враз перехватило дыхание. На столешнице лежали четыре предмета: осколок голубой керамики, изящная серебряная ложечка, серебряная монета и…
Рука Мэтью потянулась к четвертому предмету. Он взял его и начал внимательно рассматривать.
Это была золотая монета. Крест в ее центре разделял изображения двух львов и двух башен. По краю явственно читались надписи: «Carolus II» и «Dei Grat».
В первый момент он подумал, что это та самая монета, которая была украдена из его спальни, но уже беглый осмотр показал обратное. Золото было испанским, без сомнения, но монета была другая. Чеканка на ней сохранилась гораздо лучше, а на обратной стороне присутствовала буква «Е» с завитушками и полустертая, но различимая дата: 1675.
Мэтью взял серебряную монету, явно очень старую, с начисто стершимся изображением. Хотя ему удалось различить слабый намек на «Dei Grat».
Он посмотрел на стоящего рядом Гуда.
— Откуда они у вас?
— Из нутра черепах, — сказал Гуд.
— То есть как это?
— Так и есть, сэр. — Гуд покивал головой. — Я нашел их в черепашьих желудках. Ложка и серебряная монета были в брюхе той, что я поймал в прошлом году. Голубой осколок попал ко мне тем же манером… дайте вспомнить… где-то пару месяцев назад.
— А золотая монета?
— В первый вечер после того, как вы и судья сюда прибыли, — сообщил Гуд. — Масса Бидвелл велел мне поймать черепаху для ужина на следующий день. Мне попалась большущая. Вон ее панцирь висит. А монета оказалась в брюхе, когда я его вспорол.
Мэтью хмыкнул и повертел золотую монету в пальцах.
— Ты поймал всех этих черепах в источнике?
— В нем самом. Да, сэр. Им, видать, по вкусу тамошний камыш.
Мэтью отложил монеты и приступил к осмотру серебряной ложки. Покрытая темным налетом, с погнутым черенком, она тем не менее неплохо сохранилась после пребывания в черепашьем желудке.
— Это очень странно, не так ли? — сказал он.
— Вот я и так подумал, сэр. Когда я нашел эту золотую монету, а потом узнал, что вас через несколько дней обворовали… я даже не знал, что и подумать.
— Понятно.
Мэтью еще раз взглянул на дату чеканки золотой монеты, а затем осмотрел голубой осколок, прежде чем опустить его обратно в кувшин вместе с остальными находками. Он заметил, с каким облегчением восприняла это Мэй.
— Обещаю об этом молчать, — сказал он. — Насколько могу судить, это никого не касается.
— Спасибо, сэр, — сказала она с благодарностью.
Мэтью поднялся.
— Не имею понятия, почему эти вещи оказались в желудках черепах, и это действительно вопрос, требующий ответа. Гуд, если при поимке черепахи тебе снова что-нибудь такое попадется, дашь мне знать?
— Обязательно, сэр.
— Хорошо. А теперь я должен вернуться в дом. Отвозить меня не надо, я охотно пройдусь пешком.
Он проследил за тем, как Гуд закрывает кувшин и ставит его на полку.
— Позволь задать один вопрос, на который мне нужен прямой и честный ответ: ты считаешь Рейчел Ховарт ведьмой?
Гуд ответил без колебаний:
— Нет, сэр.
— Тогда как ты объяснишь показания свидетелей?
— Я не могу это объяснить, сэр.
— Вот и я не могу, — сказал Мэтью. — В этом вся проблема.
— Я вас провожу, — вызвался Гуд.
Мэтью попрощался с Мэй и в сопровождении старика вышел из дома. По пути обратно к конюшне Гуд, державший руки в карманах коричневых бриджей, тихо сказал:
— Мэй вбила себе в голову, что нам надо бежать во Флориду. Мол, возьмем эти монеты, золотую и серебряную, и однажды ночью сбежим. Пусть себе думает, если ей от этого легче. Но мы с ней давно уже не в том возрасте, чтобы бегать. — Он взглянул на грязную дорогу под ногами. — Я ведь попал в рабство еще мальчишкой. Моим первым хозяином был масса Каллох, в Виргинии. Я видел, как распродали восьмерых детей. Видел, как запороли до смерти моего брата за то, что он пнул собаку белого человека. Видел, как выжигали клеймо на спине моей маленькой дочери, а она умоляла меня их остановить. Вот почему я играю на скрипке, которую дал мне масса Бидвелл, — только так я могу заглушить ее голос в моей голове.
— Извини, — вымолвил Мэтью.
— За что? Разве это вы ее клеймили? Да я и не жду никаких извинений. Я лишь говорю, что моей старухе нужно мечтать о побеге во Флориду так же, как мне нужно играть на скрипке. Как любому человеку нужна какая-то причина, чтобы жить дальше. Такие вот дела… сэр, — добавил он в последний момент, вспоминая свое место.
Когда они достигли конюшни, Мэтью заметил, что старый раб замедляет шаг. Похоже, он хотел что-то добавить, но еще не сформулировал свою мысль. Но вот Гуд прочистил горло и сказал, опасливо понижая голос:
— Я не верю, что миссис Ховарт ведьма, сэр, но все же в наших краях творятся очень нехорошие вещи.
— Не могу не согласиться.
— Вы не знаете и половины, сэр. — Гуд остановился, и Мэтью поступил так же. — Я говорю о человеке, который иногда появляется из болота в самый темный час ночи.
Мэтью сразу вспомнилась фигура, которую он видел в невольничьем квартале во время ночной грозы.
— Какой человек? Кто он?
— Я не видел его лица. Однажды посреди ночи заволновались лошади, и я пошел их успокоить. А на обратном пути вижу: какой-то мужчина идет в сторону болота. В руке фонарь, но незажженный. Резво так идет, словно спешит куда-то. Чую, дело нечисто, ну я и пошел за ним. А он прошмыгнул мимо дозорного и дальше лесочком. — Гуд кивком указал в сторону сосен. — Человек, которого масса Бидвелл поставил сторожить, плохо несет службу. Мне пришлось будить его на рассвете.
— А мужчина, который шел в сторону болота? — сказал Мэтью, весьма заинтригованный. — Ты выяснил, с какой целью?
— Скажу вам так, сэр: никто с хорошей целью в те места не сунется. Туда ездят только подводы с дерьмом из выгребных ям. Да и опасно там — того и гляди сгинешь в топи. Но тот мужчина шел прямиком в ту сторону. Я за ним следил, держась поодаль, но по болоту ходить тяжело. Пришлось мне повернуть обратно, так и не узнав, что ему там было нужно.
— Когда это случилось?
— Да уж… месяца три-четыре прошло. Но потом я видел его снова, примерно неделю назад.
— И он опять пришел со стороны болота?
— Я видел, как он туда возвращался. Мы вдвоем с Эрлибоем его видели — чуть не столкнулись с ним, выворачивая из-за угла. Накануне Булхед — это муж Джинджер — где-то раздобыл колоду карт. Мы сели играть у него дома и проторчали там полночи, потому и оказались на улице в самый глухой час. Мы видели того мужчину только со спины, а он нас не заприметил. В этот раз он, кроме погашенного фонаря, нес еще и ведро.
— Ведро… — повторил Мэтью.
— Да, сэр. Должно быть, с плотной крышкой. Потому что оно сильно качалось при ходьбе, но ничего оттуда не пролилось.
Мэтью кивнул, припоминая, что также видел в руке ночного бродяги какой-то предмет, который вполне мог быть ведром.
— Эрлибой здорово струхнул, — продолжил Гуд. — Он спросил у меня, не Дьявол ли это, но я сказал ему, что это всего лишь человек. — Старик приподнял густые белые брови. — Я был прав, сэр?
Мэтью подумал над этим и после паузы молвил:
— Да, похоже, ты прав. Хотя в нем может быть и что-то дьявольское.
— Как и в любом человеке, рожденном под солнцем, — рассудил Гуд. — Ума не приложу, зачем кому-то понадобилось ходить в ту болотную пустошь, да еще среди ночи. Там же ничего нет вообще.
— Выходит, все же есть что-то для него ценное. И это «невесть что» можно переносить в ведре.
Мэтью оглянулся на сторожевую вышку. Дозорный все так же держал ноги на перекладине и, казалось, дремал даже в этот час дня. Если кто-то захочет незаметно пройти там ночью, это будет несложно, особенно с погашенным фонарем. Но довольно об этом, сейчас ему нужнее всего сытный завтрак и горячая ванна, чтобы смыть тюремную грязь.
— Еще раз спасибо за бальзам, — сказал он Гуду.
— Да, сэр, был рад услужить. Удачи вам.
— И тебе тоже.
Мэтью развернулся и пошел по улице Мира, оставляя позади невольничий квартал. Теперь у него было больше пищи для размышлений, но еще меньше времени для того, чтобы разложить все по полочкам. Было такое чувство, что некто — возможно, действуя не в одиночку, — сплел хитроумную паутину из кровавых преступлений и лжи в этом страждущем, погрязшем в предрассудках городке, приложив невероятные усилия к тому, чтобы изобразить Рейчел Ховарт приспешницей Сатаны. Но с какой целью? Зачем кому-то тратить столько сил, фабрикуя против нее обвинение в ведьмовстве? Мэтью не видел в этом никакого смысла.
Однако смысл — неясно какой и для кого — во всем этом несомненно был.
И теперь ему предстояло в полной мере задействовать разум и интуицию, чтобы докопаться до сути происходящего, потому что если этого не сделать — и как можно скорее, — ему останется лишь попрощаться с Рейчел на горящем костре.
Так кто же этот человек с незажженным фонарем и ведром, по ночам уходящий вглубь заболоченной пустоши? Почему испанская золотая монета очутилась в желудке черепахи? И вдобавок еще вопрос Гуда: «Как оно вышло, что здешний Сатана не говорит по-немецки или по-голландски, да и нам, черным, не показывается вовсе?»
Новые загадки внутри большой тайны, подумал Мэтью. Чтобы распутать этот клубок, нужен заступник намного более сильный, чем он, — но никого другого у Рейчел нет. А если не он, то кто же еще? Здесь ответ как раз очевиден: никто.

Глава двадцать первая

Теплая ванна, приготовленная для него в каморке рядом с кухней, была скорее прохладной, а в процессе бритья он порезал подбородок, но после всех процедур, облачаясь в чистую одежду, Мэтью ощутил себя посвежевшим и бодрым. Он позавтракал яичницей с колбасой и солониной, выпил две чашки чая, сдобрив его хорошим глотком рома, и решил проведать Вудворда, благо утро было уже в самом разгаре. На его стук никто не откликнулся, однако дверь была не заперта. Заглянув в комнату, Мэтью увидел спящего судью с коробкой документов под боком. Очевидно, он приступил к чтению протоколов — несколько листов лежали россыпью под его правой рукой, — но общая слабость взяла свое. Мэтью тихо подошел к кровати и вгляделся в изжелта-бледное лицо больного.
Рот судьи был приоткрыт. Хворь не отпускала его и во сне, судя по хриплому, с присвистом, дыханию. Внимание Мэтью привлекли коричневые пятна на наволочке рядом с его левым ухом. В комнате стоял густой тлетворный запах — засохшей крови, гноя и… смерти?
Эта мысль ужаснула Мэтью. О таком грех было подумать даже мельком, а тем паче углубляться в подобные размышления. Он перевел взгляд на истертые половицы, слушая, как судья борется за каждый глоток воздуха.
В сиротском приюте Мэтью видел, как некоторые мальчики болели и угасали схожим образом. Он подозревал, что заболевание Вудворда было спровоцировано холодным дождем, насквозь промочившим их во время ночного побега из трактира Шоукомба. Вспомнив об этом, он мысленно вновь пожелал подлому душегубу вечных мук в самом жарком адском пламени. Теперь он с возрастающей тревогой осознал, что состояние судьи впредь будет только ухудшаться, если его в ближайшее время не перевезти в Чарльз-Таун. Он полагал — или, скорее, предполагал, — что Шилдс знает свое дело, однако же, по собственному признанию доктора, Фаунт-Ройал постепенно превращался в придаток местного кладбища. Кроме того, Мэтью часто вспоминалась одна фраза судьи касательно доктора Шилдса: «Что побудило его отказаться от, вероятно, обширной и благополучной практики в городе ради мучений и тягот фронтира?»
И в самом деле, что?
Вудворд издал нечто среднее между стоном и шепотом.
— Анна… — пробормотал он.
Мэтью вгляделся в его лицо, черты которого при свете единственной лампы казались хрупкими, как тонкостенный костяной фарфор.
— Анна… — повторил Вудворд. Его голова с силой вдавилась в подушку. — Оххх! — Это был возглас, исполненный тоски и страдания. — Больно… ему больно, Анна… так больно…
Его голос умолк, тело вновь расслабилось, и он погрузился в более спокойный и милосердный сон. Мэтью осторожно обогнул кровать, сложил рассыпанные бумаги в аккуратную стопку и пристроил ее рядом с правой рукой Вудворда.
— Что-нибудь нужно, сэр? — донесся голос от порога комнаты, где стояла миссис Неттлз. Она говорила полушепотом, дабы не потревожить спящего.
Мэтью помотал головой.
— Хорошо, сэр.
Миссис Неттлз уже двинулась прочь, но Мэтью задержал ее фразой «Одну минуту, пожалуйста» и вслед за ней вышел в коридор.
— Хочу сказать, что у меня и в мыслях не было обвинять вас в краже золотой монеты. Своим замечанием я лишь указал на то, что такое вполне по силам и женщине.
— Женщине моих размеров, вы это имели в виду? — Черные глаза миссис Неттлз, казалось, вот-вот просверлят дыру в собеседнике.
— Да, именно это.
— Ну так вот: я монету не крала, что бы вы там ни думали на сей счет. А теперь, если позволите, меня ждет работа.
Она развернулась и пошла по коридору к лестнице.
— Как и меня, — сказал Мэтью ей вслед. — Мне нужно будет очень потрудиться, чтобы доказать невиновность Рейчел Ховарт.
Миссис Неттлз остановилась и через плечо взглянула на него — удивленно и недоверчиво.
— Так и есть, — заверил ее Мэтью. — Я считаю миссис Ховарт невиновной и собираюсь это доказать.
— Доказать? Но как?
— Сейчас не могу посвятить вас в детали, но я подумал, что вам стоит знать о моих намерениях. По такому случаю можно задать вам один вопрос?
Она не ответила, но и не сдвинулась с места.
— Полагаю, мало что из происходящего здесь ускользает от вашего внимания, — сказал он. — Я говорю не только об этом доме, но и о Фаунт-Ройале в целом. Вам наверняка известны все истории о приписываемом миссис Ховарт колдовстве. Почему же тогда вы так решительно отказываетесь считать ее ведьмой, хотя большинство горожан в этом совершенно уверены?
Миссис Неттлз взглянула в сторону лестницы, проверяя, не сможет ли кто-нибудь услышать их разговор, и только потом дала осторожный ответ.
— Я повидала всякое зло, творимое заблудшими людьми, сэр. Это случалось здесь задолго до того, как начали обвинять миссис Ховарт. Да, сэр, это уже давно назревало. А после гибели преподобного для местных все в одночасье стало ясно и понятно.
— Вы о том, что они нашли, на кого свалить вину за убийство?
— Ну да. Видите ли, миссис Ховарт лучше всех подходила для этого. Им нужен был кто-то непохожий на прочих, кто-то всех раздражающий. А поскольку она смуглая и почти испанка по крови… кого, как не ее, обвинить в этих преступлениях? Наверняка тот, кто разделался с преподобным, также убил и мистера Ховарта, а потом подкинул в дом тех кукол, чтобы свалить вину на миссис Ховарт. Меня-то не проймешь болтовней Кары Грюнвальд о «божьих видениях» и прочей ерунде. Она всегда была наполовину чокнутой, а на вторую половину — просто дурой. Я не знаю, как удалось кому-то все это провернуть. Одно ясно: в наш курятник забралась какая-то хитрющая лиса. Вы меня понимаете, сэр?
— Понимаю, — сказал Мэтью. — Однако вы так и не объяснили, на чем основана ваша вера в невиновность Рейчел.
Губы женщины сжались в твердую тонкую линию. Она вновь посмотрела в сторону лестницы, прежде чем заговорить.
— Была у меня старшая сестра, ее звали Джейн. Вместе со своим мужем, Мерриттом, она приехала сюда из Англии и поселилась в Хэмптоне, это в Массачусетской колонии. Джейн была первостатейной пряхой, могла спрясть самую тонкую нить и связать какую угодно вещь. Она умела предсказывать погоду по облакам и угадывала приближение бури по птицам. Потом еще и повитухой заделалась, когда Мерритт помер от горячки. Так вот, ее повесили в восьмидесятом году, там же, в Хэмптоне, — мол, она была ведьмой и своей порчей заставила одну женщину родить ребенка от Дьявола. Это они так сказали. Ее единственный сын — мой племянник — тоже был обвинен во всяких злодействах и отправлен в бостонскую тюрьму, где он и помер через год. Я пыталась найти их могилы, но никто не смог мне сказать, где они похоронены. Никому не было до этого дела. А знаете, в чем был страшный грех моей сестры?
Мэтью ничего не сказал, просто ожидая продолжения.
— Она просто была не такая, как все, понимаете? — сказала миссис Неттлз. — Ее предсказания погоды, ее искусное прядение и мастерство повитухи — все это делало ее непохожей на прочих. Только за это ей и накинули петлю на шею в Хэмптоне, а когда наш отец узнал из письма о ее казни, он тут же слег от удара. Мы с мамой вдвоем, как могли, тянули всю работу на ферме. Попозже отец малость оправился и прожил еще четыре года, но я больше ни разу не видела на его лице улыбки, потому что память о виселице не покидала нас никогда. Мы не могли забыть о том, что ее казнили как ведьму, ведь мы-то знали, что она была доброй христианской душой. И вы думаете, кто-нибудь там за нее вступился, сэр? Думаете, хоть кто-нибудь попытался докопаться до правды? — Она покачала головой и скривила губы в горькой улыбке. — Нет, сэр, ни один мужчина и ни одна женщина за нее не вступились, потому что они боялись того же, чего боимся все мы в этом городе: любой, кто скажет слово в ее защиту, будет назван нечестивцем, которого надобно вздернуть с ней заодно. Да, сэр, и тот человек тоже это знает. — Миссис Неттлз вновь устремила на Мэтью яростный взор. — Я говорю о хитрющей лисе. Этот человек знает, что случилось в Салеме, да и в дюжине других мест. Никто не рискнет заступиться за миссис Ховарт, потому что своя шея дороже. Они лучше сбегут из этого города — и не велика беда, что совесть нечиста. Я бы и сама давно сбежала, если бы хватило духу отказаться от жалованья мистера Бидвелла… да вот не хватает, и потому я все еще здесь.
— Свидетели настаивают, что все, ими увиденное, не было сном или наваждением, — сказал Мэтью. — У вас есть объяснение этому?
— Будь у меня хоть какие-то объяснения — и доказательства, — я бы сделала так, чтобы о них узнал мистер Бидвелл.
— Именно это я и пытаюсь сделать сейчас. Как я понял, Рейчел здесь всегда недолюбливали и старались отвадить ее от посещений церкви, но не припомните ли тех, кто питал к ней особо сильную ненависть и мог подстроить обвинение в ведьмовстве?
— Нет, сэр, таких не припоминаю. Как я сказала, многие раздражались из-за ее смуглоты, считали ее почти испанкой. И то, что она хороша собой, также многим не нравилось. Но в голову не приходит никто, способный ненавидеть ее так сильно.
— Как насчет мистера Ховарта? — спросил Мэтью. — У него были недоброжелатели?
— Пара-тройка была, но, насколько я знаю, все они уже либо умерли, либо покинули город.
— А преподобный Гроув? Кто-нибудь выказывал к нему неприязнь?
— Таких не было, — уверенно заявила миссис Неттлз. — Преподобный и его жена были прекрасными людьми. И ума ему было не занимать. Будь преподобный жив сейчас, он бы первым встал на защиту миссис Ховарт, как пить дать.
— К сожалению, его нет в живых. Полагаю, он постарался бы успокоить людей, тогда как Исход Иерусалим доводит их до неистовства.
— Да, сэр, он прямо как с цепи сорвался, — согласилась миссис Неттлз. — Еще позвольте вопрос: мне накрывать стол к обеду с расчетом на вас?
— Нет, в этом нет необходимости. У меня есть кое-какие дела в городе. А вы не могли бы приглядывать за судьей время от времени?
— Да, сэр. — Она бросила взгляд на закрытую дверь спальни. — Боюсь, плохи его дела.
— Знаю. Вся надежда на то, что методы доктора Шилдса помогут ему продержаться до возвращения в Чарльз-Таун.
— Я уже встречала эту болезнь у других, сэр, — сказала она и умолкла, но Мэтью догадался о том, что было недосказано.
— Вернусь ближе к вечеру, — сказал он, после чего оба направились к лестнице и спустились на первый этаж.

Дневная погода была все такой же сумрачно-унылой, на сей раз вполне соответствуя настроению Мэтью. Он миновал источник и, дойдя до перекрестка, свернул на улицу Усердия. Существовала опасность столкновения с Хэзелтоном, но Мэтью удалось беспрепятственно миновать его дом и кузницу. Однако его порядком заляпало грязью из-под колес проехавшего мимо фургона со скарбом семейства (отец, мать и трое детишек), которое выбрало этот день для бегства из Фаунт-Ройала.
В целом, город под этим хмурым небом казался почти заброшенным, проявляя лишь слабые признаки жизни. По обеим сторонам улицы Усердия Мэтью видел заросшие сорняками участки и покинутые жилища — следствие затяжной непогоды, фатального невезения и страха перед нечистой силой. С продвижением все дальше по улице в сторону фруктовых садов и крупных плантаций, которые должны были стать гордостью Фаунт-Ройала, ощущение упадка и тщетности всех вложенных трудов только усиливалось. Тут и там вдоль дороги громоздились кучи коровьего и конского навоза с нередкими вкраплениями отходов человеческой жизнедеятельности. Мэтью миновал фургон и походный лагерь Исхода Иерусалима, но сам проповедник ему на глаза не попался. А при виде мертвой свиньи с разорванным брюхом и пары облезлых дворняг, торопливо пожирающих ее внутренности, Мэтью пришел к выводу, что дни Фаунт-Ройала сочтены вне зависимости от любых усилий Бидвелла по его спасению, — просто потому, что летаргия обреченности уже окутала город, как саван мертвеца.
Заметив пожилого мужчину, занятого чисткой седла перед сараем, Мэтью спросил, как добраться до дома Мартина Адамса.
— Дальше по улице. У него синие ставни, — ответил этот престарелый джентльмен. А потом добавил: — Видел, как вам всыпали плетей нынче утром. Вы ничего так держались, без воплей. А ведьму-то скоро сожжем?
— Это зависит от судьи, — сказал Мэтью, уже удаляясь.
— Надеюсь, все решится через пару дней. Я тоже буду там, без сомнения.
Он продолжил путь. Следующий дом — некогда побеленный, но теперь зияющий крупными уродливыми пятнами отвалившейся побелки — выглядел уже давно покинутым. Дверь была приотворена, но все ставни оставались закрытыми. Мэтью предположил, что это и было жилище Гамильтонов, где произошла описанная Вайолет встреча. Еще через три участка он увидел дом с синими ставнями, подошел и постучал в дверь.
Когда дверь открылась, перед ним стояла сама Вайолет. Она удивленно распахнула глаза и начала пятиться вглубь дома, но Мэтью остановил ее словами:
— Здравствуй, Вайолет. Можно с тобой поговорить?
— Нет, сэр, — ответила она, явно тяготясь его присутствием и связанными с ним воспоминаниями. — Мне надо идти, сэр.
Она попыталась закрыть перед ним дверь, но Мэтью придержал ее рукой.
— Пожалуйста, — сказал он. — Одну минутку.
— Кто там? — донесся изнутри пронзительный женский голос. — Вайолет, кто там?
— Это человек, который спрашивал меня в тюрьме, мама!
Почти сразу же девочка была одним махом подвинута в сторону, и на пороге возникла женщина — худая и костлявая, под стать ее супругу. Констанс Адамс была одета в желто-коричневое платье, белый чепчик и мятый грязный передник, а в руке она держала метлу. Выглядела она старше своего мужа — возможно, лет под сорок — и могла бы даже показаться симпатичной, но впечатление портили слишком длинный заостренный подбородок и безудержный гнев в светло-голубых глазах.
— Чего надо? — выпалила она, при этом так лязгнув зубами, будто разом отхватила кусок от ломтя вяленой говядины.
— Извините за вторжение, — сказал он. — Я бы хотел задать вашей дочери еще один вопрос касательно…
— Нет! — отрезала она. — Вайолет уже хватило вопросов. Эта женщина — проклятье и чума на наши головы, и я желаю ей смерти. А теперь убирайтесь!
Но Мэтью продолжал упираться рукой в дверь.
— Только один вопрос, — произнес он настойчиво, заметив позади матери девочку, уже готовую дать стрекача. — Вайолет говорила мне, что в доме Гамильтонов ей слышался поющий мужской голос. Я тогда попросил ее еще подумать об этом и попытаться вспомнить, что именно она слышала.
— Вы же ее терзаете, разве не понятно? Ото всех этих вопросов у нее голова раскалывается, это для нее сущая пытка!
— Мама? — подала голос Вайолет, у которой на глаза уже навернулись слезы. — Не ругайся, мама!
— А ты заткнись! — Женщина нацелила ручку метлы в грудь Мэтью. — Вайолет спать по ночам не может от головных болей! И доктор Шилдс ничем не смог ей помочь! Если все время думать и вспоминать о таких жутких вещах, мы все скоро умом тронемся!
— Я могу понять сложность вашей ситуации, но я должен…
— Вы должны только одно: развернуться и уйти прочь! — еще больше повысила голос она. — Если бы ведьму прикончили еще три месяца назад, наш город был бы в порядке, а посмотрите на него сейчас! Она почти убила этот город, как убила преподобного и собственного мужа! Как убила Сару Дэвис и Джеймса Лэтропа, Джайлса Гедди, Доркас Честер и всех прочих, кто лежит здесь в могилах! А теперь она пытается убить мою Вайолет, будто ножом ковыряясь у нее в мозгу!
Слюна брызгами вылетала изо рта женщины и блестела на ее подбородке. Выражение ее глаз, изначально диковатое, теперь стало еще и пугающе исступленным.
— А ведь я говорила, что от нее жди беды! Я всегда это говорила, но меня не хотели слушать! Нет же, ей позволили ходить в церковь, а потом она пробралась туда уже со своим адским ниггером!
— Мама! Мама! — кричала Вайолет, зажимая ладонями уши.
— Она на всех нас нашлет проклятье прежде, чем мы от нее избавимся! — продолжала бушевать Констанс Адамс, поднимая свой голос до невыносимо высоких нот. — Я умоляла его уехать отсюда! Именем Христа умоляла, но он сказал, что мы не станем беглецами! Ведьма растлила и его ум, а вскорости сведет его в могилу!
Мэтью догадался, что речь идет о ее муже. Было очевидно, что женщина рискует лишиться остатков своего уже помутившегося рассудка. И так же очевидно было, что никакого толку он здесь не добьется. Посему он попятился от двери, а тем временем обезумевшая фурия продолжала заходиться в воплях.
— Это она прикончила Филипа Била! Он захлебнулся кровью во сне! Я говорила, что надо изгнать ее из города! Я говорила, что все зло в ней, и Эбби Гамильтон говорила то же самое! Боже милостивый, защити и спаси нас! Сожгите ее, из любви ко Всевышнему, сожгите ее!
Дверь захлопнулась, но и сквозь нее Мэтью слышал, как завывает Констанс Адамс, словно попавший в ловушку раненый и смертельно напуганный зверь.
Он развернулся и пошел прочь от дома, направляясь на восток по улице Усердия. Его сердце колотилось, а желудок как будто узлом скрутило — таковы были последствия стычки с этой бесноватой особой. Он знал, что сильный страх вполне способен повредить или полностью сокрушить человеческий рассудок. Возможно, Констанс Адамс уже давно балансировала на грани безумия и этот эпизод стал для нее лишь последним толчком. Как бы то ни было, на помощь со стороны этой женщины или ее дочери отныне рассчитывать не приходилось. А это было очень досадно, поскольку он чувствовал, что такая странность, как тихое мужское пение в занятом демонами жилище Гамильтонов, могла бы многое прояснить в этом деле.
Через несколько минут он достиг того самого дома. Ничего особо неприятного в его облике не было, помимо самой атмосферы запустения, но в целом — под этим пасмурным небом — дом походил на мозолистый кулак с каким-то крепко зажатым внутри секретом. Как и другие дома по соседству, он был построен из сосновых бревен и не впечатлял размерами — с двумя, от силы тремя комнатами, — но отличался от них тем, что именно его, если верить девочке, Сатана избрал местом для своего угрожающего послания жителям Фаунт-Ройала.
Мэтью решил осмотреть помещения, и в особенности заднюю комнату, откуда исходил тот самый мужской голос. Дверь была приоткрыта достаточно широко, чтобы он мог войти, не прикасаясь к створке. Мэтью вспомнил слова Вайолет об открытой двери, когда она так же входила внутрь. После того случая горожане вряд ли посещали это место, так что был шанс найти здесь какие-нибудь вещественные подтверждения ее рассказу. Быть может, свечу карлика или кресло, в котором сидел Сатана?
Мэтью приблизился к двери не без внутреннего трепета. При плотно закрытых ставнях внутри стояла такая же непроницаемая тьма, как в тюрьме среди ночи. Еще перед входом в нос ударил отвратительный запах сырости и гниения. Он призвал на помощь всю свою решимость и перешагнул порог.
Первым делом надо было добраться до ближайшего окна и открыть ставни, что он и сделал. Теперь — при еще слабом, но хоть каком-то освещении — Мэтью почувствовал себя смелее. Он переместился к другому окну и также распахнул ставни, впуская свет Божий в логовище Сатаны.
Повернувшись и окидывая взглядом комнату, он одну за другой быстро отметил три особенности: полное отсутствие мебели (похоже, Гамильтоны увезли в фургоне все свое имущество подчистую), обильно загаженный собачьими экскрементами пол (там были и относительно недавние кучки), а также скелет в углу комнаты.
Конечно, его внимание в первую очередь привлек скелет. Он подошел поближе и присмотрелся.
Когда-то это была средних размеров собака, дожившая до старости, судя по тому, как сточены были зубы. Скелет лежал на правом боку, а подстилкой ему служили клочья собственной серо-коричневой шерсти. Кости были дочиста объедены мошкарой, которая и сейчас роилась над кучками посвежее. Воняло в углу комнаты особенно гадко, ибо половицы под мертвым животным пропитались продуктами его разложения.
Мэтью прикинул, как долго мог пролежать здесь труп собаки, пока его пожирали насекомые-падальщики. Он вспомнил слова Мартина Адамса, предварявшие показания его дочери: «Она расскажет о том, что случилось почти три недели назад». Безусловно, насекомым требуется никак не меньше времени, чтобы дочиста обглодать скелет. Значит, в ту пору запах дохлятины должен был прямо-таки сбивать с ног входящего и наверняка ощущался еще на подступах к открытой двери. Однако это не помешало Вайолет войти в дом и она не почувствовала вонь, даже находясь внутри.
Можно было предположить, что Дьявол временно устранил этот запах или так заколдовал Вайолет, что она его не учуяла, но все же… И потом, собака могла сдохнуть здесь не три, а всего две недели назад. Но все же…
Еще надо было как-то объяснить отсутствие в комнате мебели. Ни кресла, ни скамейки, ничего такого, на чем мог бы сидеть Сатана с карликом на колене. Конечно, Дьявол способен сотворить кресло прямо из воздуха, но все же…
Внезапно он услышал звук в глубине дома.
Очень слабый звук, вроде легкого шороха, но и этого оказалось достаточно, чтобы волосы на затылке Мэтью поднялись дыбом. Он замер на месте, с мгновенно пересохшим ртом, и уставился во мрак, царивший за пределами тусклого света от окон.
Звук — что бы это ни было — не повторялся. Мэтью подумал, что это могла треснуть старая доска или что-то сместиться само собой ввиду обветшалости здания. Он стоял, сжав кулаки и пытаясь пронзить взглядом тьму. На его лоб села муха, и он прогнал ее быстрым взмахом. Задняя комната. Как раз оттуда, по словам девочки, доносился тихо поющий мужской голос.
Мэтью ужаснулся при мысли о том, какая тварь может сейчас крадучись передвигаться за пределами видимости. Или недвижно поджидать его в засаде. Однако же он, с Божьей помощью, пришел в этот дом выяснить правду и потому обязан войти в эту темную комнату — ибо если не он, то кто же?
Но его ноги как будто приросли к полу. Он огляделся в поисках какого-нибудь предмета, могущего послужить оружием, но ничего подходящего здесь не было. Хотя нет, кое-что он все же нашел — среди золы в очаге лежали две вещи, оставленные Гамильтонами: глиняная кружка с отбитым краем и небольшой чугунок. Он схватил чугунок (днище которого за годы использования прокалилось дочерна) и вновь уставился во тьму.
Сейчас Мэтью отдал бы пару зубов за саблю и фонарь, но и чугунок был достаточно увесист для удара, в случае чего. Он искренне понадеялся, что такой случай ему не представится.
Теперь пришло время испытать свою храбрость. Идти иль не идти — вопрос стоял ребром. Если он отступит и уберется из дома, не будет ли это косвенным признанием того, что в той комнате его действительно мог поджидать сам Дьявол? Да и был ли тот звук вообще, или ему померещилось с перепугу?
Конечно, это могла быть крыса. Ну да, обыкновенная крыса. Только и всего.
Он сделал шаг в сторону тьмы и остановился, прислушиваясь. Никаких звуков, кроме ударов собственного сердца, отдающихся эхом в ушах. Еще один шаг, и еще. Теперь он различил впереди прямоугольник дверного проема, за которым могла таиться бездонная пропасть.
Медленно, очень медленно Мэтью приблизился ко входу в комнату, вздрагивая при каждом скрипе половиц под ногами. Заглянул внутрь, напрягая все органы чувств, чтобы среагировать на малейшее движение или намек на угрозу со стороны призрачного демона. В глубине комнаты он разглядел тоненькую светлую полоску: не иначе как щель между закрытыми ставнями.
И вновь его решимость ослабла. Чтобы осмотреть комнату, нужно было сначала ее пересечь и открыть ставни. Но, прежде чем он до них доберется, незримая холодная рука может вцепиться ему в загривок.
Нет, это же попросту нелепо, подумал он. Сама его нерешительность делала более весомым предположение (на его взгляд, абсурдное), что Сатана действительно бывал в этом доме и может прямо сейчас находиться там, во мраке, а чем дольше Мэтью мнется на пороге, тем более вострит клыки и когти затаившийся демон. Чтобы одолеть это наваждение, надо было войти в комнату, добраться до ставней и поскорее их открыть. И конечно, держать чугунок наготове.
Мэтью сделал по возможности глубокий вдох (притом что воздух был отнюдь не ароматен), стиснул зубы и вошел в комнату.
Он ощутил, как его обволакивает тьма; по спине побежал холодок. Быстро преодолев с десяток футов до противоположной стены, он нашарил на окне шпингалет, открыл его и одним резким — можно сказать, истеричным — движением распахнул ставни. Тотчас в комнату ворвался благословенный тусклый свет, и никогда прежде Мэтью не был так рад видеть затянутое уродливыми тучами небо.
И в этот момент облегчения позади него вдруг раздался стон, переходящий в глухое ворчание, и Мэтью с перепугу чуть не кувыркнулся через подоконник. Во всяком случае, этот «рык мстительного демона» заставил его подпрыгнуть на месте, едва не выскочив из собственных башмаков. В следующий миг он обернулся — с лицом, застывшим в гримасе ужаса, и с чугунком, занесенным для удара по рогатому черепу монстра.
Трудно сказать, кто из них был напуган сильнее: молодой человек с выпученными глазами или бурая дворняга, точно так же таращившая на него глаза из угла комнаты. Но Мэтью явно пришел в себя первым, увидев на полу шестерых щенят, жадно припавших к материнским соскам. У него вырвался безотчетный сдавленный смех, но его сжавшимся от страха яичкам еще только предстояло расслабиться.
Сука также дрожала от страха, но уже начала показывать зубы и рычать, так что Мэтью счел за благо удалиться. Он окинул взглядом комнату и не заметил тут ничего, кроме этих собак, их экскрементов и останков пары растерзанных кур. Опустив чугунок, он уже двинулся к выходу, когда внезапно объявился нынешний хозяин дома.
Это был один из тех псов, которых он видел рвущими внутренности мертвой свиньи на улице. И сейчас он нес в окровавленной пасти нечто темно-красное, оставляя за собой дорожку капель. Когда его блестящие глазки узрели Мэтью, пес бросил на пол свою кровавую добычу и сгруппировался для атаки, хриплым рыком давая понять, что Мэтью вторгся на территорию, запретную для человеческих обитателей Фаунт-Ройала. Пес намеревался в прыжке достать зубами горло Мэтью — сомнений в этом не было. Понимая, что медлить нельзя ни секунды, Мэтью швырнул чугунок на пол перед псом, заставив того отскочить с негодующим лаем, а сам кинулся к ближайшему окну, перескочил через подоконник, спрыгнул на землю и помчался по улице в восточном направлении.
Когда он оглянулся, пса позади не было. Мэтью продолжил двигаться быстрым шагом, пока дом Гамильтонов не остался далеко позади, и только тогда остановился, чтобы осмотреть поцарапанную голень и несколько заноз на правой ладони. В остальном он удачно отделался.
Идя в сторону перекрестка, он погрузился в размышления. Возможно, эти собаки в прошлом принадлежали Гамильтонам и были брошены ими здесь несколько месяцев назад, а может, их оставила какая-нибудь другая сбежавшая из города семья. Важнее было другое: как долго дворняги прожили в этом доме? Больше или меньше трех недель? Какова вероятность того, что они были там во время посещения дома Вайолет Адамс?
Если она вообще туда заходила. Там не оказалось никакого кресла. Не было также свечи или подсвечника. Бидвелл и Исход Иерусалим сказали бы, что эти вещи могли быть призрачными и раствориться в воздухе вместе с демонами, но Мэтью надо было увидеть их собственными глазами, дабы поверить в то, что они когда-либо там появлялись вообще. А что со скелетом собаки? Разлагающийся труп наполнил бы помещение отвратительным запахом, однако Вайолет его не ощутила и вошла в дом без колебаний. Мэтью сильно сомневался, что сам он вошел бы в заброшенный дом, из двери которого несет мертвечиной, чей бы голос его оттуда ни позвал. Тогда как же быть с показаниями девочки?
Так заходила она в дом или нет? Самым странным во всем этом было то, что — по ощущениям Мэтью — Вайолет (как до нее и Бакнер, и Гаррик) отнюдь не лгала. Она искренне — и с ужасом — верила в реальность случившегося с ней в тот день. Для нее это было правдой, как, вероятно, происшествия с Бакнером и Гарриком были правдой для них… однако была ли эта правда истинной и непреложной?
И что это за правда такая, если она может быть истинной и фальшивой одновременно?
Он почувствовал, что углубляется в философскую тему, достойную тщательного осмысления и обсуждения, но вряд ли полезную для дела Рейчел. Изначально он собирался спросить дорогу к лечебнице доктора Шилдса, чтобы получить более подробную информацию о болезни Вудворда, но почему-то молча прошел мимо человека, чинившего колесо фургона, а затем и мимо двух мужчин, которые стояли на обочине, покуривая трубки и беседуя. Возможно, ему не хотелось отвечать на вопросы о здоровье судьи или участи ведьмы, но, как бы то ни было, он продолжил идти по улице Усердия, а затем по улице Правды, пока не обнаружил, что ноги сами несут его к месту, уже слишком хорошо знакомому: тюрьме.
Дверь все еще оставалась незапертой. Он взглянул на позорный столб, ожидаемо не вызвавший никаких позитивных воспоминаний об этом утре, и вдруг понял — хоть ни за что не признался бы в этом кому-нибудь, особенно Бидвеллу или судье, — что ему не хватает общества Рейчел. Почему это так? Он задал себе этот вопрос, стоя перед тюремной дверью.
Потому что она в нем нуждается. В этом все дело.
Он вошел внутрь. Там горел фонарь, и люк в крыше был открыт стараниями мистера Грина, что отчасти рассеивало мрак. Увидев, кто пришел, Рейчел поднялась со скамьи и откинула с головы капюшон. Подходя к решетке, она даже попыталась улыбнуться, насколько смогла, — хотя это слабое подобие улыбки вряд ли стоило затраченных на него усилий.
Мэтью приблизился к ее камере. Он не знал, что сказать, не знал, чем объяснить свой визит. И потому испытал облегчение, когда Рейчел заговорила первой.
— Я слышала свист и удары кнута. Как вы?
— Терпимо.
— Судя по звукам, это должно быть очень больно.
Внезапно он почувствовал смущение под ее взглядом. Он не знал, куда смотреть — в пол или в глаза Рейчел, блестевшие при свете фонаря, как две золотые монеты. Пусть ее улыбка была слабой, но глаза сохраняли удивительную силу, — казалось, они способны сквозь оболочку из плоти и костей заглянуть в самые глубины его души. Мэтью неуверенно переступил с ноги на ногу. Он догадывался, что именно могла узреть Рейчел в тех глубинах, ибо стремление быть нужным и полезным, которое всегда теплилось в его отношениях с мировым судьей, теперь пылало с яркостью и жаром большого костра. Должно быть, это оттого, что он видел ее наготу, подумалось Мэтью, — но не в момент ее физического обнажения, а в тот момент, когда она обнажила свою душу, через решетку потянувшись к его руке в поисках поддержки.
Он понимал, что остался ее единственной надеждой в этом мире. Все утешение и вся помощь, какие она сможет получить в эти последние дни своей жизни, будут исходить только от него. Разве может он просто выбросить ее из головы и из своей души? Вудворд также нуждался в помощи, но о нем хотя бы заботился доктор Шилдс. А эта женщина — красивая, трагическая женщина, стоящая перед ним, — могла рассчитывать лишь на него, и больше ни на кого в этом мире.
— Грин уже приносил вам завтрак? — спросил он.
— Я только что его доела.
— Не нужно свежей воды? Я могу принести.
— Нет, — сказала она, — воды у меня достаточно. Но все равно спасибо.
Мэтью окинул взглядом грязный закуток.
— Здесь надо бы подмести и настелить свежей соломы. Это ужасно, что вам приходится терпеть такие скотские условия.
— Пожалуй, сейчас уже поздновато для этого, — ответила она. — Могу я узнать, как идут дела у судьи?
— Он еще не вынес вердикт.
— Я понимаю, что не может быть другого вердикта, кроме «виновна», — сказала она. — Свидетельства против меня слишком сильны, особенно показания девочки. Я знаю также, что лишь навредила себе осквернением Библии, но в ту минуту я так разозлилась, что сама себя не помнила. Значит… Бидвелл скоро сможет потешиться сожжением ведьмы.
Ее лицо исказилось, как от боли, но подбородок был вызывающе вздернут.
— К тому времени я должна быть готова. Я обо всем позабочусь. И когда меня поведут на костер, я буду радоваться хотя бы тому, что моя душа, оставив землю, обретет покой на Небесах.
Мэтью начал было возражать в том смысле, что сдаваться еще рано, но умолк на полуслове.
— Я очень, очень устала, — тихо произнесла Рейчел и, прижав пальцы правой руки ко лбу, на несколько секунд закрыла глаза. — Когда придет время, я буду готова покинуть эту клетку… Я действительно любила своего мужа. Но я так долго была одинокой… что смерть станет для меня избавлением. — Она открыла глаза и опустила руку. — Вы придете посмотреть?
Мэтью понял, что она имела в виду.
— Нет, — сказал он.
— Меня похоронят рядом с мужем? Или в другом месте?
Не имело смысла говорить ей что-то, кроме правды.
— Скорее всего, за пределами города.
— Так я и думала. Но они меня не обезглавят? Я хочу сказать… после сожжения мое тело не будет еще и расчленено?
— Нет.
Он твердо решил не допустить, чтобы хоть одну фалангу ее пальца отсекли для последующего показа в таверне Ван Ганди за два пенса с носа. Конечно, после их с Вудвордом отъезда он не сможет обезопасить ее скелет от покушений каких-нибудь грабителей могил, но об этом сейчас не хотелось и думать.
По озабоченному выражению на лице Рейчел он понял, что ее посетила та же самая мысль, однако она не стала ее озвучивать. Вместо этого она сказала:
— Я сожалею лишь об одном: что настоящего убийцу Дэниела и преподобного Гроува так и не привлекут к суду. Разве это справедливо?
— Конечно нет.
— Впрочем, к тому времени мне уже будет все равно. — Она посмотрела на хмурое небо в проеме люка. — Я думала — я надеялась — дожить до глубокой старости и умереть в своей постели. Даже помыслить не могла, что моя жизнь закончится таким образом и что мне даже не позволят лечь в могилу рядом с моим мужем! И это еще одна несправедливость, не так ли?
Она глубоко вздохнула, наконец опустила глаза и сжала губы в твердую линию.
В следующую минуту дверь тюрьмы отворилась, и Рейчел, опознав входящего, тотчас сделала шаг назад от решетки.
— А-ха-ха! — Исход Иерусалим склонил голову набок, лукаво улыбаясь. — Что означает сия сцена?
Мэтью повернулся лицом к нему:
— Позвольте узнать, что вам здесь нужно?
— Что бы я ни делал, куда бы ни направлял свои стопы, сие надобно моему Господу, — заявил Иерусалим, облаченный в черный костюм и черную треуголку, и приблизился к Мэтью на расстояние вытянутой руки. — Готов поспорить, что ты пребываешь тут с далеко не столь праведной целью.
— Ваше присутствие здесь нежелательно, сэр.
— О, в этом я не сомневаюсь. Однако я пришел говорить с ведьмой, а не с ее петушком-кукарекой.
Мэтью ощутил прилив крови к щекам.
— Не думаю, что у мадам Ховарт есть что вам сказать.
— Глядишь, и найдется словечко, ибо без моего покровительства язык ее смолкнет навеки.
Засим проповедник обратился к Рейчел:
— Ведьма Ховарт, отмеренный тебе срок истекает. До меня дошла весть, что выбрано древо, из которого сделают столб для твоего костра. Дровосеки уже острят топоры. Лелею надежду, что ты сподобилась поразмыслить над предложением, сделанным в мой давешний визит.
— Каким предложением? Стать вашей походной шлюхой? — резко спросила Рейчел.
— Стать моей странствующей ученицей, — произнес он ровным голосом, с этакой оттяжкой, и Мэтью подумал, что в этой фразе, явно ставшей привычной для пастыря, лучше всего отражена его вторая натура. А быть может, и первая.
— И моей спутницей в учении и молитвах.
— Изучать греховные непотребства и молиться о том, чтобы вам удалось выудить из тюрьмы очередную наложницу? — Лицо Рейчел выражало такое отвращение, что от одной этой гримасы могло бы разом скиснуть целое ведро молока. — Уж лучше поцеловаться с огнем.
— Это твое пожелание станет реальностью, — сказал Иерусалим. — И твоя темная красота обуглится на твоем черепе и будет растоптана стопою Господней, и не будет тебе упокоения даже после смерти, ибо дикие звери придут глодать твои кости.
Гнев поднимался в Мэтью, как приливная волна.
— Извольте немедля выйти вон!
— Юнец, это общественное место, и у меня не меньше прав здесь находиться, чем у тебя. — Он прищурился. — По крайней мере, я здесь для того, чтобы предложить спасение ведьме, а не ради ее непристойных благосклонностей.
— Мадам Ховарт и я знаем вашу истинную цель.
— А, так вы уже успели спеться? Я так и знал, что за этим дело не станет. — Он поднес к лицу правую руку и начал разглядывать свои ногти. — Немало ведьм я видел в действии. Я видел, как они обещали юнцам невиданные блаженства. Скажи-ка, с какой стороны она предложила себя оседлать: с южной или северной?
Мэтью вложил все силы в удар. Это случилось так быстро, что он не успел толком осознать свои действия — кровь зашумела в ушах, правый кулак мигом взметнулся и вошел в смачный контакт с выдающейся челюстью пастыря. Иерусалим покачнулся, сделал два шага назад, но устоял на ногах; затем поморгал, дотронулся до нижней губы и осмотрел алые пятна на кончиках своих пальцев. Но вместо обиды и гнева, как того ожидал Мэтью, на его лице появилась улыбка, исполненная злобного торжества.
— Ты меня крепко задел, юнец. Но будем считать, что я первым пролил кровь.
— Мне надо бы извиниться, но я не стану этого делать, — сказал Мэтью, потирая разбитые костяшки пальцев.
— О, никаких извинений! Твой поступок говорит сам за себя, и об этом будет уведомлен твой господин.
— Ну и пусть. Судья мне доверяет.
— Неужели? — Улыбка Иерусалима стала шире. Он облизнул разбитую губу. — Интересно, что скажет Вудворд при известии, что его секретарь по-свойски якшался с ведьмой, а затем впал в такое неистовство, что ударил истинного посланника Божия? И подтверждение у меня на лице!
— Можете рассказывать, что вам вздумается. — Мэтью изобразил безразличие, хотя знал, что судья вряд ли посмотрит на этот инцидент сквозь пальцы.
— Если приличный христианский юноша поддается ведьмовским чарам — как думаешь, к чему это ведет? Ты можешь очутиться на костре вместе с ней, чтобы потом блудить в Аду, к своему вечному удовольствию.
Мэтью взорвался.
— Вон отсюда! — заорал он. — Убирайтесь, не то, клянусь Богом, я снова вас ударю!
— Так ты еще и Бога поминаешь всуе! — прокаркал Иерусалим. — Сей день станет печальным для тебя, это я обещаю!
Он перевел взгляд на Рейчел.
— Раз так, тогда гори, ведьма! — Его набравший силу голос, казалось, потрясал стены тюрьмы. — Я показал тебе путь к спасению, но ты грубо отвергла последнюю надежду на праведную жизнь! Из огня ты сама призовешь меня в муках с предсмертным вздохом, но…
Рейчел нагнулась.
— Отойдите-ка! — сказала она Мэтью, который при виде того, что она подняла с пола камеры, поспешил убраться в сторону от неминуемого потопа.
— …Тщетны будут твои призывы, ибо Исход Иерусалим на них не отве… охххх! — вдруг взвыл он, когда Рейчел через решетку выплеснула на него содержимое своего помойного ведра.
Пастырь панически отскочил назад в попытке избежать слияния святости со скверной. Отчасти ему это удалось, но его сапогам досталось изрядно. Мэтью не смог удержаться и разразился хохотом при виде прыжков и вертлявых ужимок пастыря, чем навлек на себя его наигневнейшую тираду.
— Чтоб ты сдох, сопляк паршивый! — Забавно было наблюдать, с какой легкостью ведро мочи может низвести высокопарный слог до похабной ругани. — Я призову гнев небесный на обе ваши головы!
— Ну и призывай! — сказала Рейчел. — Только где-нибудь подальше отсюда!
Мэтью все еще ухмылялся. И вдруг заметил промелькнувшее в глазах Иерусалима выражение, которое можно было описать не иначе как словом «ужас». В этот момент Мэтью понял, что публичное осмеяние — это самое острое оружие, которое может проткнуть непомерно раздутый пузырь его гордыни. Меж тем Иерусалим, крутнувшись на месте, стремительно бежал прочь, как кот с подпаленным хвостом.
Рейчел откинула в сторону опустошенное ведро и посмотрела на мокрый пол.
— Уверена, мистеру Грину не придется долго подбирать нужные слова при виде этого.
Ухмылка сошла с лица Мэтью, как исчезла и веселость, ненадолго озарившая его душу.
— Я расскажу судье о случившемся.
— Иерусалим будет там раньше вас. — Она села на скамью. — Так что на вашу долю уже достанутся оправдания.
— Ничего, я с этим разберусь.
— Судья не поймет, зачем вы приходили в тюрьму. Да и мне это не вполне понятно.
— Я хотел увидеть вас, — произнес он сразу, не подумавши.
— Но почему? Все ваши дела здесь уже закончены, разве нет?
— Это судья Вудворд свое дело закончил, — поправил он. — А я намерен и далее решать эту головоломку.
— Понятно. Значит, вот чем я теперь стала — просто занятной головоломкой?
— Не только.
Рейчел смотрела на него, долгое время не говоря ни слова. Затем тихо спросила:
— У вас ко мне какой-то особый интерес?
— Да, — ответил он и, сглотнув, продолжил: — К вашей сложной ситуации, я имел в виду.
— Я говорю не о сложности моей ситуации, Мэтью. Спрошу прямо: вы мною увлеклись?
Мэтью молчал, просто не зная, что сказать. Рейчел со вздохом опустила взгляд.
— Я польщена, — сказала она. — Честное слово. Вы очень умный и добрый молодой человек. Но… хотя вам двадцать лет, а мне двадцать шесть, на самом деле я старше вас лет на пятьдесят. Сердцем я уже давно состарилась. Вы меня понимаете?
И вновь он не смог ничего ответить. Еще ни разу в жизни он не был так смущен и робок. Он не узнавал самого себя, как будто все его самообладание растаяло, подобно куску масла на горячей сковородке. Он предпочел бы получить три дополнительных удара плетью, чем оказаться в столь дурацком положении.
— Как я уже говорила, когда придет время, я буду готова умереть, — продолжила Рейчел. — А это время придет скоро, я знаю. Благодарю вас за помощь и заботу… но прошу не делать мою смерть еще более мучительной, чем ей суждено быть.
Она немного посидела молча, сложив руки на коленях, а потом подняла голову:
— Как там здоровье судьи?
Мэтью, сделав усилие, заставил себя заговорить.
— Его дела плохи. Я как раз шел к доктору Шилдсу, чтобы узнать подробности. Кстати, как добраться до его лечебницы?
— Это на улице Гармонии, недалеко от городских ворот.
Мэтью понял, что пора уходить. Похоже, его присутствие только усугубляло мрачное настроение Рейчел.
— Я это так не оставлю, — сказал он.
— Что именно вы не оставите?
— Поиски ответа. Решение головоломки. Я не сдамся, потому что… — Он повел плечами. — Потому что не могу иначе.
— Спасибо, — ответила она. — Думаю, если вы даже найдете ответ, это случится слишком поздно, чтобы спасти мою жизнь, но в любом случае я вам благодарна.
Он направился к двери, а там почувствовал необходимость еще раз оглянуться на Рейчел. И увидел, как она накидывает на голову капюшон, словно в попытке хоть как-то отгородиться от всех несправедливостей этого мира.
— До свидания, — сказал он.
Ответа не последовало. И он покинул тюрьму с явственным ощущением, что оставляет там частицу самого себя.

Глава двадцать вторая

Миссис Неттлз перехватила Мэтью у лестницы, когда он вернулся в особняк после посещения доктора Шилдса.
— Судья просил, чтобы вы зашли к нему сразу как появитесь. Вам не во вред будет знать, что давеча сюда нагрянул этот пастырь, и глотку он драл будь здоров.
— Этого следовало ожидать. Спасибо за предупреждение.
И Мэтью, собираясь с духом перед непростым разговором, начал подниматься на второй этаж.
— Ох, сэр! — спохватилась миссис Неттлз, прежде чем он преодолел половину лестничного пролета. — Я тут вспомнила одну вещь, которая может быть вам интересна. Это насчет преподобного Гроува…
— Продолжайте, — попросил Мэтью.
— Так вот, сэр… вы спрашивали про недругов преподобного, и я тогда сказала, что таковских не знаю. Но позднее мне припомнился один чудной случай где-то за три-четыре дня до его убийства.
— Что именно?
— В тот день он ужинал здесь с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном, обсуждали какие-то церковные дела. Преподобный пришел один — его супружница дома осталась. Помнится, после ужина все трое сидели перед камином в той комнате… — Она указала кивком. — Потом мистер Бидвелл и мистер Уинстон вышли из дома к подъехавшей повозке. А я спросила преподобного, не надо ли снова наполнить бокал. Он сказал, что нет, ему хватит. Я уже повернулась уходить, как он вдруг говорит: «Миссис Неттлз, как бы вы поступили, узнав нечто важное, что надо бы сообщить другим, но им от этого станет лишь хуже?» Именно так он и сказал.
— Вы попросили уточнить, что он имел в виду?
— Нет, сэр, это было бы невежливо с моей стороны. Я сказала только, что мне не пристало давать советы человеку Божьему, да и вообще я не могу судить, не зная сути дела.
— И что вам ответил преподобный?
— Он сидел молча и глядел на огонь. Но уже на выходе из комнаты я услышала его слова: «Не знать латыни». Причем сказал он это тихонько, я едва разобрала. Тогда я спросила: «Сэр?» На всякий случай — вдруг ему чего понадобилось? Но он не ответил, просто сидел там, смотрел в огонь и думал о своем.
Мэтью задумчиво хмыкнул:
— Вы уверены, что он произнес именно эти слова, а не что-то другое?
— Он сказал: «Не знать латыни». По крайней мере, мне так послышалось. А потом вернулся мистер Бидвелл, и я ушла на кухню.
— Вы сказали, что преподобный Гроув был убит через три-четыре дня после того?
— Да, сэр, именно так. Жена нашла его на полу в церкви. — Она наморщила лоб. — Как по-вашему, при чем тут может быть латынь?
— Даже не представляю, — сказал Мэтью. — Но, судя по всему, грозившая мистеру Гроуву опасность имела скорее физическую, нежели призрачную природу. Хорошо бы выяснить, что за открытие так его потрясло. Позвольте спросить: почему вы не сообщили мне об этом раньше?
— Просто выпало из головы, а нынче утром вдруг вспомянулось. Ведь преподобный много чего знал об очень многих людях. Но, как я вам уже говорила, врагов у него не было.
— Видимо, все-таки были, — рассудил Мэтью. — Только этот враг скрывался под личиной друга.
— Да, сэр, очень похоже на то.
— Спасибо за сведения, — сказал Мэтью, но размышлять над этим сейчас у него не было времени, ибо еще предстояла встреча с судьей. — Мне пора.
И он с мрачным лицом поднялся по лестнице.
Ранее он подробно обсудил здоровье судьи с доктором Шилдсом, по словам которого, болезнь была серьезной, но вполне поддавалась лечению. Доктор сказал, что придется еще раз пустить кровь, после чего состояние судьи будет то улучшаться, то ухудшаться, но в конечном счете он пойдет на поправку. Однако процесс выздоровления, по словам доктора, не может быть легким, особенно для заболеваний вроде этой болотной лихорадки. К счастью, судья — человек физически крепкий и не страдает никакими другими болезнями, посему можно рассчитывать на благотворное действие кровопусканий, и тогда он поправится через неделю-другую…
Подойдя к комнате Вудворда, Мэтью осторожно постучал в дверь.
— Кто там? — донеслось изнутри. Голос был слабый и сиплый, но вполне внятный.
— Это я, сэр.
Последовала многозначительная пауза.
— Войди.
Мэтью вошел в спальню. Вудворд полусидел в постели, подпираемый парой подушек. Рядом лежала коробка с документами; часть бумаг он держал на покрытых одеялом коленях. На прикроватном столике горели три свечи.
— Закрой дверь, пожалуйста, — сказал он.
Мэтью так и сделал.
Вудворд заставил своего секретаря еще какое-то время простоять у порога. Горло судьи вновь горело, нос не дышал, голова раскалывалась; его бросало то в жар, то в холод — воистину адское чередование, — а рассказ Исхода Иерусалима о недавнем поступке Мэтью дополнительно отразился на нервах и душевном состоянии судьи. Однако внешне он сохранял спокойствие и продолжал чтение, не желая хоть чем-то выказать свой гнев.
— Сэр, — начал Мэтью, — мне известно, что вас посетил…
— Я пока занят, — оборвал его Вудворд. — Позволь дочитать эту страницу.
— Да, сэр.
Мэтью уткнулся взглядом в пол, убрав руки за спину. Наконец он услышал, как судья с шелестом отложил бумаги и откашлялся — натужно и, суда по звуку, с болью.
— Как всегда, свою работу ты выполнил отлично, — начал Вудворд. — К протоколам не придерешься.
— Спасибо, сэр.
— Я закончу читать их сегодня, самое позднее — завтра утром. Ах, как же я буду рад наконец-то уехать из этой дыры!
Он поднял руку и помассировал больное горло. Ранее бритвенное зеркало показало ему неприглядную картину — мучнисто-бледное лицо, темные впадины под глазами, лихорадочная испарина на щеках и лбу. К тому же он чувствовал себя предельно усталым, ослабленным как болезнью, так и кровопусканиями. Сейчас ему хотелось лишь одного: вытянуться на постели и уснуть.
— Уверен, ты тоже будешь рад уехать отсюда, верно?
Хочет меня подловить, подумал Мэтью. Но это настолько очевидно, что вряд ли стоит изворачиваться.
— Я буду рад, когда свершится правосудие, сэр.
— Что ж, этого осталось ждать недолго. Завтра я вынесу вердикт.
— Однако, — сказал Мэтью, — вы обычно тратите на изучение протоколов не менее двух дней.
— Это что, непреложное правило? Мне вообще не обязательно читать эти записи, если на то пошло.
— И для вас совсем ничего не значит мое мнение — мое убеждение, — что Рейчел Ховарт не является ни убийцей, ни ведьмой?
— Показания свидетелей, Мэтью. — Вудворд похлопал по стопке бумаг. — Доказательства налицо. Ты сам их слышал, и ты их записывал. А вон там на комоде лежат ведьмовские куклы. Теперь скажи, чем ты можешь все это опровергнуть?
Мэтью промолчал.
— Ничем, — сказал Вудворд. — У тебя есть лишь мнение, ни на чем не основанное.
— Но вы же согласны, что некоторые показания не очень убедительны?
— Я считаю свидетелей заслуживающими доверия. А ты можешь как-то объяснить наличие совпадений в их историях?
— Не могу.
Вудворд сглотнул и поморщился от боли. Но приходилось говорить, пока голос не сел окончательно.
— Ты знаешь не хуже меня, что только так можно помочь этому городу. Мне это не доставит удовольствия. Но такова необходимость.
— Вы позволите задать еще несколько вопросов свидетелям, сэр? Я уверен, что Вайолет Адамс…
— Нет, — прозвучал решительный ответ. — Оставь девочку в покое. И я хочу, чтобы ты впредь, начиная с этой минуты, держался подальше от тюрьмы.
Мэтью глубоко вздохнул.
— Полагаю, я вправе ходить, куда мне вздумается, сэр, — сказал он и заметил, как гневно сверкнули глаза Вудворда даже при его болезненном состоянии. — Если причиной ваших ограничений стал рассказ Исхода Иерусалима, должен вам сообщить, что сам этот пастырь имеет грязные планы насчет миссис Ховарт. Он убеждал ее сознаться в преступлениях и воззвать к вашему милосердию, обещая выступить поручителем за ее вновь обретенную христианскую душу. И все это с целью сделать ее своей походной шлюхой.
Вудворд начал говорить, но его голос сорвался, так что пришлось подождать, когда он восстановится.
— Да мне плевать на этого Иерусалима! Ясно же, что он гнусный обманщик. Это я понял сразу, как только его увидел. Я о твоей душе беспокоюсь.
— Моя душа не нуждается в чьей-либо защите, — ответил Мэтью.
— Неужели? — Вудворд уставился в потолок, собираясь с мыслями.
— Мэтью, — сказал он, — я за тебя боюсь. Эта женщина… может тебе навредить, стоит лишь ей захотеть.
— Я способен позаботиться о себе.
Здесь Вудворд не удержался от смеха, несмотря на жестокую боль.
— Знаменитые последние слова, услышанные миллионами отцов от своих сыновей!
— Я не ваш сын, — произнес Мэтью, двигая желваками на скулах. — И вы мне не отец. У нас с вами профессиональные отношения, сэр, и не более того.
Вудворд не ответил, а только закрыл глаза и откинулся на подушку. Его дыхание было медленным и ровным, хотя и сопровождалось хрипами. Потом он открыл глаза и посмотрел прямо на Мэтью.
— Время пришло, — сказал он.
— Что, сэр?
— Время, — повторил Вудворд, — пришло. Пора рассказать тебе то… что, пожалуй, следовало рассказать раньше. Присядь, если хочешь.
Он кивнул в сторону приставленного стула, и Мэтью сел.
— С чего бы начать? — спросил сам себя мировой судья. — Ну да, с самого начала, конечно. Когда-то я был преуспевающим стряпчим и жил в Лондоне с женой, которую звали Анна. У нас был очень уютный дом, а позади него садик с фонтаном. Обучение в Оксфорде не пропало даром.
Он слабо, печально улыбнулся, прежде чем продолжить.
— На третьем году брака у нас появился сын, которого мы назвали Томасом, в честь моего отца.
— Сын? — удивился Мэтью.
— Да. Славный мальчуган. Очень умный и очень… серьезный, я бы так сказал. Он любил, когда я ему читал, и любил слушать мамино пение.
В голове Вудворда зазвучало мелодичное сопрано жены, а перед его мысленным взором возникли разводы теней на обрамляющих фонтан итальянских плитках.
— То были счастливейшие дни в моей жизни, — произнес он, смягчая голос настолько, насколько позволило страждущее горло. — На пятую годовщину свадьбы я подарил Анне серебряную музыкальную шкатулку, а она мне — расшитый золотом камзол. Помню момент, когда я развернул подарок. Я тогда подумал… что никто в этом мире никогда не был так счастлив. Так обласкан судьбой. У меня была любимая семья, собственный дом, имущество, успешная карьера. Я сполна вкусил радостей жизни, я был богат. Во многих смыслах богат.
Мэтью не сказал ничего, но теперь ему стали гораздо понятнее переживания Вудворда из-за драгоценного камзола, оставшегося в руках Шоукомба.
— Через четыре года, — продолжил Вудворд, мучительно сглотнув, — Анна и мои партнеры уговорили меня стать соискателем мантии. Я сдал необходимые экзамены… и начал практиковаться в качестве помощника судьи. А в должный срок мне сообщили, что при ближайшей оказии я получу повышение. — Он с усилием втянул воздух и сипло выдохнул. — Долго ждать не пришлось. Тем же летом нагрянула чума, и сразу открылось много вакансий.
Вудворд умолк, охваченный воспоминаниями, как сонмом шепчущих призраков.
— Чума, — повторил он, глядя в пространство. — Лето закончилось, и с наступлением сырой холодной осени эпидемия прочно обосновалась в городе. Сначала на телах появлялись чумные бубоны, затем были судороги, мучительная агония и смерть. В сентябре мой лучший друг умер у меня на глазах. За две недели этот крепкий, атлетичный мужчина усох и превратился в стенающий скелет. А потом… однажды утром в октябре… я услышал крик служанки в спальне Томаса. Я бросился туда. Уже зная. И заранее страшась того, что увижу.
Его голос сел до слабого шепота, в горле пылал адский огонь, но он считал необходимым продолжить рассказ.
— Томасу было двенадцать лет. Чума не считалась ни с возрастом, ни с положением в обществе, ни с богатством… ни с чем. И она набросилась на Томаса… как будто стремясь вместе с ним уничтожить и его мать, и меня. Все, что могли сделать врачи, это лишь притупить боль опиумом. Но страдания его не прекратились. Отнюдь нет.
Он вновь прервался, чтобы сглотнуть, и почувствовал, как едкая слизь проскальзывает в горло.
— Принести вам чего-нибудь попить? — спросил Мэтью, вставая.
— Нет. Сиди. Я должен высказаться, пока могу говорить.
Он подождал, когда Мэтью вновь усядется.
— Томас боролся, — продолжил он. — Но, конечно… победить он не мог. Его кожа так воспалилась, что ему было больно поворачиваться в постели. Однажды… он так сильно бился в судорогах, что кожа… начала слезать со спины, как кора с гнилого дерева. Повсюду были кровь и гной, и еще запах… этот запах… это зловоние смерти.
— Сэр, — вмешался Мэтью, — вам не стоит…
Вудворд остановил его жестом.
— Позволь мне закончить. Томас прожил десять дней после того, как заразился. Нет, «прожил» — неточное слово. Промучился. Эти дни и ночи слились для нас в один непрерывный кошмар. Его рвало потоками крови. Глаза настолько опухли от слез, что уже не открывались. Он лежал на испачканных простынях, потому что нам никто не помогал, а сами мы не успевали стирать белье. В последний день… судороги стали уже непрерывными. Он так крепко вцепился в железные прутья изголовья, что когда его тело выгибалось и дергалось… вся кровать подпрыгивала вместе с ним… как игрушечный чертик на пружинке. Я помню его лицо в тот предсмертный час. Его лицо…
Вудворд крепко зажмурил глаза, пот блестел на щеках, и Мэтью еле хватало сил смотреть на него — столь ужасным было это зрелище скорби, которую он так долго держал запертой в глубине души.
— О, Боже, его лицо… — прохрипел судья. Его глаза открылись, и Мэтью заметил, что они покраснели при воспоминании об этой пытке. — Чума… сожрала почти все его лицо. Под конец он… был мало похож на человека. Умирая… и корчась в судорогах… он цеплялся за прутья кровати со всей оставшейся в нем силой. Я видел, как его пальцы сжимались… сжимались… и он смотрел на меня.
Вудворд качнул головой, отмечая эту деталь.
— Говорить он не мог, но я видел его вопрос, обращенный ко мне, словно я был Всемогущий Господь. Он спрашивал: «За что?» И на этот вопрос — немыслимый, непостижимый вопрос — ответить я не мог. Минут через десять… он испустил последний стон и наконец нас покинул. А ведь у меня были такие планы насчет него. Такие планы! И я любил его — любил даже сильнее, чем сам это сознавал… Его смерть… и то, как он умер… — продолжил Вудворд, — это не могло не отравить нашу оставшуюся жизнь. Анна всегда была физически хрупкой… а теперь пострадал и ее рассудок. Ее дух омрачился — как и мой. И она начала во всем винить меня. Ей стало невыносимо жить в том доме, все чаще у нее случались приступы ярости. Думаю… она была настолько сломлена… так разгневана на Бога… что ее жизнь постепенно свелась к удовлетворению примитивных инстинктов. — Он сделал паузу, чтобы сглотнуть. — Она пристрастилась к выпивке. Стала появляться в сомнительных заведениях… с недостойными людьми. Я хотел ей помочь, убеждал ее обратиться за поддержкой к церкви, но от этого стало только хуже. Наверно… ей нужно было ненавидеть кого-то на этой земле так же сильно, как она ненавидела Бога. В конце концов, она ушла из дома. Ее видели пьяной в одном злачном районе, а сопровождал ее один тип с очень дурной репутацией. Начала страдать и моя карьера. Пошли слухи, что я тоже прикладываюсь к бутылке — порой это и вправду случалось — и что я беру взятки. А вот этого не было никогда. Просто удобная ложь для моих недоброжелателей. У меня накопились долги, как это обычно бывает, когда жизнь катится под откос. Я распродал почти все, что имел. Дом, сад, фонтан, кровать, на которой умер Томас… все равно их вид был мне только в тягость.
— Но при этом вы сохранили камзол, — заметил Мэтью.
— Да. Потому что… да я и сам не знаю почему. Хотя нет, знаю. Это был единственный предмет из моего прошлого… никак не связанный с тягостными воспоминаниями. Это было… как дыхание вчерашнего дня, когда весь мир еще цвел и благоухал.
— Простите, — сказал Мэтью. — У меня и в мыслях не было…
— Разве ты мог знать? Со временем… мне стали все реже доверять слушания дел. Должен сказать, что большая часть вины лежит на мне самом: я позорил себя, появляясь в зале суда сразу после общения с Братцем Ромом. И тогда я решил… раз уж мои перспективы в Лондоне покрылись мраком, почему бы не стать светочем правосудия в колониях? А перед отъездом… я попытался найти Анну. Мне было известно, что она связалась с компанией женщин своего сословия, которые… утратили мужей во время эпидемии… а нужда и горе превратили их в пьянчужек и торговок собственным телом. К тому времени она была для меня уже совершенно потеряна. Да она потеряла и саму себя.
Он тяжело вздохнул.
— Думаю, этого она и хотела. Забыть себя, а вместе с этим и свое прошлое.
Он смотрел мимо Мэтью куда-то в бесконечную даль.
— Однажды я ее вроде бы заметил. Среди толпы в гавани. Но я не был уверен. И не стал проверять. Просто ушел оттуда. А вскоре сел на корабль… и отбыл в Новый Свет.
Вудворд откинул голову на подушку и вновь закрыл глаза. Сглотнул слизь и попытался откашляться, но безуспешно. Он уже почти полностью лишился голоса, но заставлял себя продолжать, поскольку очень боялся за душу Мэтью и хотел донести до него то, что считал важным.
— Представь себе мое удивление… когда Манхэттен не оказался вымощенным золотом. Я обнаружил… что Новый Свет ничем не отличается от Старого. Те же страсти и те же преступления. Те же грехи и те же мерзавцы. Только здесь… намного больше возможностей грешить… и намного больше простора для этого. Одному Богу известно, что принесет нам следующий век.
— Я говорил об этом с Гудом, — сказал Мэтью, чуть заметно улыбнувшись. — Его жена уверена, что весь мир сгинет в пламени, а по его словам, нас может ожидать «век чудес».
Вудворд раскрыл налитые кровью глаза.
— Чего не знаю, того не знаю… Но воистину будет чудом, если Фаунт-Ройал доживет до начала нового века. Этот городок вымрет полностью, если с Рейчел Ховарт не будет покончено.
Улыбка стерлась с лица Мэтью.
— Значит, забота о будущем этого поселения и есть главная причина, по которой вы приговорите женщину к смерти, сэр?
— Конечно нет. То есть причина не только в этом. Налицо показания свидетелей… колдовские куклы… и ее богопротивные выходки. Не говоря уже об ее влиянии на тебя.
— О чем вы говорите? Не вижу, как мое стремление выяснить правду может быть истолковано…
— Перестань и помолчи, — сказал Вудворд. — Пожалуйста. Чем дольше ты об этом говоришь, тем менее ты убедителен для кого-либо… и для меня тем паче. Смею предположить, что не только Иерусалим имеет виды на эту женщину… хотя мне кажется, скорее она  имеет виды на тебя .
Мэтью покачал головой:
— Вы глубоко ошибаетесь.
— Я вел достаточно много дел, чтобы удостовериться, каким ослепляющим может быть пламя соблазна. И как сильно оно обжигает.
Вудворд вновь помассировал горло.
— Мой голос вот-вот сядет совсем, но я должен рассказать тебе одну историю, — прошептал он. — Жил однажды некий купец. Трудолюбивый и предприимчивый малый. Его работа… вынуждала его вставать спозаранку, и потому он всегда рано ложился спать. Но однажды вечером… он бодрствовал дольше обычного… и до него донеслись чудесные звуки, каких он не слышал ранее: то пела ночная птица. Следующим вечером он отошел ко сну еще позже… чтобы дольше слушать это пение. То же самое повторилось и сутки спустя. Его настолько… опьянил голос ночной птицы, что в течение дня он уже не мог думать ни о чем другом. Потом он стал уже все ночи напролет слушать это пение. А при свете солнца работа валилась у него из рук. Вскоре он совсем забросил дела и целиком отдался прекрасному голосу ночной птицы… что самым печальным образом угробило его карьеру, его здоровье… и в конечном счете его жизнь.
— Чудненькая басня, — коротко заметил Мэтью. — И в чем ее мораль?
— Ты знаешь в чем. Да, это всего лишь басня, но в ней заключена великая правда и предостережение. — Он проницательно взглянул на Мэтью. — Не получается любить просто пение ночной птицы. За этим неизбежно следует любовь к ночной птице как таковой. А под конец… придется полюбить и саму ночь.
— Вы ошибаетесь насчет моих мотивов. Я заинтересован лишь в том, чтобы…
— …Чтобы помочь ей, — прервал его Вудворд. — Установить истину. Принести пользу. Называй это как хочешь… Рейчел Ховарт — твоя ночная птица, Мэтью. Никчемным бы я был опекуном, если бы не предупредил об опасности, видя, что тебя вот-вот поглотит тьма.
— Поглотит тьма? — поднял брови Мэтью. — Думаю, вы преувеличиваете эту опасность, сэр.
— Скорее я ее преуменьшаю.
Вудворд смотрел в потолок, силы его почти иссякли. Он чувствовал себя так, будто его телесная оболочка уподобилась обжигаемому над огнем глиняному горшку, внутри которого застряла его истинная сущность, мечтая о глотке свежего, прохладного воздуха.
— Эта женщина тебя околдовала, преследуя своекорыстные цели. Она хочет лишь одного: чтобы ты помог ей избежать костра… а это станет греховным деянием, которое навеки заклеймит тебя в глазах Господа.
Мэтью встал, не желая более слушать этот вздор. Он уже был готов потихоньку покинуть комнату, однако передумал, понимая, что судья искренне стремится ему помочь и что сам он впоследствии пожалеет о своем уходе.
— Сэр, можно задать вам один вопрос, на который прошу ответить обдуманно, без спешки?
Последовал согласный кивок.
— Скажите мне честно — от всей души и от всего сердца — вы верите, что Рейчел ведьма?
— В твоем вопросе… перевешивает эмоциональная сторона, — произнес Вудворд. — А я стою на стороне закона и несу ответственность за его исполнение. Улики указывают на то, что эта женщина — ведьма. Следовательно, я обязан действовать по всей строгости закона.
— Да забудьте хоть на миг о судейской мантии и просто скажите, что думаете вы лично!
— Я удовлетворен результатами расследования, — твердо заявил судья. — Да, кое-каких деталей не хватает. Да, есть еще вопросы, на которые хотелось бы получить ответ. И свидетелей маловато. Но… я должен принять решение, исходя из того, чем располагаю. А я располагаю… это очевидно для нас обоих… показаниями и вещественными доказательствами, которые любой судья сочтет достаточными для отправки ее на костер. Она это понимает. И потому ищет путь к спасению… для этого используя тебя.
— А я-то считал, что Сатана всегда может ее освободить, если она действительно ему служит.
— Слуг он ценит дешево, — сказал Вудворд. — Думаю… в этом случае Сатане выгоднее устраниться и позволить ночной птице говорить за него.
Мэтью собрался парировать выпад, но понял, что это бесполезно. Их с Вудвордом совместное путешествие закончилось тупиком, и дальше их пути должны были разойтись.
— Мне надо дочитать протоколы, — сказал судья. — Не хочу выносить вердикт до того, как все проверю.
— Можно мне просмотреть те страницы, которые вы уже прочли?
— Если хочешь. — Вудворд взял стопку листов и протянул их своему секретарю. — Но учти… отныне больше ни слова на эту тему. Ты меня услышал?
— Да, сэр, — сказал Мэтью, хотя это согласие отозвалось горечью во рту.
— И ты впредь не будешь посещать в тюрьме миссис Ховарт?
С этим возникла загвоздка. Однако Мэтью ответил без раздумий:
— Извините, но этого я обещать не могу.
Судья поджал губы, испустив тоскливый вздох. Впрочем, он уже знал, до каких пределов может простираться покорность Мэтью.
— Это твой выбор, — прошептал он. — Молю Бога, чтобы он был мудрым. — Он махнул рукой в сторону двери. — Ступай. Мне нужно отдохнуть.
— Да, сэр.
Мэтью еще несколько мгновений смотрел на Вудворда, как будто изучая все мельчайшие детали его лица.
— Что еще? — спросил Вудворд.
— Я должен спросить вас об этом, сэр. Скажите, в тот раз вы пришли в сиротский приют, чтобы найти секретаря или же искали замену своему сыну?
— Моего сына… заменить невозможно никем.
— Я это понимаю. Но мы оба знаем, что вы могли бы нанять опытного секретаря через любую юридическую контору. Я просто должен был задать этот вопрос, вот и все.
Он повернулся и пошел к двери.
— Мэтью… — Вудворд приподнялся, хотя его лицо при этом побледнело от боли. — Я не знаю… пришел ли я туда в поисках сына. Возможно, так оно и было. Но я знаю, что хотел кого-нибудь воспитать. Хотел… о ком-нибудь заботиться… защищать его от всей грязи этого мира. Ты меня понимаешь?
— Понимаю, — сказал Мэтью. — И хочу вас поблагодарить за заботу обо мне. Если бы вы не забрали меня оттуда, страшно представить, что могло бы со мной случиться.
Вудворд вновь откинулся на подушки.
— Весь мир открыт перед тобой. Тебя ждет блестящее будущее. Об одном умоляю: остерегайся тех, кто может это будущее уничтожить.

Мэтью покинул комнату с пачкой бумаг в руке, а у себя в спальне зажег свечу, умылся холодной водой и распахнул ставни. Уже почти стемнело, но он все равно устремил взор поверх крыш невольничьего квартала в направлении сторожевой вышки и болота за ней. Сейчас ему казалось, что предательская топь может внезапно разверзнуться под человеком в любое время и в любом месте. В этом мире не было легких ответов ни на один вопрос. Более того: год от года вопросы становились все сложнее.
Он был уверен, что судья посетил приют именно с целью найти себе нового сына. Но тогда для него должна быть невыносимой сама мысль о возможной утрате и этого воспитанника по злой прихоти судьбы. Но при всех своих чувствах к Вудворду Мэтью не собирался — да и просто не мог — отвернуться от Рейчел. Пусть он стал для судьи заменой сыну… но в то же время, будучи взрослым мужчиной, он должен поступать так, как считает правильным.
А это означало, что он должен упорно искать доказательства невиновности Рейчел и не сдаваться вплоть до момента ее казни.
Ночная птица или нет, но она действительно с ним говорила. Даже в эту минуту он слышал голос Рейчел, страдающей во тьме тюремной клетки. А как он поступит завтра, когда судья прикажет ему составить смертный приговор и подписать этот документ в качестве свидетеля строкой ниже подписи Вудворда?
Он поместил свечу в изголовье кровати и прилег — осторожно, поскольку рубцы на спине все еще горели. Затем начал просматривать судебные документы в надежде обнаружить какую-то зацепку, которая укажет на ранее незамеченный факт, способный стать ключом к свободе Рейчел.
Однако он сильно сомневался, что таковой обнаружится.
Время поджимало. Если Сатана действительно обретался в Фаунт-Ройале, ему было впору глумливо ухмыляться. А если Сатана тут был ни при чем… то ухмылялся кто-то другой. Хитрющая лиса, как выразилась миссис Неттлз.
Но Мэтью верил, что даже самая ловкая лиса оставляет следы. И он должен эти следы найти, используя свои инстинкты ищейки. Если же он потерпит неудачу, Рейчел погибнет, а Мэтью будет ждать участь, страшившая его даже больше адского пламени: до самой гробовой доски биться над разгадкой неразрешимых вопросов.

Глава двадцать третья

— Я принес тебе подарок, — сказал Сатана.
Мэтью был не в состоянии говорить или двигаться; его рот как будто сковало льдом, а тело казалось окаменевшим. В неровном свете алого пламени он разглядел, что на Сатане действительно был черный плащ с шестью золотыми пуговицами, расположенными в два ряда. Его голову покрывал капюшон, а в том месте, где должно было находиться лицо, зияла густая тьма.
— Подарок, — повторил Сатана голосом, весьма похожим на голос Исхода Иерусалима.
Длинными бескровными пальцами он раздвинул полы плаща, под которыми обнаружился шитый золотом камзол. А из-под камзола он достал шевелящую конечностями мокрую черепаху — вода капала с темно-зеленого панциря — и продемонстрировал ее Мэтью.
Руки Сатаны сдавили края панциря и легко, без видимых усилий, его взломали. Панцирь лопнул с треском, подобным мушкетному выстрелу. А дьявольские руки продолжили ужасающе неторопливым движением разрывать пополам тело черепахи, широко разинувшей пасть в агонии. Начали вываливаться кровавые внутренности — красные, белые и синие, как цвета британского флага.
И вдруг из массы раздавленных органов, как из разрезанного бритвой кошелька, посыпалось золото и серебро. Сатана пошарил левой рукой в черепашьих кишках и раскрыл перед Мэтью окровавленную ладонь — на ней среди ошметков плоти лежала золотая монета.
— А вот эта твоя, — сказал Сатана.
Он двинулся вперед и вытянул руку с монетой, зажатой между большим и указательным пальцем. Мэтью не мог отступить, руки и ноги его не слушались. А Сатана навис над ним огромным черным грифом и поднес край монеты к губам Мэтью.
Медленно, неумолимо золотая монета вдавливалась ему в рот. Мэтью чувствовал, как его глаза вылезают на лоб; на губах появился вкус крови. Только сейчас он заметил, что именно пылало за спиной владыки Пандемониума: там над гигантским костром корчилась в невыразимых муках привязанная к столбу человеческая фигура.
Мэтью услышал собственный стон. Монета застряла у него в горле, перекрывая дыхание. И тут под сенью капюшона Сатаны начало вырисовываться лицо — всего в нескольких дюймах от лица Мэтью. Первыми появились клыки на лишенной плоти, выступающей нижней челюсти. Затем голые кости и пустые глазницы собаковидного черепа. Этот череп вплотную приблизился к лицу Мэтью, дохнув жаром и гнилостным зловонием склепа.
Он снова издал стон и пробудился. Еще через несколько ударов сердца он понял, где находится и что встреча с Дьяволом была всего лишь чрезвычайно ярким и реалистичным сновидением. Во рту еще чувствовался вкус крови, но чуть погодя Мэтью опознал его как послевкусие сильно наперченной колбасы, которой потчевал его за ужином Бидвелл. Вполне возможно, эта тяжелая пища и спровоцировала ночной кошмар. Сердцебиение все еще было ускоренным, капли пота покрывали его лицо и грудь. Первым делом следовало развеять эту тьму. Он нашарил на столике огниво и коробку с серниками, высек искру (как обычно, серник упрямо не загорался с первой попытки, когда это было особенно нужно) и зажег свечу, которую погасил перед отходом ко сну. После этого встал с постели, подошел к камину, налил в кружку воды из кувшина, выпил ее всю и сразу же повторил это действие.
— Уф! — облегченно выдохнул Мэтью.
Но потрясение от кошмарного сна еще не прошло — казалось, на него со всех сторон надвигаются стены комнаты. Он подошел к окну, широко открыл ставни и сделал долгий, глубокий вдох, чтобы прояснилось в голове.
Тишину ночи разбавлял только лай собаки где-то в отдалении. В невольничьем квартале не было ни огонька. Мэтью увидел вспышку молнии над океаном, но эта гроза бушевала очень далеко от берега. А потом он заметил то, от чего душа его возрадовалась: мерцание звезд в разрывах между плывущими тучами. Не предвещало ли это отступление непогоды? Этот ненормальный май с его резкими перепадами от холода ко влажной духоте мог истощить энергию даже самого физически крепкого человека. Оставалось надеяться, что с приходом солнечных дней грядущий июнь будет более милостив к Фаунт-Ройалу.
Хотя ему-то что за дело? Они с мировым судьей уже очень скоро покинут этот городишко и никогда сюда не вернутся. Да пропади он пропадом вместе с Бидвеллом, подумал Мэтью. За ужином этот деятель язвительно прохаживался насчет Рейчел и среди прочего — между двумя кусками своей адской колбасы — заявил: «Писарь, если ты успел так привязаться к этой ведьме, мы вполне можем устроить так, что ты будешь держать ее за руку в процессе сожжения!»
Мэтью отвечал молчанием на его колкости, а через некоторое время Бидвелл перестал ехидствовать и целиком сосредоточился на чревоугодии. Мэтью предпочел бы поужинать наверху вместе с судьей, который с горем пополам пропихивал в свою многострадальную глотку жиденькую кашу, запивая ее чаем. Потом прибыл доктор Шилдс, который вновь пустил в ход свой ланцет и чашу для сбора крови. Мэтью покинул спальню судьи в разгар этой малоприятной процедуры, испытывая рвотные позывы; и не исключено, что зрелище кровавой капели внесло свой вклад в его последующий ночной кошмар.
Он наблюдал за тем, как звезды исчезали и вновь появлялись на небосводе по мере движения туч. Перед тем он просмотрел записи, уже прочитанные Вудвордом, но не нашел там ничего, могущего навести на след «хитрой лисы». Завтра он сможет прочесть показания Гаррика и Вайолет Адамс, но к тому времени Вудворд уже вплотную приблизится к вынесению вердикта.
Его продолжали терзать воспоминания о недавнем сне: Сатана в черном плаще с шестью золотыми пуговицами… пустая чернота на месте его лица… только что пойманная черепаха… костистые руки, взламывающие зеленый панцирь, и поток окровавленных монет…
Монеты, подумал Мэтью. Золотые и серебряные кружки. Перед его мысленным взором возникло содержимое черепашьих утроб, показанное ему Гудом. Испанские монеты, проглоченные черепахами. Откуда они взялись? Как получилось, что некий индеец, а также водяные черепахи стали обладателями этих сокровищ?
Его теория насчет испанского шпиона сохраняла право на жизнь, хоть и была изрядно подорвана откровениями Пейна. По утверждению Шоукомба, он нашел монету в сумке мертвого краснокожего, который, скорее всего, получил ее от испанца. Но какой испанец будет скармливать золото и серебро черепахам?
Его уже начал пробирать ночной холод, но Мэтью не спешил возвращаться в постель. Он еще немного понаблюдал за танцем звезд, а потом взялся за ставень с намерением его затворить.
Но прервал это движение, когда заметил оранжевый свет, донельзя неприятно напомнивший о сжигаемом человеке в его сне. Виден был не сам источник света, а скорее отсвет огня где-то в западной стороне. Прошло секунд десять, и отдаленный крик подтвердил уже возникшее подозрение Мэтью:
— Пожар! Пожар!
Тревожный крик был подхвачен другим мужским голосом. Сразу вслед за тем Мэтью услышал, как шумно распахнулась дверь в коридоре, и догадался, что тревога подняла на ноги Бидвелла. Ударили в набат колокола, кричащих людей стало больше, и все собаки Фаунт-Ройала подняли яростный лай. Мэтью спешно натянул одежду, которую носил вчера, прихватил фонарь и вскоре уже был на крыльце. Оттуда он разглядел красно-оранжевое пламя, охватившее какое-то здание на улице Правды, совсем рядом с тюрьмой.
Настолько рядом, что Мэтью почувствовал резкую боль в животе, как от удара кулаком. Если загорится тюрьма, а Рейчел будет заперта в камере, как в ловушке…
С перекосившимся от ужаса лицом он устремился в сторону улицы Правды. Миновал источник, от которого как раз отъезжала повозка с наполненными водой бочками, а вторая такая же только что прибыла.
— Что там горит? — крикнула женщина, мимо дома которой он пробегал, но Мэтью не счел нужным ей ответить.
Десятка два горожан также спешили к месту пожара, некоторые в своих ночных одеяниях. Мэтью обогнал водовозов и с огромным облегчением обнаружил, что пламя пощадило тюрьму, но вместо нее уничтожало здание школы.
Причем это было на редкость жаркое пламя, очень быстро делавшее свое дело. Тут как тут был и Бидвелл — в напудренном парике, но при этом в ночном халате из синего шелка и домашних тапочках. Он заорал на зевак, чтобы те дали дорогу повозке. Лошади проехали через толпу, шестеро пожарных спрыгнули наземь и начали сгружать бочки. Один из них сразу зачерпнул ведро воды и побежал выплескивать ее на огонь, но — как и в случае с предыдущим пожаром, который наблюдал Мэтью, — было очевидно, что школа обречена.
— Гасите огонь! Быстрее, все вместе! — раздался крик, звучавший отчасти как приказ, отчасти как мольба.
Мэтью обернулся и увидел учителя — с непокрытой головой, в длинном темно-зеленом халате с желтой оторочкой. Джонстон стоял в опасной близости от ревущего пламени, одной рукой опираясь на трость, а взмахами другой подгоняя пожарных. Вокруг него алыми осами вились искры; лицо перекосилось в нетерпеливой гримасе:
— Быстрее! Умоляю, быстрее!
— Алан, назад! — крикнул Бидвелл. — Там слишком опасно!
Какой-то мужчина схватил Джонстона за руку и попытался оттащить его от огня, но учитель вырвался, гневно кривя рот.
— Проклятье! — вновь накинулся Джонстон на пожарных, которые делали все, что могли, выплескивая ведра в пламя с расстояния, на которое позволял приблизиться сильный жар. — Гасите огонь, идиоты несчастные! Вы можете шевелиться быстрее?
Увы, им это было не под силу, и уже все, кроме учителя, осознали тщетность этой борьбы. Даже Бидвелл молча стоял руки в боки и больше не пытался понукать пожарных, требуя от них невозможного.
Оценив скромные размеры здания и ярость огня, Мэтью усомнился, что спасти школу смогли бы и шесть десятков пожарных, непрерывно орудуя шестьюдесятью ведрами. Прибыла вторая повозка с водой и тремя пожарными, которые тотчас приступили к тушению. Несколько добровольцев из толпы также вызвались помочь, но проблема была не в нехватке рук или решимости, а в недостатке ведер и времени.
— Проклятье!
Теперь Джонстон уже не умолял; он был просто в бешенстве. Ковыляя туда-сюда, он периодически разражался бранью в адрес беспомощных огнеборцев или проклинал пожар как таковой. Между тем языки пламени уже начали пробиваться сквозь крышу. Через минуту-другую приступ ярости у Джонстона стих. Он, похоже, смирился с тем, что борьба проиграна — и была заведомо проиграна еще до ее начала, — и отошел подальше от огня и дыма. Пожарные продолжали работать, но теперь уже скорее для проформы, дабы оправдать свое присутствие. Мэтью наблюдал за Джонстоном, а тот, в свою очередь, не отрывал остекленевших глаз от пожара, ссутулив плечи под гнетом поражения.
А когда Мэтью случайно повернул голову на несколько градусов вправо, его сердце враз подскочило к самому горлу. Всего в десятке футов от себя он увидел Сета Хэзелтона. Кузнец, все еще с повязкой на покалеченном лице, сосредоточил внимание на эффектной пляске огня и потому не заметил своего недруга. Впрочем, Хэзелтон вообще мало что замечал вокруг, ибо держал в руках глиняный кувшин, из которого сделал долгий глоток как раз в ту минуту, когда на него смотрел Мэтью. О содержимом кувшина можно было легко догадаться по замедленному движению век и отвисшей челюсти Хэзелтона, а его грязные штаны и давно не стиранная рубашка красноречиво указывали на предпочтение, отдаваемое их владельцем вину перед водой.
Мэтью осторожно подался назад с таким расчетом, чтобы пара других зевак оказалась между ним и кузнецом на случай, если тот вздумает оглядеться по сторонам. Одновременно Мэтью посетила мысль — преступная, но тем не менее весьма заманчивая — воспользоваться этой ситуацией для обыска сарая Хэзелтона, пока тот глазеет на пожар и вдобавок раскис от выпивки…
«Нет уж!» — сразу сказал себе Мэтью. Этот сарай, что бы там ни хранилось, теперь было больно даже вспоминать. Да ну его ко всем чертям!
Однако Мэтью знал самого себя. Он знал, что может приводить какие угодно доводы против нового визита во владения кузнеца и поисков того загадочного мешка — вплоть до вероятности повторной порки, — но все будет напрасно. Им уже овладело то самое неудержимое любопытство, которое, по словам судьи, действовало на него подобно крепкому напитку: «Чуть перебрал и уже теряешь рассудок». У него как раз был при себе фонарь, а тут и шанс представился. Если еще было можно найти столь ревниво охраняемую вещь, то этот момент был самый подходящий для поиска. Стоит ли рискнуть? Или стоит прислушаться к тихому голосу благоразумия и занести шрамы на своей спине в счет выученных уроков?
Мэтью развернулся и быстро пошел прочь от пожара. Один взгляд через плечо подтвердил, что Хэзелтон его так и не заметил: кузнец стоял на прежнем месте, вновь прикладываясь к своему кувшину. Между тем «совет присяжных» в голове Мэтью все еще не определился относительно будущих действий. Он знал, что сказал бы по этому поводу Вудворд, и знал, что сказал бы Бидвелл. С другой стороны, никто из них не сомневался в виновности Рейчел. А вдруг то, что прячет Хэзелтон, окажется как-то связанным с ее делом?
Собственно говоря, именно такой ход мыслей и побудил его в прошлый раз вытянуть мешок из-под сена. И тогда это было оправдано, учитывая обстоятельства. Но что он решит сейчас?
К тому времени, когда он достиг перекрестка, чаша весов склонилась на ту сторону, на которую и должна была в конце концов склониться. Мэтью еще раз оглянулся, проверяя, не идет ли следом Хэзелтон, а затем поспешил к его участку, освещая дорогу фонарем.
Добравшись до сарая, он поднял запорный брус и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Две лошади в стойлах начали беспокойно перебирать ногами при виде чужака с фонарем. Он сразу же направился в тот угол, где прежде обнаружил мешок, поставил фонарь на землю и начал рыться в куче сена. Но не нашел там ничего, кроме сена. Как и следовало ожидать, Хэзелтон перепрятал мешок в другом месте — либо в этом же сарае, либо еще где-нибудь, хотя бы в своем доме. Мэтью распрямился, подошел к другой куче справа от себя и пошарил там, с тем же результатом. Он продолжил поиски в глубине сарая, где холмики соломы, которую выгребли из стойл, были обильно сдобрены «конскими яблоками». Мэтью запускал руки в эту дурно пахнущую смесь, пытаясь нащупать мешковину, но безуспешно.
Однако пора было уходить — он и так задержался тут дольше разумного. Мешок, если он и был спрятан где-то в глубине этих залежей, на сей раз уже не найти. Вот тебе и удачная возможность!
Он поднялся с колен, взял фонарь и пошел к двери. Но на полпути что-то — предохранительный инстинкт или внезапное шевеление волос на затылке — побудило его остановиться и задуть свечу в фонаре, поскольку теперь не было особой нужды в свете, который лишь мог его выдать.
И на сей раз фортуна ему благоволила, ибо уже на выходе Мэтью увидел шатающуюся фигуру, причем совсем близко, — казалось, Хэзелтон вот-вот его заметит и с яростным ревом кинется на врага, замахиваясь кувшином. Мэтью застыл в дверном проеме, не зная, что делать: пуститься наутек или отступить вглубь сарая. У него были считаные секунды на принятие решения. Хэзелтон, опустив голову, вихляющей походкой двигался прямо на него.
Мэтью отступил. Быстро вернулся к дальней стене, лег плашмя, положив рядом фонарь, и начал лихорадочно закапываться в кучу соломы. Он успел сделать это лишь наполовину, когда дверь открылась шире и в проеме возникла массивная фигура Хэзелтона.
— Кто здесь? — пьяно прорычал он. — Будь ты проклят, убью гада!
Мэтью перестал двигаться и затаил дыхание.
— Я знаю, что ты здесь! Я запирал эту сраную дверь!
Мэтью не шевелился, хотя какая-то соломинка назойливо щекотала его верхнюю губу.
— Дверь была закрыта! — сказал Хэзелтон. — Я это помню!
Он поднял кувшин, и Мэтью услышал звучный глоток. Затем кузнец вытер губы рукавом и продолжил:
— Я ведь запирал ее, верно, Люси?
Мэтью догадался, что он обращается к одной из лошадей.
— Вроде бы запирал. Срань господня, как же я пьян! — Он грубо хохотнул. — Нализался в хламину, чего уж там! Как тебе это понравится, Люси?
В темноте он добрел до лошади и начал похлопывать ее по крупу:
— Моя милая девочка. Люблю тебя, так и знай.
Хлопки стихли. Кузнец помолчал, вероятно пытаясь уловить звук, который выдал бы присутствие в сарае постороннего.
— Есть тут кто? — спросил он уже не очень уверенно. — Если ты здесь, лучше покажись, не то с моим топором спознаешься!
Хэзелтон отошел от стойла и вновь попал в поле зрения Мэтью. Остановившись посреди сарая, он склонил голову набок; рука с кувшином повисла вдоль тела.
— Я тебя отпущу! — заявил он. — Ладно, выходи давай!
Искушение было велико, но Мэтью побоялся, что даже пьяный и нетвердо стоящий на ногах кузнец сумеет перехватить его при попытке добежать до двери. Лучше было переждать до его ухода.
Хэзелтон ничего не говорил и не двигался на протяжении целой минуты. Наконец он поднес ко рту кувшин и, допив остатки, с размаху швырнул его в стену почти над самой головой Мэтью. Кувшин ударился о доски и упал на пол, расколовшись на пять или шесть частей, а испуганные лошади начали ржать и взбрыкивать в своих стойлах.
— К черту! — проорал Хэзелтон, развернулся и вышел наружу, оставив дверь нараспашку.
Теперь перед Мэтью встал опасный выбор: выскочить наружу с риском попасть в лапы поджидающего за дверью Хэзелтона или остаться там, где лежал? Он выбрал второй вариант и воспользовался паузой для того, чтобы поглубже зарыться в унавоженную солому.
Через пару минут явился Хэзелтон с зажженным фонарем, стекло которого, впрочем, настолько закоптилось, что как источник света его можно было не принимать в расчет. Если фонарь не очень испугал Мэтью, то этого нельзя было сказать о топорике в правой руке Хэзелтона.
Мэтью сделал глубокий вдох и беззвучно выдохнул, притаившись под покровом из соломы и навоза. Хэзелтон, пошатываясь, начал обход сарая. Тусклый фонарь он держал перед собой, а руку с топором занес в готовности раскроить вражеский череп. Он пнул ближайшую кучу соломы с такой силой, что мог бы сломать ребра Мэтью, подвернись он под этот удар. Затем, изрыгая проклятья, Хэзелтон еще и потоптался на разворошенной соломе. Сделав передышку, он поднял фонарь над головой. Сквозь прикрывающую лицо солому Мэтью разглядел отблеск чахлого свечного огонька в глазах кузнеца и убедился, что тот смотрит в его сторону.
«Лежи тихо! — скомандовал себе Мэтью. — Не шевелись, ради Бога!»
И ради целостности своего черепа, мог бы добавить он.
Хэзелтон двинулся прямиком к укрытию Мэтью, топая тяжелыми сапогами. С ужасом осознав, что еще через пару мгновений он попадет под эти сапоги, Мэтью приготовился к броску. Если он резко вскочит с громким воплем и визгом, это может потрясти Хэзелтона, который подастся назад или как минимум оторопеет и промахнется первым ударом.
Мэтью напрягся. Еще пара шагов, и кузнец на него наступит.
И вдруг: хрясь!
Хэзелтон замер, стоя по колено в соломе. Затем нагнулся и пошарил рукой внизу. Мэтью знал причину треска — это лопнуло раздавленное стекло фонаря, лежавшего всего в нескольких дюймах от кончиков его пальцев. Инстинктивно Мэтью сжал руку в кулак.
Кузнец обнаружил предмет, на который наступил. Он за ручку поднял фонарь с пола и принялся его разглядывать. Потянулось долгое, зловещее молчание. Мэтью ждал, стиснув зубы, но его выдержка быстро иссякала.
И вдруг Хэзелтон хмыкнул.
— Люси, я нашел этот чертов фонарь! — объявил он. — И ведь хорошая была вещь! Вот же невезуха!
Он с презрением отшвырнул теперь уже негодную находку, и Мэтью догадался, что пьянчуга спутал этот фонарь со своим собственным, ранее куда-то запропастившимся. А ведь сообрази он потрогать еще теплые осколки стекла, дело могло бы принять другой оборот. Но кузнец уже развернулся и побрел по соломе к центру сарая, на голый земляной пол, дав Мэтью перевести дух после того, как он чуть-чуть не попался.
Но, как говорят, «чуть-чуть» не считается. Мэтью начал дышать свободнее, но вздохнуть полной грудью он смог бы лишь после ухода Хэзелтона. И тут его, под стать удару обухом топора по лбу, огорошила новая мысль: если Хэзелтон уйдет и запрет дверь снаружи, он окажется в западне. А когда хозяин вернется — на рассвете или позднее, — встречи с ним все равно избежать не удастся! Лучше удрать сейчас, пока есть возможность, подумал Мэтью. Однако бегство затрудняли эти залежи соломы. То, что сейчас послужило ему укрытием, потом могло стать серьезной помехой.
Между тем его внимание вновь переключилось на кузнеца, который повесил фонарь на вбитый в стену колышек рядом с дальним стойлом и обратился к лошади — судя по всему, его любимице.
— Моя милая Люси! — говорил он заплетающимся языком. — Моя славная, прекрасная девочка! Ты ведь любишь меня, верно? Да, я знаю, что любишь!
Далее он стал ласково шептать ей в ухо, и хотя Мэтью не мог разобрать слов, ему начало казаться, что эта привязанность выходит за рамки обычной, какую испытывает человек к своей домашней скотине.
Хэзелтон снова появился в поле его зрения, воткнул топор в дверной косяк и затворил дверь. А когда повернулся, его лицо влажно лоснилось, а устремленные на Люси глаза как будто утонули в темно-фиолетовых впадинах.
— Моя прелестница, — произнес Хэзелтон с улыбочкой, которую трудно было назвать иначе как блудливой.
У Мэтью по спине пробежал холодок. Он уже начал догадываться о намерениях кузнеца.
Хэзелтон вошел в стойло.
— Милая Люси, — бормотал он. — Моя милая, славная Люси. Ну же, тише, тише!
Мэтью осторожно поднял голову, продолжая наблюдать за действиями кузнеца. Фонарь светил слабо, и обзор Мэтью был ограничен, но он понял, что кузнец выводит кобылу из стойла и разворачивает ее задом ко входу. Потом Хэзелтон, все с тем же пьяным лепетом, просунул голову и шею Люси в хомут станка, какие используют для удерживания лошадей при подковке. Зафиксировав хомут, он тем самым надежно ее обездвижил.
— Хорошая девочка, — сказал он. — Ты моя прелестница!
Он подошел к одному из углов стойла, начал рыться в куче сена, приготовленного на корм Люси. Мэтью увидел, как он что-то вытаскивает. Был там мешок или нет, Мэтью не разобрал, но нечто спрятанное под сеном вполне могло быть содержимым того самого мешка.
Наконец Хэзелтон вынес на свет какую-то хитроумную упряжь из выделанной бычьей кожи. При этом он покачнулся и чуть не упал под тяжестью ноши, но ему придало сил распалявшееся желание. На двух концах упряжи были закреплены железные кольца — именно их тогда и нащупал Мэтью через грубую мешковину. Хэзелтон зацепил одно кольцо за крюк на стене сарая, а другое — за такой же крюк на ближайшем подпорном столбе, так что упряжь растянулась во всю ширину прямо перед стойлом Люси.
Теперь Мэтью стала понятна задумка Хэзелтона. Сразу вспомнились слова Гвинетта Линча по поводу кузнеца: «Он вообще мастеровитый, когда мозгой пораскинуть не ленится». Правда, сейчас он намеревался задать работу отнюдь не своему мозгу.
В средней части этой своеобразной упряжи находилось сиденье из переплетенных кожаных ремней. При растяжке между крюками это сиденье поднялось на несколько футов над полом — таким образом, чтобы сидящий в нем оказался бы под самым хвостом Люси.
— Милая Люси, — бормотал Хэзелтон, расстегивая бриджи и снимая их поверх сапог. — Моя милая, красивая девочка.
С голыми ягодицами и уже вздыбленным дрыном, Хэзелтон передвинул поближе бочонок — пустой, судя по легкости, с какой он это сделал. Используя бочонок как подставку, он поместил свой зад в кожаное сиденье, после чего поднял лошадиный хвост, который начал мотаться из стороны в сторону, как будто в радостном предвкушении.
— Ахххх! — Кузнец вставил свой член в срамную щель кобылы. — Моя сладкая девочка!
Его мясистые ляжки начали ритмично двигаться вперед-назад, глаза закрылись, лицо налилось кровью.
Мэтью вспомнил, что говорила миссис Неттлз о покойной жене кузнеца: «При жизни Софи он держал ее в черном теле, как бесполезную трехногую клячу». И сейчас эти сладострастные звуки однозначно подтверждали, что Хэзелтону гораздо милее кобылки, крепко стоящие на четырех ногах.
Тут же прояснилась и причина, по которой Хэзелтон так стремился сохранить в тайне свое приспособление для извращенных утех. В большинстве колоний скотоложство каралось смертью через повешение, а в некоторых — колесованием и четвертованием. Такие преступления были редкими, но воистину сквернейшими с моральной точки зрения. Пару лет назад Вудворд отправил на виселицу батрака, который предавался этим непотребствам с курицей, свиньей и лошадью. Согласно закону, подвергшихся растлению животных также полагалось умертвлять и хоронить в одной могиле со скотоложцем.
Мэтью отвел глаза от омерзительного зрелища и уставился в землю. Однако он не мог защитить свои уши от похотливых возгласов, коими Хэзелтон подбадривал свою копытную пассию.
Через какое-то время — показавшееся Мэтью бесконечно долгим — скотодворный любодей издал громкий стон и содрогнулся всем телом: соитие достигло кульминации. В свою очередь, Люси также всхрапнула, но скорее с облегчением оттого, что ее жеребец довел до конца свое дело. Хэзелтон распластался на лошадином крупе и любовно заговорил с Люси, употребляя такие похабные словечки и обороты, что Мэтью покраснел до корней волос. То, что прозвучало бы просто непристойностью между мужчиной и женщиной в постели, между мужчиной и кобылой на конюшне было уже запредельным бесстыдством. Возможно, на морали кузнеца пагубно сказалось излишнее рвение при ковке подков у горячего горна.
Хэзелтон даже не пытался слезть на землю со своего сиденья. Речь его звучала все глуше и невнятнее, а еще чуть погодя он адресовал объекту своей пылкой страсти только храп с присвистом.
Как ранее Мэтью воспользовался шансом проникнуть в этот сарай, так и теперь он увидел шанс отсюда выбраться. Он начал медленно выползать из-под кучи соломы, стараясь не порезаться об осколки раздавленного фонаря. Храп Хэзелтона оставался равномерным и не менял тональности, а Люси стояла смирно — должно быть, уже свыклась с тем, что хозяин дрыхнет у нее на крупе. Мэтью медленно встал на четвереньки, а затем принял вертикальное положение. Он сообразил, что, даже если Хэзелтон проснется и увидит его здесь, он все равно не сможет быстро слезть со своего сиденья и вряд ли устремится в погоню. Мэтью не счел для себя зазорным подбросить кузнецу пищу для размышлений, с каковой целью, неспешно двигаясь к выходу, прихватил его грязные бриджи, после чего открыл дверь и покинул это место безобразнейшего преступления. В данном случае, при мысли о законных последствиях, ему было жаль не Хэзелтона, а бедную Люси.
Взглянув в сторону улицы Правды, Мэтью не увидел зарева пожара. В сарае он провел около часа, за каковое время школа вполне могла сгореть полностью. А завтра, как водится, пойдут суды и перетолки об «огненной руке Сатаны». Мэтью не сомневался, что рассвет застанет еще парочку фургонов покидающими Фаунт-Ройал.
Бриджи Хэзелтона он оставил посреди улицы Усердия и поспешил вымыть руки в ближайшем водопойном корыте. Затем направился к дому Бидвелла, посчитав свое любопытство касательно загадочного мешка в сарае утоленным целиком и полностью.
Поскольку час был поздний, а вызванное пожаром общее возбуждение уже улеглось, на улицах царило безлюдье. Лишь в двух домах Мэтью заметил свет, — возможно, там супруги строили планы скорейшего бегства из этого сжигаемого Сатаной города, — а остальной Фаунт-Ройал вновь погрузился в сон. Еще в одном месте на ступеньках крыльца сидел пожилой мужчина, куривший длинную глиняную трубку, а у его ног растянулся белый пес.
— Погода меняется, — только и молвил старик, когда Мэтью проходил мимо.
— Да, сэр, — ответил Мэтью, не сбавляя шага.
Он окинул взглядом небосвод и обнаружил, что тучи отступили еще дальше, и число мерцающих звезд умножилось. Появился и серповидный месяц тыквенного цвета. Воздух по-прежнему был прохладен и насыщен влагой, но легкий бриз теперь приносил запахи соснового леса, а не затхлой болотной жижи. Мэтью подумал, что, если изменившаяся к лучшему погода установится надолго, это должно поспособствовать выздоровлению судьи.
Он решил не рассказывать Вудворду о делишках кузнеца. Вообще-то, по долгу службы он был обязан доложить о таком преступлении — что наверняка завершилось бы пляской Хэзелтона в воздухе под перекладиной виселицы, — но сейчас мировому судье были совсем ни к чему лишние осложнения. Кроме того, потеря единственного кузнеца нанесла бы еще один тяжелый удар по Фаунт-Ройалу. Мэтью рассудил, что рано или поздно кто-нибудь из местных станет свидетелем непотребных забав Хэзелтона и сделает их достоянием гласности, ну а ему самому до поры лучше держать рот на замке.
Прежде чем проследовать до особняка и далее в постель, Мэтью подошел к источнику и остановился под дубом на травянистом берегу. В темноте квакал лягушачий хор, а где-то справа от Мэтью плескались твари покрупнее — должно быть, черепахи. В воде отражались луна и звезды, колышимые неторопливой рябью.
Как же так вышло, что испанские золотые и серебряные монеты — а заодно ложечка и осколок посуды — оказались в желудках черепах? Мэтью присел на корточки, сорвал пригоршню травинок и скользнул взглядом по черной поверхности воды.
«Я принес тебе подарок», — сказал Сатана в его сне.
Он вспомнил о монетах, в том же сне сыпавшихся из черепашьего нутра. Вспомнил, как Гуд показывал ему странные находки, а также свои собственные слова: «Это действительно вопрос, требующий ответа».
И ответ все еще не найден, подумал Мэтью. Откуда к черепахам попали эти монеты? Понятно, что они их проглотили. Но если весь их обитаемый мир сводится к одному озерцу, значит…
То-то и оно, подумал Мэтью. То-то и оно!
Догадка прогремела в его голове как пушечный выстрел. Конечно, он должен был услышать этот выстрел еще при обсуждении этих находок с Гудом, но тогда он был слишком отвлечен другими мыслями. Зато сейчас, в ночной тишине, эффект получился оглушительный.
Поскольку Гуд нашел испанское золото и серебро в желудках черепах, обитавших в источнике… значит монетам больше неоткуда взяться, кроме как из этого самого источника.
Мэтью рывком поднялся. Положил руку на ствол дуба, собираясь с мыслями. Эта догадка — как и разорванная надвое черепаха в его сне — была исполнена блестящих возможностей.
Одна золотая и одна серебряная монеты, один черепок и одна серебряная ложка — это не Бог весть какой клад, но кто знает, что еще таится на илистом дне озера, которому Фаунт-Ройал обязан своим существованием?
В этой связи ему отчетливо вспомнились слова Николаса Пейна в трактире Шоукомба, когда они рассуждали о той испанской монете: «Никто из чернофлажного братства в здравом уме не станет прятать добычу на землях краснокожих. Обычно пираты зарывают свое золото там, куда можно потом без проблем вернуться. Они не настолько глупы, чтобы соваться в те места, где плодами их успеха могут воспользоваться какие-нибудь дикари».
«Обычно зарывают»? А что, если не зарывать, а затопить клад на дне озера?
Эта мысль обожгла его мозг. Бидвелл решил построить Фаунт-Ройал вокруг источника, который — помимо всего прочего — должен был снабжать пресной водой торговые суда, приходящие из Вест-Индии.
Однако пресная вода нужна не только купцам, но и тем, на чьих мачтах реют флаги потемнее, не так ли? Почему бы не допустить, что источник был обнаружен и использовался пиратами задолго до того, как к нему проявил интерес Бидвелл? Если так, то источник мог послужить превосходным хранилищем для «плодов их успеха», по выражению Пейна.
Но пока это всего лишь очень смелые предположения. Хотя… как еще объяснить появление монет в желудках здешних черепах? Кормясь в иле на дне озера, они могли проглотить монеты по случайности, а то и намеренно, привлеченные их блеском. То же касается ложки и голубого черепка. Кто знает, что еще могло находиться на дне, спрятанное там для сохранности.
Другой вопрос: каким образом испанское золото попало к индейцу? Допустим, в озере действительно были спрятаны пиратские сокровища, а индейцы нашли и подняли их со дна еще до основания Фаунт-Ройала. Если так, в процессе подъема они вполне могли утерять кое-какие мелочи. Над этим надо будет подумать завтра утром, решил Мэтью, благо оно мудренее вечера. Что-то может знать Бидвелл, но к нему нужен очень осторожный подход.
Мэтью постоял еще немного, глядя на пруд, который теперь стал вместилищем еще одной загадки. Никаких ответов сегодня он уже не получит, так что пора возвращаться в постель, хотя заснуть ему вряд ли удастся.
Он продолжил путь по улице Мира к особняку, окна которого были темны. Счет времени он потерял, зная только, что уже давно перевалило за полночь. И вот на очередном шаге он внезапно остановился и замер, глядя прямо перед собой.
На фоне особняка показалась фигура в треуголке и черном плаще, быстро идущая в строну невольничьего квартала. Через пять-шесть секунд фигура исчезла за углом. Мэтью не разглядел, был ли у этого человека незажженный фонарь, но он сразу смекнул, кто это может быть. Хитрый лис вновь рыщет по округе, подумал он. Куда он идет и с какой целью?
Эта ночь и впрямь была полна возможностей, однако Мэтью понимал, что в данном случае ему грозит опасность куда большая, нежели топор пьяного кузнеца.
Во рту у него пересохло, кровь стучала в висках. Он огляделся, но больше никого на улице не заметил. Над сгоревшей школой еще виднелось красноватое свечение углей и кружили поднятые ветерком искры.
Надо проследить за лисом, Мэтью это понимал. И надо спешить, пока он не затерялся в болотах. Мимо сторожевой вышки он постарается проскользнуть незамеченным, что должен сделать и Мэтью, не полагаясь на крепкий сон дозорного.
Страх тонким лезвием вонзился в грудь Мэтью. Кто бы ни был этим ночным странником, он может проявить агрессию, если заметит слежку. Там, на болотистой пустоши, могло произойти что угодно, но уж точно ничего хорошего.
Однако размышлять и колебаться было некогда. Первым делом следовало побороть страх. Хитрый лис двигался быстро, и Мэтью нельзя было отставать.

Глава двадцать четвертая

До Мэтью доносился шум сильного прибоя. Волны накатывались на островки и песчаные отмели за болотом, по которому он с превеликим трудом сейчас пробирался. Далеко впереди — едва различимый как движущееся темное пятно на почти столь же темном фоне — шел ночной странник, какового он все еще не потерял из виду только благодаря слабой подсветке оранжевой луны, да и та порой исчезала под ревнивым натиском проплывающих облаков.
Преследуемый, без сомнения, уже ходил здесь раньше. И не один раз. Он шагал быстро и уверенно, не прибегая к помощи фонаря. Мэтью пока удавалось держать его темп в доходящей до пояса траве и чавкающей под башмаками грязи, но это стоило ему чрезвычайных усилий.
Фаунт-Ройал остался далеко позади. По прикидке Мэтью, они отошли как минимум на четверть мили от сторожевой вышки, без проблем обогнув ее через сосновый лесок. Если дозорный и не дремал — в чем Мэтью сильно сомневался, — то смотрел он только в сторону моря. Разве мог он предположить, что кто-либо в здравом уме попрется на болото среди ночи?
У странника явно имелась конкретная цель, что его и подгоняло. Мэтью услышал шорох в траве справа от себя — там двигалось что-то крупное и, вероятно, опасное. Мэтью резко ускорился, но уже в следующий момент обнаружил, что его опаснейшим врагом является само болото, когда залетел по колено в оконце воды и чуть не плюхнулся туда ничком. Вязкая грязь начала засасывать башмаки, и ему понадобились все оставшиеся силы и упорство, чтобы освободиться. А к тому времени, когда он выбрался из трясины, странника и след простыл. Мэтью прошелся взглядом слева направо и обратно, но тьма повсюду опустила свой плотный занавес.
Впрочем, ему было известно общее направление, в котором двигался преследуемый. И он пошел дальше, теперь уже с большей осторожностью делая каждый шаг. Это болото и впрямь оказалось очень коварным местом. Ночной странник должен был часто сюда наведываться, чтобы с такой легкостью обходить все опасные места. Возможно, он составил карту этого маршрута и держал ее в памяти.
Прошло три-четыре минуты, а Мэтью так и не заметил никакого движения в темноте. При взгляде назад он обнаружил, что находится уже по другую сторону мыса. Теперь сосны и болотные дубы черной полосой растянулись между ним и сторожевой вышкой, до которой отсюда было больше полумили. А впереди простиралось болото, и ничего более. Он задумался: повернуть назад или идти дальше? Когда вокруг только тьма с небольшими вариациями от кромешно-черного до темно-серого, есть ли смысл в эту тьму углубляться? И все же он сделал еще несколько шагов вперед, после чего вновь остановился и оглядел горизонт. В ушах звенело от алчущих крови москитов. В тростниковых зарослях гомонили лягушки. И никаких признаков других людей в пределах видимости.
Какие вообще дела могут быть у человека в этих краях? Кругом была дикая пустошь, и вряд ли хоть одна цивилизованная душа обреталась на всем берегу от места, где он сейчас стоял, до самого Чарльз-Тауна. Так что же здесь понадобилось ночному страннику?
Мэтью посмотрел на усеянный звездами небосвод, который казался таким громадным, а горизонт — таким широким, что становилось даже не по себе. Да и океан теперь представлялся каким-то обособленным темным континентом. Стоя на этом берегу с неизведанным миром за своей спиной, он испытал очень тревожное чувство, как будто его душевное равновесие и само его место на этой земле ставились под сомнение окружающей необъятностью. В эту минуту он понял причину, по которой люди строили большие и малые города, окружая их стенами, — не только для защиты от индейцев и диких зверей, но и для поддержания иллюзии своего контроля над миром, который на самом деле был слишком велик, чтобы им покориться.
Эти его размышления были внезапно прерваны. В открытом море одна за другой мелькнули две вспышки.
Мэтью, уже было развернувшийся в сторону Фаунт-Ройала, теперь замер на месте. Прошло несколько секунд, и две вспышки повторились.
Оттого, что случилось потом, у него екнуло сердце. Всего в какой-то полусотне ярдов от Мэтью загорелся и был высоко поднят фонарь. Он покачался из стороны в сторону, а затем исчез — видимо, под плащом странника, который мог перед тем незаметно зажечь фонарную свечу, опустившись на корточки среди зарослей или накрывшись плащом. Как бы то ни было, на сигнал с моря последовал ответ с суши.
Мэтью присел, так чтобы болотная трава доходила до уровня его глаз. Не мешало бы взглянуть на это поближе, решил он, и стал осторожно продвигаться в ту сторону, где только что мелькнул свет. Подумалось, что, если он в такой позе наступит на какую-нибудь ядовитую рептилию, ее зубы вопьются как раз в самую уязвимую часть его тела. Когда до человека в темном плаще оставалось футов тридцать, высокая трава закончилась, и Мэтью прекратил движение. Человек стоял на полосе плотного песка всего в нескольких ярдах от пенистых волн Атлантики. Он ждал, спрятав фонарь под полой плаща и глядя в океанскую даль.
Ждал и Мэтью. Наконец, спустя минут десять, в течение которых человек прохаживался вдоль песчаной полосы, Мэтью заметил нечто, возникающее из темноты моря. Лишь на самом подходе к берегу он опознал гребную шлюпку, выкрашенную в черный либо темно-синий цвет. В ней сидели трое, все в темной одежде. Двое из них спрыгнули в воду и с очередной волной прибоя вытянули шлюпку на берег.
Вероятно, шлюпка отчалила от большого судна, стоявшего на якоре в отдалении. И тотчас у Мэтью мелькнула мысль: «Вот я и нашел испанского шпиона».
— Привет! — сказал третий моряк, выбираясь из шлюпки. При этом его акцент оказался столь же далеким от испанского, как Грейвзенд от Валенсии. — Как оно тут у вас?
Ночной странник ему ответил, но таким тихим голосом, что Мэтью не разобрал слов.
— Семь штук на сей раз, — сказал моряк. — Этого хватит за глаза. Эй, пошевеливайтесь!
Приказ был адресован двум его спутникам, и те начали одно за другим выгружать из шлюпки что-то похожее на деревянные ведра.
— В то же место? — спросил моряк у ночного странника, молча кивнувшего в ответ. — А вы человек привычки, как я погляжу.
Странник достал из-под плаща фонарь, при желтом свете которого Мэтью смог разглядеть его лицо в профиль.
— Это полезная  привычка, — сухо произнес Эдвард Уинстон. — Довольно чесать языком, закопайте их, и покончим с этим делом!
Он снова спрятал фонарь, которым осветил себя лишь с целью показать, что не настроен на пустую болтовню.
— Ладно, ладно! — Моряк взял со дна шлюпки две лопаты и с ними направился от линии прибоя в сторону высокой травы. Он прошел в пятнадцати футах от укрытия Мэтью и остановился перед купой молодых капустных пальмочек. — Тут сгодится?
— Вполне, — сказал, подходя к нему, Уинстон.
— Тащите их сюда! — скомандовал моряк своим людям. — Да поживее, мы не можем торчать здесь всю ночь!
Ведра, оказавшиеся плотно закрытыми, были перенесены к указанному месту. Моряк вручил по лопате двум другим мужчинам, и они начали вгрызаться в песок.
— Вы знаете, где третья лопата, — сказал Уинстон. — Можете задействовать и ее, мистер Роулингс.
— Еще чего! Я вам не какой-нибудь сраный индеец! — возмутился Роулингс. — Я вождь!
— Позвольте не согласиться. Вы сейчас не более чем простой индеец, а ваш вождь — это мистер Данфорт. И вы должны отрабатывать деньги, которые он вам платит.
— Очень мало платит, сэр! Слишком мало за такую ночную работу!
— Чем быстрее вы их закопаете, тем раньше сможете убраться отсюда.
— Да на кой ляд их вообще зарывать? Кого может занести нелегкая в эту глушь, чтобы на них наткнуться?
— Береженого Бог бережет. Оставьте мне одно ведро, а остальные закопайте, и желательно без лишних пререканий.
Недовольно бормоча себе под нос, Роулингс пошарил рукой в пальмовых зарослях и выудил оттуда лопату с короткой ручкой, после чего присоединился к двум другим землекопам.
— А что там с ведьмой? — обратился он к Уинстону, ковыряя лопатой песок. — Когда ее вздернут?
— Ее не повесят, а сожгут на костре. Полагаю, в ближайшие дни.
— Тогда и у вас дело выгорит в лучшем виде, так ведь? Я про вас и Данфорта.
— Копайте и не отвлекайтесь, — осадил его Уинстон. — Не обязательно глубоко, лишь бы они были не на виду.
— Ладно! Поднажмем, парни! Мы ведь не хотим надолго застрять в этих сатанинских угодьях?
Уинстон усмехнулся.
— Здесь или еще где, не все ли равно? Разве сатанинские угодья не повсюду?
Он звучно хлопнул себя по шее с левой стороны, прикончив какую-то кровососущую бестию.
За считаные минуты они выкопали яму, поместили туда шесть ведер и засыпали их песком. Роулингс мастерски симулировал бурную деятельность: громко пыхтел и натужно корчился, но песка перекидал не больше, чем если бы вместо лопаты работал столовой ложкой. Когда все было закончено, Роулингс сделал шаг назад, вытер лоб рукавом и произнес: «Вот и славненько!» — таким тоном, будто поздравлял с успехом самого себя. Вернув свой инструмент на прежнее место в зарослях, он широко ухмыльнулся Уинстону, который молча наблюдал за ними со стороны.
— Надеюсь, это была последняя доставка!
— Думаю, надо продлить это еще на один месяц, — сказал Уинстон.
Ухмылка Роулингса мигом сникла.
— К чему вам это теперь, если ее и так скоро сожгут?
— Пригодится. Передайте мистеру Данфорту, что я буду здесь в назначенный час.
— Слушаю и повинуюсь, ваше величество! — Роулингс отвесил Уинстону шутовской поклон, а двое его спутников рассмеялись. — Не будет ли еще каких высочайших указаний?
— Наши дела на сегодня закончены, — молвил Уинстон ледяным тоном.
Он поднял за проволочную дужку оставленное седьмое ведро, круто развернулся в сторону Мэтью — тот испуганно припал к земле — и через траву пошел прочь от берега.
— Я еще ни разу не видел сожжений заживо! — крикнул ему вслед Роулингс. — Вы уж там не пропустите ничего интересного, а потом мне все расскажете!
Уинстон не отозвался и не сбавил шаг. Взятый им курс, как с облегчением заметил Мэтью, пролегал в десяти-двенадцати футах западнее его укрытия. Уинстон прошел мимо, опустив прикрытый плащом фонарь так, чтобы светить себе под ноги. Мэтью не сомневался, что он погасит свечу задолго до того, как окажется в поле зрения дозорного на вышке.
— Вот ведь чучело чванливое! Я мог бы уложить его одним мизинцем! — распетушился Роулингс перед сотоварищами, когда Уинстон отошел подальше.
— Да ты его одним перегаром скопытишь, только дыхни посильнее! — подхватил второй моряк под одобрительное гыканье третьего.
— Тут ты прав, что и говорить! Ладно, пора отчаливать от этого гиблого берега. Нам повезло, что нынче ветер сменился на попутный!
Подняв голову, Мэтью проследил за тем, как они возвращаются к своей лодке и сталкивают ее в воду с песчаного пляжа. Роулингс перелез через борт первым, за ним последовали двое остальных, которые тотчас навалились на весла (не вождю же грести, в самом деле!), и шлюпка стала удаляться, рассекая пенистый прибой. Очень скоро ее поглотила тьма.
Мэтью был уверен, что, если подождать достаточно долго и хорошенько вглядеться в даль, можно будет обнаружить признаки более крупного судна на якоре — огонек раскуриваемой трубки или лунный блик на свернутом парусе. Но у него на это не было времени, да и желания тоже. И так понятно, что гребная шлюпка не годится для долгих морских переходов.
Мэтью посмотрел в сторону Фаунт-Ройала, куда ушел Уинстон. Удостоверившись, что поблизости никого нет, он встал в полный рост и перешел от пассивного наблюдения к активным действиям. По разрыхленному песку рядом с пальмочками он определил место тайника и — пару раз уколовшись шипами — завладел спрятанной в зарослях лопатой.
Буквально следуя советам Уинстона, его сообщники зарыли ведра совсем неглубоко. Мэтью требовалось только одно из них. То, которое он извлек из тайника, оказалось самым обычным хозяйственным инвентарем, но его крышка была густо обмазана уже затвердевшей смолой. Весило ведро фунтов семь-восемь. Мэтью заровнял углубление той же лопатой, а потом вернул ее на прежнее место и уже с добычей пустился в обратный путь до Фаунт-Ройала.
Этот путь оказался ничуть не легче его первого похода через болото. Он сообразил, что двери особняка уже могут быть заперты и тогда придется звонить в колокольчик, — но стоило ли показываться прислуге с ведром в руке? Какую бы игру ни затеял Уинстон, лучше пусть он до поры не ведает, что расклад поменялся. Хотя Мэтью в целом доверял миссис Неттлз, он все еще считал, что никто из жителей этого злополучного городка не может быть полностью вне подозрений. Как же поступить с этим ведром?
На сей счет у него возникла идея, хотя тогда все же пришлось бы довериться одному из местных. Точнее, даже двум, если считать жену Гуда. Однако ему не терпелось открыть запечатанное ведро, а с этим как раз мог помочь Гуд.
Мэтью возблагодарил Бога, когда болото осталось позади, и, через сосняк обойдя стороной вышку, вскоре очутился перед хижиной Гуда. Тихонько постучал в дверь, но даже такой стук показался ему чуть ли не тревожным набатом, способным поднять на ноги весь невольничий квартал. К его досаде, пришлось стучать повторно — и чуть сильнее, — после чего в закрытом промасленной тканью окошке забрезжил свет.
Дверь отворилась. В проеме возникла рука со свечой, а над ней — заспанное лицо Гуда. Он был явно не намерен церемониться с нахалом, разбудившим его среди ночи, но увидел белую кожу, а затем опознал визитера и поспешил сменить гнев на милость.
— Ох… это вы, сэр?
— Мне нужно срочно кое с чем разобраться, — сказал Мэтью и продемонстрировал ведро. — Можно войти?
Разумеется, Гуд не мог ему отказать.
— Что там такое? — спросила Мэй с их убогого ложа, когда Гуд впустил Мэтью и закрыл дверь.
— Тебя это никак не касается, женщина, — сказал Гуд, зажигая вторую свечу от первой. — Спи дальше.
Она повернулась на другой бок, подтянув до шеи ветхое одеяло. Гуд поставил обе свечи на стол, а между ними Мэтью поместил ведро.
— Я только что выследил одного джентльмена, ходившего на болото, — пояснил Мэтью. — Не буду вдаваться в детали, но у него там припрятано немало такого добра. Я хочу знать, что это.
Гуд провел пальцами по запечатанной крышке. Затем поднял ведро и повернул его донышком к свету. Там обнаружилось выжженное на дереве клеймо с большой буквой «К» и буквами «ЧТ» под ней.
— Это клеймо бондаря, — сказал Гуд. — Похоже, он из Чарльз-Тауна.
Он осмотрелся в поисках подходящего инструмента, остановил выбор на большом ноже с крепким лезвием и стал отковыривать им застывшую смолу по периметру крышки, в то время как Мэтью нетерпеливо наблюдал за его действиями. Когда щель была расчищена на достаточном протяжении, Гуд вставил в нее лезвие и надавил на ручку ножа, как на рычаг. В следующий момент крышка подалась, и он снял ее с ведра.
Еще до того, как они заглянули внутрь, подсказку дал запах.
— Фу-у! — произнес Гуд, морща нос.
Насколько уловил Мэтью, этот резкий запах был сернистым в своей основе, с примесью скипидара и свежевыгнанного дегтя. В целом, содержимое ведра выглядело как густая черная краска.
— Можно твой нож? — спросил Мэтью и, получив его, лезвием помешал вонючую смесь. При этом на ее поверхности появились желтоватые прожилки серы. Он уже начал понимать, с чем столкнулся, и картина вырисовывалась хуже некуда. — Найдется сковородка, на которую можно будет вылить немного этой гадости? И еще нужна ложка.
Гуд, с присущей ему расторопностью, мигом снабдил его чугунной сковородой и деревянным ковшом. Мэтью зачерпнул только один раз, и этого хватило, чтобы покрыть тонким слоем дно сковороды.
— Достаточно, — сказал Мэтью. — Сейчас посмотрим, что у нас тут есть.
Он взял одну из свечей и наклонил ее над сковородой. Как только горящий фитиль соприкоснулся с этой субстанцией, она воспламенилась. Пламя имело голубоватый оттенок и было столь жарким, что Мэтью и Гуд дружно попятились от стола. Возгорание дополнительных ингредиентов смеси сопровождалось мелкими вспышками и потрескиванием. Мэтью схватил сковороду и быстро перенес ее к очагу, чтобы продукты горения вытягивались в дымоход. Даже при малой порции смеси сковорода успела сильно нагреться и обожгла ему руку.
— Это зелье сварганил сам Дьявол? — озадаченно спросил Гуд.
— Нет, здесь похимичили люди, — сказал Мэтью. — Но цели у них, похоже, вполне дьявольские. Этот состав именуется «адским огнем», и у него долгая история применения в морских битвах. Греки начиняли им зажигательные бомбы и метали их катапультами.
— Греки?! Только адских греков нам тут еще не хватало! Ох… простите, сэр, вырвалось.
— Ничего, тебя можно понять. А с предназначением этого вещества все абсолютно ясно. Наш любитель гулять по болотам увлекается огненными спектаклями.
— Сэр?
— Этот джентльмен, — пояснил Мэтью, созерцая яркое пламя на сковороде, — любит смотреть на горящие здания. А с помощью данной смеси он запросто подожжет любое, даже очень мокрое дерево. Полагаю, он кистью размазывает ее по стенам и полу, а затем подносит огонек в нескольких ключевых местах — и никакие пожарные этот дом уже не спасут.
— То есть, по-вашему… — смысл сказанного начал доходить до Гуда, — он использует это для поджога домов?
— Вот именно. Его последней жертвой стала школа. — Мэтью переместил сковороду на остывшие угли в очаге. — Зачем он это делает, я не знаю. Но сам факт, что данное ведро было сделано в Чарльз-Тауне и доставлено сюда морем, уже намекает на какой-то заговор.
— Доставлено морем? — Гуд напряженно уставился на Мэтью. — Стало быть, вы знаете, кто этот человек?
— Знаю, но пока не готов назвать его имя. — Мэтью вернулся к столу, накрыл ведро и плотно придавил крышку. — У меня к тебе будет просьба. Ты не мог бы ненадолго оставить эту вещь у себя?
Гуд с опаской взглянул на ведро.
— А оно, часом, не взорвется?
— Нет, если его не поджечь. Просто держи его закрытым и подальше от огня. Можешь обернуть его тряпьем и обходись с ним так же бережно, как со своей скрипкой.
— Так-то оно так, сэр, — промолвил он неуверенно, — да только я не слыхивал, чтобы кто-нибудь взорвался от небрежной игры на скрипке.
Уже подойдя к двери, Мэтью предупредил:
— Никому об этом ни слова. Если кто спросит, я здесь никогда не был.
Гуд взял обе свечи, чтобы убрать их подальше от столь разрушительной силы.
— Да, сэр. И… вы ведь потом вернетесь и заберете это отсюда?
— Конечно. Думаю, оно понадобится мне уже скоро.
Но только после того, как выяснится, почему Эдвард Уинстон сжигает город, основанный его работодателем, мог бы добавить он.
Покинув жилище Гуда, Мэтью зашагал к особняку, который находился на сравнительно небольшом удалении от невольничьего квартала, притом что эти два мира были очень далеки друг от друга. Желательно было поскорее заснуть, ибо день обещал быть насыщенным. Однако он уже знал, что вряд ли сможет поспать в оставшиеся ночные часы, поскольку его мозг будет работать в полную силу, под разными углами рассматривая новые обстоятельства в попытке уяснить их сущность. Теперь он и думать забыл о скотолюбивых извращениях Сета Хэзелтона — намного более серьезной проблемой были преступные действия Эдварда Уинстона, который устраивал все эти поджоги, а затем преспокойно — наряду с Бидвеллом и остальными — объявлял их причиной совместные козни Рейчел и Дьявола.
Мэтью целенаправленно держал курс на вход в особняк, уже готовый звоном колокольчика поднять прислугу, если дверь окажется запертой, но как-то незаметно для себя самого отклонился на несколько градусов и снова вышел к берегу источника. Усевшись и подтянув колени к подбородку, он погрузился в созерцание гладкой поверхности воды, тогда как в голове его бушевала настоящая буря вопросов — о том, что было, и о том, что может случиться.
Потом захотелось прилечь, и он растянулся на траве, глядя на потоки звезд меж плывущими облаками. Его последняя осознанная мысль перед погружением в сон была о Рейчел за решеткой камеры — о Рейчел, чья жизнь зависела от его действий в немногие оставшиеся часы.
О Рейчел.

Глава двадцать пятая

Петушиный хор грянул, как победные фанфары. Мэтью открыл глаза навстречу рассвету. Небо над его головой было бледно-розовым, а по нему плыли белые облака с фиолетовой окантовкой. Он сел, вдыхая ароматный воздух первого по-настоящему майского утра.
Кто-то зазвонил в колокол; ему тут же начал вторить еще один — более мелодичный. Мэтью встал на ноги, услышал радостный мужской возглас дальше по улице Гармонии и затем узрел едва ли не самую прекрасную картину в своей жизни: огромный золотой шар солнца, встающий из океана. Это было солнце творения, одним легким касанием своих лучей способное пробудить землю. В тот момент, когда Мэтью подставил лицо этим лучам, перезвон был подхвачен третьим колоколом. В кроне одного из окружающих озерцо дубов защебетали птицы. Щупальца ползучего тумана еще цеплялись за почву, но это были лишь ничтожные, обреченные последыши тех мощных грозовых туч, что царили над этой землей слишком долго и безраздельно. Мэтью вдыхал воздух с таким наслаждением, словно успел позабыть запахи весны, — собственно, так оно и было. В кои-то веки злотворную сырость болот сменил свежий ласковый бриз, предрекая обновление этому миру.
Если какое-то утро и было наиболее подходящим для изгнания Сатаны, то именно это. Мэтью потянулся, разминая затекшие мышцы спины, хотя можно было с уверенностью сказать, что ночевка на траве под открытым небом все же лучше объятий Морфея на тюремных нарах. Он следил за тем, как солнечный свет заливает крыши, дворы и поля Фаунт-Ройала, как тают последние клочья тумана. Возможно, эта ясная погода продержится всего лишь один день, а потом возвратятся дожди, но уж очень хотелось верить, что природный маятник надолго сместился в благоприятную для Бидвелла сторону.
Этим утром у него было важное дело к хозяину Фаунт-Ройала. И Мэтью направился от источника к его дому, ставни на окнах которого уже были распахнуты для проветривания. Входная дверь оказалась незапертой, а поскольку Мэтью считал себя по статусу больше чем просто гостем, он не стал пользоваться колокольчиком и, по-свойски войдя в особняк, первым делом поднялся наверх проведать мирового судью.
Вудворд еще спал, хотя кто-то — миссис Неттлз или одна из служанок — уже посетил его комнату, чтобы слегка приоткрыть ставни. Мэтью приблизился к постели и посмотрел на судью. Вудворд дышал открытым ртом, и звук этого дыхания был подобен скрежету ржавых шестеренок в готовом вот-вот рассыпаться механизме. Бурые пятна засохшей крови на подушке рядом с его головой свидетельствовали о том, что вчера здесь опять потрудился ланцет доктора Шилдса — это уже стало своего рода вечерним ритуалом. Компресс на обнаженной груди Вудворда источал едкую вонь, а на его верхней губе и вокруг покрытых зеленой коростой ноздрей поблескивала какая-то мазь. Судя по трем полностью сгоревшим свечам на прикроватном столике, сон застиг Вудворда при попытке продолжить чтение документов, каковые затем соскользнули с постели и рассыпались по полу.
Мэтью собрал бумаги, сложил их стопкой в правильной последовательности и поместил обратно в коробку. Та часть протоколов, которую он унес к себе в комнату и просмотрел накануне вечером, к сожалению, не дала никаких подсказок. Он всмотрелся в лицо Вудворда, осунувшееся и пожелтевшее, с лиловыми веками, под которыми четко обрисовались округлости глазных яблок. По краям носа красной паутинкой проступали мелкие кровеносные сосуды. Похоже, Вудворд еще больше похудел с прошлого раза, когда Мэтью его видел, — хотя так могло показаться при изменившемся освещении. Вдобавок он выглядел постаревшим — складки на лице углубились после перенесенных страданий, а пятна на лысине стали более темными, еще резче выделяясь на фоне побледневшей кожи. В целом он казался ужасающе хрупким, как чашка из тонкого фарфора. Мэтью было больно видеть судью в таком состоянии, однако он заставил себя смотреть.
Ему уже случалось наблюдать пресловутую «маску смерти». И сейчас эта самая маска была перед ним, накрепко пристав к лицу судьи. Кожа его сморщилась, и все черты обострились в преддверии неминуемого конца. Паника пронзила Мэтью, как острый кинжал, проворачиваемый в кишках. Ему захотелось тряской разбудить Вудворда, поднять его на ноги и заставить ходить, разговаривать, танцевать… делать что угодно, лишь бы избавиться от этой хвори. Но… судья сейчас нуждался в отдыхе. Ему нужен был долгий крепкий сон, дополняющий лечебное действие мазей и кровопусканий. А сейчас, когда воздух посвежел и наконец-то засияло солнце, появился и новый повод для надежды на лучшее. Посему надо дать судье выспаться и не будить его, пока сам не проснется, сколько бы времени это ни заняло. Теперь пусть сама природа поспособствует его излечению.
Он осторожно дотронулся до правой руки Вудворда. И поспешил отстраниться: хотя тело судьи было горячим, при касании выявилась странная восковая влажность, что очень встревожило Мэтью. Вудворд издал слабый стон и пошевелил веками, но не пробудился. Мэтью отступил к двери, — по-прежнему чувствуя лезвие страха, терзающее внутренности, — и тихонько вышел в коридор.
На первом этаже он двинулся на звук скребущих по блюду столовых приборов и застал Бидвелла по-свойски расправляющимся с завтраком из кукурузных лепешек, жареного картофеля и запеченного костного мозга.
— А вот и наш секретарь объявился в это чудесное, благословенное утро! — возгласил Бидвелл и продолжил набивать свой рот.
Он был в костюме сиреневого цвета, рубашке с кружевными манжетами и одном из своих парадных завитых париков. Запив еду хорошим глотком сидра, Бидвелл кивком указал на место, приготовленное для Мэтью.
— Садитесь и угощайтесь!
Мэтью принял приглашение. Бидвелл подвинул к нему блюдо с лепешками, и Мэтью насадил на нож сразу две. За ними последовал и костный мозг.
— Миссис Неттлз сказала мне, что вас не было в спальне, когда она к вам стучалась. — Бидвелл говорил с набитым ртом, и полупережеванная пища вываливалась у него изо рта. — Где вы были?
— Снаружи, — ответил Мэтью.
— Снаружи, — повторил Бидвелл с ноткой сарказма. — Да, я знаю, что вы были снаружи. Но где именно и что вы там делали?
— Я вышел из дома, когда увидел горящую школу. И провел снаружи остаток ночи.
— А, так вот почему вы имеете столь жалкий вид!
Бидвелл собрался было проткнуть ножом картофелину, но прервал это движение.
— Погоди-ка, — он подозрительно прищурился. — Какое безобразие ты учинил на сей раз?
— Безобразие? Думаю, вы сильно преувеличиваете.
— Ты можешь думать что угодно, а я знаю . В чей сарай ты залез этой ночью?
Мэтью посмотрел ему прямо в глаза:
— Я снова был в сарае кузнеца, конечно.
Наступила мертвая тишина. Затем Бидвелл расхохотался. Его нож подцепил картофелину, и он подвинул блюдо с обжаренными клубнями в сторону Мэтью.
— Нынче ты в язвительном настроении, да? Я знаю, что ты юный глупец, но все же ты не настолько глуп, чтобы повторно соваться к Хэзелтону! Нет, сэр! Он бы тебе кол воткнул в задницу!
— Точно воткнул бы, будь я кобылой, — тихо пробормотал Мэтью, вонзая зубы в лепешку.
— Что-что?
— Я сказал… что не рискнул бы мериться силой. С Хэзелтоном, разумеется.
— И это самые разумные слова, какие я до сих пор от тебя слышал! — Бидвелл продолжал уписывать за обе щеки, как будто уже с завтрашнего дня обжорство могло быть запрещено королевским указом.
— Как твоя спина? — спросил он наконец.
— Побаливает. Но в целом терпимо.
— Тогда налегай на еду. Полное брюхо притупляет боль. Так говаривал мой отец, когда я был в твоем возрасте. Правда, я тогда вкалывал в доках по четырнадцать часов в сутки и был счастлив, если удавалось полакомиться украденной грушей. — Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из кружки. — А ты хоть раз в жизни трудился весь день напролет, с утра до вечера?
— Вы говорите о физическом труде?
— А каким еще трудом заниматься молодому парню? Конечно физическим! Скажи, приходилось ли тебе в поте лица перекладывать штабель тяжеленных ящиков всего-то на двадцать футов по прихоти самодура-начальника, которому попробуй возрази? Ты когда-нибудь тянул канат до ломоты в плечах, стирая в кровь ладони и заливаясь слезами, как ребенок, но все равно продолжая тянуть? Или, может, ты ползал на коленях, драя щеткой палубу только затем, чтобы самодур-начальник потом на нее плюнул и приказал драить заново? Бывало с тобой такое?
— Нет, — сказал Мэтью.
— Ха! — Бидвелл кивнул, ухмыляясь. — А со мной бывало. И много раз! И я, черт возьми, этим горжусь! Знаешь почему? Потому что все это сделало меня мужчиной. А знаешь, кто был этим самодуром? Мой отец. Да, мой отец, упокой Господь его душу.
Он с такой силой воткнул нож в картофелину, что мог бы, как показалось Мэтью, заодно пронзить блюдо и столешницу. А когда Бидвелл начал жевать, его зубы заскрежетали.
— Похоже, ваш отец был очень строгим наставником, — сказал Мэтью.
— Мой отец, — ответил Бидвелл, — выбился в люди из лондонской грязи, как и я. Мое первое воспоминание о нем связано с запахом реки. И он знал все эти доки и все эти корабли как свои пять пальцев. Он начинал простым грузчиком, но здорово умел работать с деревом — никто лучше его не мог залатать корабельный корпус. Так он и завел свое дело. Одно судно здесь, другое там. Потом все больше и больше, и вскоре у него появился свой сухой док. Да, он был строгим наставником, но к себе самому он был не менее строг, чем к другим.
— И вы унаследовали его компанию?
— Унаследовал? — Бидвелл бросил на него презрительный взгляд. — Я не унаследовал от отца ничего, кроме нищеты! Как-то раз он осматривал корпус перед починкой — такие осмотры проводились десятки раз прежде, — и тут гнилые доски палубы проломились, и он полетел в трюм. Раздробил колени при падении. Началась гангрена, и, чтобы спасти ему жизнь, хирург отрезал обе ноги. Мне было всего девятнадцать, когда вдруг пришлось содержать отца-инвалида, мать и двух младших сестер, одна из которых была слаба здоровьем и чахла день ото дня. Очень скоро выяснилось, что хотя отец и был строгим наставником, но счетовод из него был никудышный. Доходные и долговые ведомости велись крайне небрежно, а порой не велись вообще. Вскоре нагрянули кредиторы, ожидавшие, что док пойдет с молотка, раз мой отец прикован к постели.
— Но вы ведь его не продали? — спросил Мэтью.
— Само собой, продал. Тому, кто предложил наибольшую цену. Выбора у меня не было, при такой-то запущенной бухгалтерии. Отец рассвирепел, как тигр. Он называл меня болваном и слабаком, клялся ненавидеть меня до конца своих дней и даже в могиле за то, что я погубил его дело. — Бидвелл вновь отхлебнул из кружки. — Однако я рассчитался с кредиторами и оплатил все счета. Я обеспечил семью пропитанием и купил лекарства для сестры, и после этого еще осталась небольшая сумма. А в порту одна плотницкая мастерская как раз собралась расширяться и зазывала новых пайщиков. И я решил вложить в нее, сколько мог, все до последнего шиллинга, чтобы заполучить какое-то влияние на дела фирмы. Конечно, сказалась и отцовская фамилия, к тому времени уже достаточно известная. Поначалу сложнее всего было добыть еще денег, чтобы увеличить свой пай, и я сделал это, нанимаясь на другие работы, а также удачно блефуя за игорным столом. Кроме того, надо было отделаться от некоторых малоумных компаньонов, которые чересчур осторожничали и никогда не добились бы серьезных успехов просто из боязни неудач.
Бидвелл отправил в рот еще одну порцию костного мозга и полузакрыл глаза.
— К несчастью, имя одного из этих тугодумов красовалось на вывеске фирмы. Он привык измерять работу в дюймах, а я мыслил морскими милями. Он не видел ничего дальше плотницкой мастерской, тогда как мне виделась на ее месте полноценная верфь. Будучи лет на тридцать старше меня, он в свое время создал эту мастерскую, и я признавал, что это его угодья, однако будущее принадлежало мне. Понемногу я начал строить планы, которые он точно не одобрил бы. Я спрогнозировал прибыли и оценил будущие затраты вплоть до последней доски и гвоздя, а потом выложил это все на собрании пайщиков. Я предложил им выбор: пойти под моим руководством на риск ради великого будущего или плестись прежней дорожкой вместе с мистером Келлингсуортом. Двое проголосовали за то, чтобы вышвырнуть меня за дверь. Но четверо остальных — включая главного чертежника — отдали голоса в пользу нового проекта.
— А что мистер Келлингсуорт? — спросил Мэтью, приподняв брови. — У него наверняка тоже было что сказать.
— Сначала у него просто язык онемел от гнева А потом… думаю, он испытал облегчение, сняв с себя бремя ответственности. Ему хотелось спокойной жизни подальше от призраков краха, омрачающих любое смелое начинание. — Бидвелл покачал головой. — Вероятно, он уже давно искал возможность уйти на покой и нуждался только в поводе. Я дал ему этот повод, а также приличные отступные и долю в будущих доходах… с постепенным уменьшением процентов, разумеется. Но зато на вывеске теперь было мое имя. Только мое, и ничье более. С этого все и началось.
— Полагаю, отец вами гордился.
Бидвелл помолчал, глядя в пространство, но глаза его горели яростью.
— Одним из первых моих приобретений с полученной прибыли стала пара деревянных ног, — сказал он. — Лучшие протезы, какие только можно было достать во всей Англии. Я принес их отцу. Он их осмотрел. Я сказал, что помогу ему заново учиться ходить. Что найму специалиста, который его обучит.
Бидвелл высунул кончик языка и медленно провел им по верхней губе.
— А он сказал… что не примет от меня даже пару настоящих ног, которые можно было бы прирастить на место. Он сказал, чтобы я убирался к Дьяволу вместе с этими деревяшками, потому что предатель должен гореть в аду. — Бидвелл тяжело вздохнул. — И это были последние слова, с которыми он ко мне обратился.
Мэтью не питал особой симпатии к Бидвеллу, но все же не мог ему не посочувствовать.
— Мне жаль, — сказал он.
— Жаль? — фыркнул Бидвелл. — Почему?
Он выпятил подбородок с прилипшими к нему крошками еды.
— Ты сожалеешь о моем успехе? О том, что я самостоятельно выбился в люди? О том, что я разбогател, построил этот дом и этот город, а в будущем намерен построить еще много чего? О том, что Фаунт-Ройал станет центром морской торговли? Или о том, что погода наконец наладилась и это должно приободрить всех наших горожан?
Он проткнул ножом еще одну картофелину и сунул ее в рот.
— Я думаю, — продолжил он, жуя, — что единственная вещь, о которой ты сожалеешь, это скорая казнь проклятой ведьмы, потому что тогда ты не сможешь залезть к ней под юбку!
В следующий миг Бидвелла посетила скабрезная мыслишка, и глаза его маслянисто блеснули.
— Аха-ха! Так вот чем ты, похоже, был занят этой ночью! Миловался с ней в тюрьме, да? Меня это ничуть не удивляет! Пастырь Иерусалим рассказал мне, как ты вчера набросился на него с кулаками! — Он криво ухмыльнулся. — Ну и как, ублажила тебя ведьма отсосом в благодарность за отлуп, который ты дал пастырю?
Мэтью медленно опустил на столешницу нож и ложку. Кровь жарко прилила к его лицу, но ответил он с холодком:
— Этот пастырь имеет свои непристойные виды на Рейчел. Думайте что вам угодно, но знайте, что он водит вас за нос.
— Ну да, как тебе не поверить! А тем временем ведьма водит за нос тебя, разве нет? Или за яички, заглотив глубже некуда? Так и вижу ее на коленях и тебя прильнувшим к решетке камеры! Да уж, славненькое зрелище!
— Прошлой ночью я и сам наблюдал одно славненькое зрелище! — сказал Мэтью, горячность которого начала брать верх над самообладанием. — Когда я отправился в…
Ему все же удалось прервать поток слов. А ведь он чуть было не рассказал Бидвеллу о ночной эскападе Уинстона и о ведрах с «адским огнем», хотя эту информацию следовало приберечь для более подходящего случая. Он уставился в свою тарелку, молча двигая желваками.
— Впервые встречаю молодого человека, сплошь состоящего из перца вперемешку с дерьмом, — продолжил Бидвелл уже более спокойным тоном, не заметив попытки Мэтью что-то ему сообщить. — Дай тебе волю, и весь мой город превратится в ведьмовской вертеп! Ты даже готов пойти против своего несчастного больного господина, чтобы избавить от костра тело этой женщины! Сейчас ты можешь спасти свою душу, только приняв постриг в какой-нибудь монашеской обители близ Чарльз-Тауна. А если это не по тебе, завались в бордель и пендюрь там шлюх, покуда глаза не лопнут…
— Мистер Роулингс, — вдруг выдавил из себя Мэтью.
— Что?
— Мистер Роулингс, — повторил он, чувствуя себя уже увязшим одной ногой в трясине. — Вам знакомо это имя?
— Нет. А я должен его знать?
— А мистер Данфорт? — спросил Мэтью. — Это имя вы слышали?
Бидвелл поскреб подбородок.
— Знаю такого. Оливер Данфорт — портовый инспектор в Чарльз-Тауне. С ним случались кое-какие трения, когда мы завозили припасы через порт. А в чем дело?
— Просто слышал, как его упоминали, — пояснил Мэтью. — А я никого с таким именем не знаю, вот и заинтересовался.
— Кто его упоминал?
Мэтью понял, что вступает в лабиринт, из которого надо срочно найти выход.
— Мистер Пейн, — сказал он. — Еще до того, как меня посадили в тюрьму.
— Николас? — озадачился Бидвелл. — Это странно.
— Вот как? — У Мэтью дрогнуло сердце.
— Да, странно. Николас на дух не переносит Оливера Данфорта. Они разок здорово поцапались из-за проблем с поставками, и после того я стал посылать на переговоры Эдварда. Николас также с ним ездил, но просто для охраны в этих лесах, но переговорщик из Эдварда гораздо лучше. Не понимаю, с какой стати Николас заговорил с тобой о Данфорте.
— Вообще-то, он говорил не со мной. Просто я краем уха услышал имя.
— А уши у тебя большие и чуткие, верно? — Бидвелл хмыкнул и опорожнил свою кружку. — Ну еще бы!
— Мистер Уинстон производит впечатление надежного и ценного помощника, — снова закинул удочку Мэтью. — Давно он с вами?
— Восемь лет. К чему все эти вопросы?
— Любопытство, только и всего.
— Тогда умерь его, Христа ради! С меня уже довольно!
Бидвелл рывком поднялся из-за стола.
— Пожалуйста, уделите мне еще минуту, — попросил, также вставая, Мэтью. — Клянусь Богом, я больше не побеспокою вас вопросами, если вы сейчас ответите еще на несколько.
— Зачем? Что ты хочешь узнать об Эдварде?
— Это не о мистере Уинстоне, а о здешнем источнике.
Судя по выражению лица Бидвелла, тот не знал, заплакать ему или рассмеяться.
— Теперь об источнике? Ты с головой уже совсем не дружишь?
— Да, об источнике, — твердо повторил Мэтью. — Я хотел бы узнать, как он был обнаружен и когда это случилось.
— Ты это всерьез? Бог мой, да ты и впрямь не шутишь!
Бидвелл хотел разразиться гневной тирадой, но для этого ему не хватило воздуха, ибо он задохнулся от возмущения.
— Ты меня утомил, — только и вымолвил он. — Сил уже нет с тобой пререкаться.
— Сделайте одолжение, хотя бы по случаю столь прекрасного утра, — не сдавался Мэтью. — Еще раз обещаю более не приставать к вам с расспросами, если расскажете, как вы нашли этот источник.
Бидвелл усмехнулся и покачал головой:
— Так и быть. Тебе должно быть известно, что, помимо королевских экспедиций, свои группы первопроходцев нередко снаряжаются частными лицами или компаниями. Одну из таких групп я отправил на юг с заданием отыскать пресный источник в пределах сорока миль от Чарльз-Тауна. Я уточнил, что это место должно находиться близ моря, но не обязательно на самом берегу. Болото можно осушить, так что заболоченный берег также был приемлем. Еще одним условием было наличие поблизости строевого леса и удобная позиция для обороны от пиратов и индейцев. Когда подходящее место — вот это самое — было найдено, я представил отчет об исследованиях и свои планы на утверждение королевскому двору, после чего еще два месяца ждал дозволения на покупку этой земли.
— Вы получили его без проблем? — спросил Мэтью. — Никто не пытался помешать покупке?
— Когда известие об этом дошло до Чарльз-Тауна, тамошние деляги натравили на меня целую свору продажных крючкотворов с целью сорвать эту сделку, но я сумел их опередить. Я подмазал такое количество нужных людей, что впору было сменить профессию на смазчика. Я даже за свой счет позолотил яхту колониального администратора, чтобы он производил фурор во время увеселительных прогулок по Темзе.
— Но сами вы эти края не посещали до оформления сделки?
— Нет, я вполне доверял Аронзелу Хирну. Человеку, которого я нанял. — Бидвелл достал из кармана табакерку, открыл ее и шумно втянул носом щепоть табака. — Но я, конечно, видел это место на карте. Оно соответствовало моим условиям, и этого мне было достаточно.
— А что с источником?
— Дался тебе этот источник! — Терпение Бидвелла было готово лопнуть, как натянутая веревка, перетираемая об острый край деревянного бруса.
— Как я понял, была составлена карта земельных владений, — сказал Мэтью. — Но что с источником? Хирн проводил замеры? Насколько он глубок и откуда в него поступает вода?
— Вода поступает… чего не знаю, того не знаю. Но откуда-то она точно поступает. — Бидвелл взял еще понюшку. — Мне известно, что в окрестных лесах есть другие родники, поменьше этого. Соломон Стайлз их видел и пил из них, когда ходил на охоту. Думаю, они все соединены между собой подземными руслами. А что касается глубины… — Внезапно он замер, не донеся понюшку до ноздрей. — Странное дело, однако.
— Что именно?
— Говоря сейчас об источнике, я вспомнил, что мне уже задавали похожие вопросы.
В Мэтью сей же миг проснулся инстинкт ищейки.
— Кто это был?
— Это был… землемер из города. Где-то через год после того, как мы начали строительство. Он наносил на карту путь от Чарльз-Тауна до этого места и заодно вызвался составить карту Фаунт-Ройала. Помню, его тоже интересовала глубина источника.
— Он сделал замеры?
— Да. К несчастью, в нескольких милях от наших ворот на него напали дикари и захватили все его инструменты, так что я поручил Хэзелтону снабдить его веревкой с грузом на конце. Также для него построили плот, чтобы он мог промерять дно в разных местах озера.
— Вот оно что, — тихо произнес Мэтью; во рту у него разом пересохло. — Землемер без инструментов. Ну и как, он определил глубину источника?
— Насколько помню, в самом глубоком месте оказалось футов сорок.
— Этот землемер путешествовал в одиночку?
— Он приехал один. Верхом. Помнится, он рассказывал, что дикари слишком увлеклись дележом его вещей и это позволило ему удрать, сохранив скальп на черепе. А при его густой бородище они могли бы еще и лицо ему ободрать вдобавок.
— Густая борода… — повторил Мэтью. — Он был стар или молод? Высокий или низкорослый? Худой или толстый?
Бидвелл был совсем сбит с толку.
— Я гляжу, тараканы в твоей башке плодятся без устали. К чему ты клонишь на этот раз?
— Мне бы очень хотелось это узнать, — стоял на своем Мэтью. — Каков был его рост?
— Ну… кажется, повыше моего. Я мало что запомнил, кроме его бороды.
— А какого она была цвета?
— Вроде бы… темная. Возможно, с проседью. — Он сердито насупился. — Ты же не думаешь, что я в деталях запомню внешность человека, приезжавшего сюда совсем ненадолго четыре года назад? В чем смысл твоих дурацких вопросов?
— А где он ночевал? — продолжил Мэтью, невзирая на растущее раздражение Бидвелла. — В этом доме?
— Я предложил ему комнату. Но он отказался и попросил одолжить ему палатку. В ней он и провел две или три ночи. Насколько помню, дело было в начале сентября, и погода стояла теплая.
— Дайте угадаю, где он поставил палатку, — сказал Мэтью. — На берегу озера?
— Вполне возможно. И что с того?
Бидвелл склонил голову набок; его ноздри были облеплены табачными крошками.
— Я обдумываю одну теорию, — пояснил Мэтью.
Бидвелл хихикнул — неожиданно тоненьким голосом, почти по-женски, что заставило его покраснеть и закрыть рот ладонью.
— Теория, значит, — повторил он, готовый рассмеяться вновь. Усилия, которые он прилагал для того, чтобы сдержать рвущееся наружу веселье, были так велики, что у него затряслись челюсти и туго набитый лепешками живот. — Бог мой, у тебя что, и дня не проходит без какой-нибудь новой теории?
— Смейтесь на здоровье, только скажите мне вот что: на кого работал этот землемер?
— На кого? Погоди-ка… у меня на сей счет есть теория! — Бидвелл выпучил глаза с притворно-многозначительным видом. — Думаю, он работал на Совет по землеустройству! Есть такой административный орган, знаешь ли!
— Значит, он сказал вам, что работал на этот Совет?
— Да чтоб тебя, юнец! — взревел Бидвелл, ибо прочная шхуна его долготерпения напоролась-таки днищем на риф. — Хватит с меня этой чуши!
Обогнув Мэтью, он вышел из банкетного зала. Но Мэтью увязался за ним.
— Сэр, прошу вас! — говорил он, пока Бидвелл шел к лестнице. — Это важно! Землемер назвал вам свое имя?
— Отстань! — буркнул Бидвелл, начиная подъем по ступеням. — Похоже, ты окончательно спятил!
— Его имя! Вы можете вспомнить имя?
Бидвелл остановился, понимая, что не сможет легко отделаться от этой блохи, вызывающей у него невыносимый зуд. Он повернулся к Мэтью, сверкая глазами.
— Нет, не помню! По городу его водил Уинстон! Его и допытывай, а меня оставь в покое! Честное слово, от твоих приставаний сам Сатана стал бы искать убежища в церкви! — Он нацелился пальцем в молодого человека. — Но ты не испортишь мне этот славный день, нет уж, сэр! Хвала Господу, вновь сияет солнце, а когда проклятая ведьма сгорит дотла, этот город снова пойдет в рост! Так что отправляйся в тюрьму и передай ей, что Роберт Бидвелл никогда не проигрывал, и он не проиграет и теперь!
Внезапно наверху лестницы появилась фигура. Мэтью увидел ее раньше, а внезапно изменившееся выражение его лица побудило Бидвелла обернуться.
Вудворд опирался о стену, а его кожа была почти того же цвета, что и его заляпанная кашей полотняная ночная рубашка. Осунувшееся лицо потно блестело, в глазах застыла боль.
— Судья! — Бидвелл быстро поднялся по лестнице, чтобы его поддержать. — Я думал, вы спите!
— Так и было, — прохрипел он, хотя разговор даже шепотом был мучителен для его горла. — Но разве можно спать… под такую пушечную перепалку?
— Прошу прощения, сэр. Ваш секретарь снова пробудил во мне дурные манеры.
Судья сверху вниз посмотрел в лицо Мэтью, и тот сразу догадался, какое дело могло быть настолько важным, чтобы поднять его с постели.
— Я все обдумал, — сказал Вудворд. — Приготовь перо и бумагу.
— То есть… то есть… — Бидвелл с трудом себя сдерживал. — Вы приняли решение?
— Приготовь все, что нужно, Мэтью, — повторил Вудворд, а затем взглянул на Бидвелла. — Вы не поможете мне добраться до постели?
Бидвелл был готов нести его на руках, но чувство приличия возобладало над этим порывом. Мэтью поднялся по лестнице и вместе с хозяином Фаунт-Ройала помог Вудворду дойти по коридору до спальни. Вновь улегшись и откинувшись на испачканную кровью подушку, Вудворд сказал:
— Благодарю вас, мистер Бидвелл. Теперь вы можете удалиться.
— Если не возражаете, я хотел бы остаться и выслушать приговор.
К этому моменту Бидвелл уже закрыл дверь и занял позицию рядом с кроватью.
— Я возражаю, сэр. Пока приговор не будет зачитан обвиняемой… — Вудворд сделал паузу, чтобы глотнуть воздуха, — он останется в исключительном ведении суда. Любой отход от этого принципа неприемлем.
— Да, но…
— Удалитесь, — сказал Вудворд. — Ваше присутствие задерживает судебный процесс.
Он с раздражением взглянул на Мэтью, стоявшего у изножья кровати.
— Перо и бумагу! Живо!
Мэтью поспешил взять коробку с документами, где также находились листы чистой бумаги, перо и чернильница. Бидвелл направился к двери, но перед уходом сделал еще одну попытку.
— Тогда хотя бы скажите: мне уже готовить столб для костра?
Вудворд зажмурился, досадуя на столь упорное пренебрежение правилами приличия. Потом открыл глаза и сказал сухо:
— Сэр… вы можете потом сопроводить Мэтью до тюрьмы и присутствовать при оглашении приговора обвиняемой. А теперь, прошу… оставьте нас.
— Хорошо, раз так. Ухожу.
— И еще… мистер Бидвелл… пожалуйста, не задерживайтесь в коридоре.
— Даю вам слово джентльмена. Я буду ждать внизу.
Бидвелл покинул комнату, закрыв за собой дверь.
Вудворд смотрел на золотистое солнечное утро за окном. День обещает быть чудесным, подумал он. Такого приятного утра не было с начала месяца.
— Поставь дату, — сказал он Мэтью, хотя в таком напоминании вряд ли была необходимость.
Мэтью сел на стул рядом с кроватью, приспособил на коленях коробку с документами в качестве подставки для письма, обмакнул перо в чернильницу и вывел наверху листа: «Семнадцатого мая одна тысяча шестьсот девяносто девятого года от Рождества Христова».
— Теперь вводную часть, — сказал Вудворд, не отрывая взгляда от внешнего мира.
Мэтью сам написал вступление, благо делал это уже многократно в разных обстоятельствах и усвоил нужные формулировки. Он справился с этим в два счета, отвлекаясь лишь на обмакивания пера в чернильницу.
«Решение достопочтенного королевского мирового судьи Айзека Темпла Вудворда от сего дня, вынесенное в поселении Фаунт-Ройал, колония Каролина, касаемо обвинений в убийстве и ведьмовстве, подробности коих воспоследуют, против подсудимой местной жительницы, известной под именем Рейчел Ховарт…»
Ему пришлось прерваться из-за судорог в пишущей руке.
— Продолжай, — сказал Вудворд. — Не будем тянуть время.
Во рту Мэтью появился пепельный привкус. Он вновь обмакнул перо и далее стал вслух произносить слова по мере их написания.
— По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую…
Он снова остановился, держа перо в готовности записать приговор судьи. Кожа на его лице натянулась почти до разрыва, а в череп как будто воткнулась горящая головня.
Внезапно Вудворд щелкнул пальцами. Мэтью взглянул на него вопросительно, а когда судья прижал палец к губам и потом указал на дверь, секретарь понял его намек. Тихонько отложив в сторону письменные принадлежности и коробку, он встал со стула, крадучись приблизился к двери и распахнул ее рывком.
В коридоре Бидвелл, опустившись на одно колено, деловито полировал сиреневым рукавом свой правый башмак. Он повернул голову, посмотрел на Мэтью и поднял брови, будто спрашивая, почему секретарь этакой тихой сапой возник из комнаты судьи.
— Тот еще джентльмен! — просипел, задыхаясь, Вудворд.
— Вы же вроде собирались подождать внизу, — напомнил Мэтью Бидвеллу, который напоследок уже с яростью потер носок башмака и поднялся с видом оскорбленного достоинства.
— Мне что, бегом туда мчаться? Я заметил пятно на моей обуви!
— Это пятно на вашей чести, сэр! — произнес Вудворд с горячностью, какой трудно было ожидать от человека в столь раскисшем состоянии.
— Довольно! Я ухожу. — Бидвелл поправил на голове парик, несколько перекосившийся при поднятии с пола. — Как можно порицать меня за желание быть в курсе дела? Я ведь ждал этого так долго!
— Тогда сможете подождать еще немного. — Вудворд жестом велел ему удалиться. — Мэтью, закрой дверь.
Сделав это, Мэтью занял прежнее место, с коробкой на коленях и письменными принадлежностями наготове.
— Прочти снова, — сказал Вудворд.
— Да, сэр. — Мэтью сделал глубокий вдох. — По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува я признаю вышеназванную подсудимую…
— Виновной, — прозвучало шепотом. — Со следующей оговоркой: подсудимая не совершала это убийство непосредственно… но спровоцировала его своими словами, делами или иным способом.
— Сэр! — произнес Мэтью под громкие удары собственного сердца. — Прошу вас! Нет никаких доказательств того…
— Молчать! — Вудворд приподнялся на локтях; его лицо исказила смесь гнева, разочарования и муки. — Я более не потерплю твоих особых мнений, ты слышишь? — Он и Мэтью скрестили взгляды. — Записывай дальше.
Мэтью мог бы бросить перо и опрокинуть чернильницу, но он этого не сделал. Он был верен долгу независимо от своего согласия с решением судьи. Поэтому он проглотил горький комок в горле, макнул перо — это мерзкое орудие слепого уничтожения — и начал писать, озвучивая текст.
— По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую…
— Виновной. С той же оговоркой, что и выше. — Вудворд уставился на руку Мэтью, которая зависла над бумагой. — Все же хотелось бы завершить это дело до конца дня.
Мэтью ничего не оставалось, кроме как записать приговор. Краска стыда залила его щеки. Теперь уже он не сомневался, каким будет третье решение.
«По обвинению в ведьмовстве… — написал он, — я признаю вышеназванную подсудимую…»
— Виновной, — быстро закончил Вудворд и, тяжело дыша, откинул голову на запятнанную подушку. Мэтью слышал клокотание глубоко в легких судьи. — Теперь приступим к резолютивной части.
Мэтью писал и произносил как в трансе.
— Властью, данной мне, как мировому судье Колонии, настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рейчел Ховарт к…
Он поднял перо над бумагой, ожидая.
Вудворд открыл глаза и уставился в потолок. Прошла минута, в течение которой было слышно только щебетание птиц под весенним солнцем.
— …Сожжению на костре, как того требует Королевский закон, — произнес Вудворд. — Приговор подлежит исполнению в понедельник, двадцать второго мая одна тысяча шестьсот девяносто девятого года от Рождества Христова. А если тому воспрепятствуют погодные условия… то в первый из последующих благоприятных дней.
Его взгляд сместился на Мэтью, который сидел неподвижно.
— Запиши это.
И вновь он превратился просто в бесчувственную плоть, совмещенную с инструментом. Строки будто сами собой появлялись на бумажном листе.
— Дай сюда!
Вудворд протянул руку, взял документ, сощурился и прочел его при льющемся в окно свете, после чего удовлетворенно кивнул.
— Перо, будь добр!
У Мэтью хватило выдержки — или скорее профессиональной добросовестности, — чтобы окунуть перо и снять с кончика лишнюю каплю, прежде чем передать его судье.
Вудворд подписался полным именем, а ниже указал свою должность: мировой судья Колонии. Обычно это дополнялось официальной сургучной печатью, но ее, увы, похитил этот мерзавец Шоукомб. Далее Вудворд вернул документ и перо Мэтью, который знал, чего от него ждут. По-прежнему будто окутанный туманом, он вывел ниже подписи Вудворда свое имя и должность: секретарь мирового судьи.
Итак, дело было сделано.
— Можешь зачитать это подсудимой, — сказал Вудворд, избегая смотреть в лицо своему секретарю, ибо слишком хорошо знал, что там увидит. — Возьми с собой Бидвелла, пусть он тоже послушает.
Мэтью понял, что нет смысла оттягивать неизбежное. Он медленно поднялся и — все еще как в тумане — с приговором в руке направился к двери.
— Мэтью, — сказал Вудворд, — может, и не стоит этого говорить… я знаю, что ты считаешь меня жестоким и бессердечным. — Он сглотнул густую слизь. — Но это правильный приговор. Ведьма должна быть сожжена… ради общего блага.
— Она невиновна, — с трудом вымолвил Мэтью, глядя в пол перед собой. — Я пока еще не могу этого доказать, но я намерен…
— Ты обманываешь себя… и пора уже покончить с этим самообманом.
Мэтью повернулся к судье; глаза его сверкнули холодной яростью.
— Вы ошибаетесь, сэр. Рейчел не ведьма, она лишь пешка в чужой игре. Да, погода не мешает сожжению, и все законные процедуры соблюдены, сэр, но будь я проклят, если я позволю тому, в чьей невиновности я уверен, лишиться жизни из-за каких-то сплетен и фантазий!
— Твоя задача — зачитать ей приговор, — прохрипел Вудворд. — Не больше и не меньше того!
— Я его зачитаю, — кивнул Мэтью. — А затем выпью рома, чтобы прополоскать рот, но я все равно не сдамся! Если казнь назначена на понедельник, то у меня есть пять дней, чтобы доказать ее невиновность, и я это сделаю, видит Бог!
У Вудворда уже была готова сердитая отповедь, но тут силы его оставили.
— Делай, что считаешь нужным, — только и молвил он. — Разве могу я… защитить тебя от твоей ночной птицы?
— Я боюсь лишь того, что Рейчел будет сожжена раньше, чем я выясню, кто в действительности убил ее мужа и преподобного Гроува. И если это произойдет, я даже не знаю, как смогу жить дальше.
— О Господи, — это прозвучало как стон. Вудворд закрыл глаза, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание. — Она тобой полностью овладела… а ты даже не в состоянии этого понять.
— Чем она владеет, так это моим доверием.
— Душой твоей она владеет.
Судья открыл глаза — воспаленные, в глубоких провалах глазниц.
— Жду не дождусь той минуты, когда мы покинем это место. Вернемся в Чарльз-Таун… к цивилизации и благоразумию. А когда я излечусь и восстановлю здоровье, все это останется далеко позади. К тому времени… твой разум прояснится… и ты поймешь, какой опасности избежал.
Мэтью пора было уходить, тем более что речь судьи перешла в невразумительное бормотание. Ему было больно видеть этого человека — прежде столь гордого, праведного и полного достоинства — сломленным болезнью и уже близким к слабоумию.
— Я должен вас покинуть, — сказал он, однако задержался перед дверью спальни. — Может, вы хотите чего-нибудь?
Теперь его тон смягчился — дерзить уже не имело смысла.
Вудворд натужно вздохнул.
— Я хочу, — начал он, но тут стенки агонизирующего горла почти сомкнулись, и ему пришлось начать снова. — Я хочу… чтобы все было как прежде… между нами. До того, как мы попали в это злосчастное место. Я хочу вернуться в Чарльз-Таун… и жить дальше, как будто всего этого никогда не было. — Он с надеждой взглянул на Мэтью. — Это возможно?
Мэтью подошел к окну и взглянул на залитый солнцем город. Небо становилось ярко-голубым, но его настроению сейчас больше соответствовал бы проливной дождь. Он знал, каких слов ждет от него судья. Он знал, что ему самому так будет легче, но эти слова окажутся ложью. И он тихо сказал:
— Я бы хотел, чтобы это было возможно, сэр. Но мы оба знаем, что так не будет. Пусть я ваш секретарь, пусть я нахожусь под вашей опекой и живу в вашем доме… но я уже стал взрослым, сэр. И если я не буду отстаивать правду, какой она мне видится, что за человек из меня выйдет? Уж точно не тот, каким вы учили меня быть. Так что… вы просите о невозможном, Айзек.
Наступило долгое, томительное молчание. Наконец прозвучал надтреснутый голос судьи:
— Оставь меня.
Мэтью вышел из комнаты, унося ненавистный приговор вниз, где его ждал Бидвелл.

Глава двадцать шестая

— Судья вынес решение, — сказал Мэтью.
Рейчел сидела на скамье, закутавшись в мешковину и накрыв голову капюшоном. Она не шевельнулась, когда в тюрьму вошли Бидвелл и Мэтью. А в ответ на его слова она только слегка кивнула в знак понимания, какой документ будет сейчас зачитан.
— Так давайте же послушаем! — Бидвелл так торопился, что настоял на пешей прогулке, не в силах ждать, пока запрягут лошадей, и теперь сам грыз удила в нетерпении.
Мэтью встал под распахнутым люком в крыше, развернул документ и начал читать вступительную часть ровным, спокойным голосом. Бидвелл за его спиной мерил шагами проход. Когда Мэтью добрался до слов «По обвинению в убийстве преподобного Берлтона Гроува…», хозяин Фаунт-Ройала резко остановился. Мэтью затылком почувствовал его волчье дыхание.
— Я признаю вышеназванную подсудимую виновной.
Раздался смачный удар кулаком по ладони, свидетельствуя о победном торжестве Бидвелла. Мэтью вздрогнул от неожиданности, но все его внимание было сосредоточено на Рейчел. Та не выказала никакой реакции.
— Со следующей оговоркой, — продолжил Мэтью. — Подсудимая не совершала это убийство непосредственно, но спровоцировала его своими словами, делами или иным способом.
— Пусть так, но по сути это ведь то же самое, да? — воскликнул Бидвелл. — С тем же успехом она могла бы сделать это собственноручно!
Мэтью огромным усилием воли заставил себя продолжить чтение.
— По обвинению в убийстве Дэниела Ховарта я признаю вышеназванную подсудимую виновной со следующей оговоркой…
При слове «виновной» Рейчел на сей раз тихо вскрикнула и еще ниже опустила голову.
— Подсудимая не совершала это убийство непосредственно, но спровоцировала его своими словами, делами или иным способом.
— Превосходно! Превосходно!
Бидвелл на радостях даже захлопал в ладоши. Мэтью свирепо взглянул на его расплывшуюся в ухмылке физиономию.
— Вы не могли бы вести себя сдержаннее? Это вам не пятипенсовое лицедейство, где реплики идиотов с галерки вполне допустимы!
Ухмылка Бидвелла стала только шире.
— Обо мне можешь говорить, что вздумается! Только продолжай читать этот благостный приговор!
Рутинная процедура, — каковую он по поручению судьи выполнял много раз перед обычными, а порой и довольно необычными преступниками, — обернулась для Мэтью испытанием выдержки. Надо было продолжать.
— По обвинению в ведьмовстве, — читал он, обращаясь к Рейчел, — я признаю вышеназванную подсудимую…
На этом месте у него сдавило горло, однако страшное слово все-таки прозвучало.
— …Виновной.
— Ах, какое облегчение! — чуть ли не во весь голос вскричал Бидвелл.
Рейчел не издала ни звука, но поднесла дрожащую руку к своему прикрытому капюшоном лицу, как будто слово — произнесение которого она предвидела — причинило ей физическую боль.
— Властью, данной мне, как мировому судье Колонии, настоящим приговариваю вышеназванную подсудимую Рейчел Ховарт к сожжению на костре, как того требует Королевский закон. Приговор подлежит исполнению в понедельник, двадцать второго мая одна тысяча шестьсот девяносто девятого года от Рождества Христова.
Когда с ненавистным заданием было покончено, рука с документом повисла вдоль тела Мэтью.
— Твои часы сочтены! — возгласил стоявший позади него Бидвелл. — Твой повелитель зря старался, сжигая нашу школу прошлой ночью. Мы отстроим ее заново!
— Думаю, вам следует уйти, — сказал ему Мэтью, хотя повысить голос не смог, просто обессилев.
— Ты получишь по заслугам, при этом зная, что все твои попытки уничтожить мой город пошли прахом! — ликовал Бидвелл. — И когда ты сгинешь, Фаунт-Ройал возродится к славе и процветанию!
Рейчел не ответила на эти выпады, если вообще расслышала их после того, как узнала свою участь.
А Бидвелл все не унимался.
— Нынче воистину день, благословенный Господом! — В порыве чувств он хлопнул ладонью по спине Мэтью. — Вы с мировым судьей отлично поработали! И приговор в самый раз! А теперь… я должен заняться приготовлениями! Надо свалить дерево и обтесать столб, который, клянусь кровью Христовой, будет самым лучшим столбом из всех, к каким привязывали на кострах окаянных ведьм! — Он сквозь решетку посмотрел на Рейчел. — С этого дня и до понедельника твой хозяин может натравливать на нас любых тварей из своей адской своры, но мы все это вытерпим! Можешь в этом не сомневаться, ведьма! Так и передай своему чернохерому дружку, что Роберт Бидвелл ни разу в жизни не потерпел неудачу, и Фаунт-Ройал не станет исключением! Ты меня слышишь? — Теперь он обращался уже не к Рейчел, а обводил взглядом тюремное помещение, ибо сей громогласный вызов, по-видимому, был предназначен непосредственно для ушей Дьявола. — Мы здесь будем жить и благоденствовать, какие бы напасти ты на нас ни насылал!
Покуражившись вволю, Бидвелл направил стопы к выходу, но остановился, обнаружив, что Мэтью не следует за ним.
— Идем же! Я хочу, чтобы ты зачитал этот приговор перед людьми на улицах!
— Я подчиняюсь распоряжениям судьи, сэр. Если он захочет, чтобы я огласил этот приговор публично, я так и сделаю, но только по его приказу.
— У меня нет ни времени, ни желания с тобой препираться! — Губы Бидвелла скривились в гадкой ухмылочке. — Ага… я понимаю, что тебя тут держит! Собрался ее утешить! Если бы Вудворд увидел эту милую сценку, он стал бы еще на пару шагов ближе к могиле!
Первым побуждением Мэтью было кинуться на Бидвелла и врезать ему по физиономии с такой силой, чтобы мозги брызнули из ушей. Но неизбежная в таком случае дуэль не сулила ничего хорошего, разве что работенку для могильщика, который наверняка переврет написание его имени на могильном камне. Посему Мэтью обуздал свой порыв, ограничившись гневно-пронзительным взглядом.
Бидвелл расхохотался, что подействовало на Мэтью как раздувальные мехи на пламя в горне.
— Нежная и трогательная минута общения ведьмы с ее последней добычей! Право слово, уж лучше бы ты соблазнился прелестями миссис Неттлз! Ну да и ладно, дело твое!
Следующую колкость он предназначил для Рейчел.
— Демоны, старики, наивные юнцы — ты никем не брезгуешь для своих утех! Что ж, потешься напоследок, ибо в понедельник ты за все расплатишься сполна!
Он развернулся и отбыл с надменностью распустившего хвост павлина, каковому сравнению поспособствовал и его нарядный костюм.
После его ухода Мэтью вдруг понял, что не сможет выразить свою скорбь словами — для этого ему не хватило бы никаких слов. Он молча свернул документ, который еще надлежало зарегистрировать в судебном архиве Чарльз-Тауна.
Рейчел заговорила, не открывая лица:
— Вы сделали все, что могли. За это я вам благодарна.
Ее голос, пусть слабый и блеклый, все же был исполнен достоинства.
— Послушайте! — Мэтью шагнул вперед и взялся рукой за один из прутьев решетки. — До понедельника еще есть время для…
— Слишком мало времени, — прервала она.
— Сколько бы ни было. Судья вынес приговор, однако я не собираюсь прекращать расследование.
— Это ничего не изменит. — Она встала со скамьи и откинула капюшон. — Все кончено, признаёте вы это или нет.
— Я этого не признаю! — воскликнул Мэтью. — Никогда!
В следующий миг он замолк, устыдившись такой потери самоконтроля, после чего опустил глаза к грязному полу и попытался найти что-то более похожее на вразумительный ответ:
— Признав такой исход… я тем самым с ним соглашусь, а это исключено. Я никогда, пока жив, не соглашусь с этой… несправедливой казнью невинной жертвы.
— Мэтью… — тихо произнесла она, и несколько мгновений они смотрели друг другу в лицо. Рейчел сделала пару шагов к нему, но остановилась, не доходя до решетки. — Возвращайтесь к своей прежней жизни, — сказала она.
У него не нашлось ответа.
— Я уже мертва, — сказала Рейчел. — Мертва. Когда меня будут сжигать в понедельник, мое тело достанется огню… но та женщина, какой я была до убийства Дэниела, уже давно исчезла. Я перестала существовать с той поры, как очутилась в тюрьме. Одно время у меня еще сохранялась надежда, но сейчас я даже не могу вспомнить это ощущение.
— Вы не должны терять надежду, — решительно заявил Мэтью. — Пока остается еще хоть один день, всегда есть…
— Прекратите, — оборвала она. — Пожалуйста… прекратите. Вам кажется, что вы поступаете правильно, стараясь меня подбодрить… но это не так. Пора уже принять реальность и отбросить эти… фантазии о спасении моей жизни. Кто бы ни совершил эти убийства, он слишком хитер, Мэтью. Он… дьявольски хитер. В борьбе с такой силой я не могу надеяться на успех и не хочу поддаваться ложным надеждам. Это мешает мне готовиться к смерти на костре, чем я сейчас должна заниматься.
— Я близок к тому, чтобы выяснить нечто важное, — сказал Мэтью, — хотя пока не уверен, как это связано с вашим делом. Но я думаю, что такая связь есть. Похоже, я нащупал первые нити, из которых сплетается веревочка, ведущая к…
— Умоляю вас, — прошептала она со слезами на глазах, хотя в остальном ее лицо не выдавало эмоций. — Умоляю прекратить эти игры с Судьбой. Вы не сможете меня освободить. И не сможете спасти мою жизнь. Неужели вы не понимаете, что со мной все кончено?
— Нет, еще не кончено! Я же говорю, что нашел…
— Допустим, вы кое-что нашли и это может что-то значить, — сказала Рейчел. — И вы можете исследовать это еще хоть целый год после ближайшего понедельника, но я уже не стремлюсь на свободу, Мэтью. Меня скоро сожгут, и я должна… провести остаток времени в молитвах и приготовлении к этому. — Она взглянула на столб солнечного света из люка в крыше и на кусочек лазурного, безоблачного неба вверху. — Когда они придут за мной… я буду напугана, но они не должны этого заметить. Ни Грин, ни Пейн… и ни в коем случае Бидвелл. Я не могу себе позволить рыдания, крики и корчи. Не хочу, чтобы они потом сидели в таверне Ван Ганди и похвалялись тем, как меня сломили. Чтобы они под звон бокалов со смехом вспоминали, как я умоляла их о пощаде. Этого удовольствия я им не доставлю. Если есть Господь на Небесах, Он в утро казни наложит печать на мои уста. Они могут посадить меня в клетку, раздеть донага, обмазать грязью и назвать ведьмой… но им не превратить меня в испуганно вопящее животное. Даже на костре. — Она снова встретилась глазами с Мэтью. — У меня есть лишь одна просьба. Вы готовы ее исполнить?
— Если это будет в моих силах.
— Вполне. Я прошу вас уйти и впредь здесь не появляться.
Мэтью ожидал чего угодно, но только не этого, и потому ее слова отозвались резкой болью — и шоком — как внезапная пощечина.
Рейчел смотрела на него, дожидаясь ответа. Когда такового не последовало, она сказала:
— Это больше чем просьба, я этого требую . Хочу, чтобы вы покинули это место и забыли о нем. Как я уже сказала: возвращайтесь к своей прежней жизни.
Он никак не мог собраться с мыслями для ответа. Рейчел сделала еще пару шагов вперед и дотронулась до его руки, сжимавшей железный прут.
— Спасибо за вашу веру в меня, — сказала она, приблизив к нему лицо. — Спасибо за то, что меня выслушали. Но теперь все кончено. Прошу вас, поймите и примите это.
К Мэтью вернулся голос, хотя и еле слышный.
— Как я смогу жить прежней жизнью, зная, что свершилась такая несправедливость?
Она слабо, печально улыбнулась:
— Несправедливости случаются повсюду каждый день. Такова наша жизнь. Если вы до сих пор не усвоили эту простую истину, значит вы гораздо хуже понимаете суть этого мира, чем я думала.
Она вздохнула, и ее пальцы соскользнули с руки Мэтью.
— Уходите, Мэтью. Вы сделали все, что могли.
— Нет, еще не все.
— Вы сделали все. Если вам нужно освободиться от каких-то воображаемых обязательств передо мной… то вот… — Рейчел взмахнула рукой перед его лицом. — Я вас освобождаю.
— Я не могу просто так уйти отсюда, — сказал он.
— У вас нет выбора.
Она снова посмотрела ему в глаза.
— Уйдите, сейчас же. Оставьте меня одну.
Она развернулась и пошла обратно к скамье.
— Я все равно не сдамся, — заявил Мэтью. — Вы можете сдаться… но я все равно так не поступлю, клянусь.
Рейчел села, наклонилась над ведерком с водой, зачерпнула пригоршню и поднесла ее ко рту.
— Я не сдамся, — повторил он. — Вы меня слышите?
Она накинула на голову капюшон, спрятав под ним лицо, и снова замкнулась в себе. Мэтью понял, что стоять здесь дальше не имело смысла, ибо Рейчел скрылась в убежище, доступном лишь ей одной. Вероятно, это было место для размышлений — либо воспоминаний о более счастливых временах, — которые помогали ей сохранять рассудок в долгие часы заточения. Он также с горечью осознал, что его общество сейчас лишь тяготит Рейчел. Ей не хотелось отвлекаться от внутреннего диалога со Смертью.
Да, пора было уходить. Однако он мешкал, глядя на застывшую в прежней позе узницу. Мэтью надеялся услышать в свой адрес еще хоть несколько слов, но она молчала. Простояв так с минуту, он направился к двери. Рейчел не шевельнулась и не издала ни звука. Он открыл было рот с намерением снова заговорить, но не нашел подходящих слов. Единственным подходящим казалось слово «прощайте», но произнести его не повернулся язык. И он просто вышел на улицу, под это немилосердное солнце.
Почти сразу же он уловил запах обугленной древесины, а еще чуть погодя остановился перед грудой почерневших останков, по которым вряд ли можно было определить, что здесь когда-то находилась именно школа. Все четыре стены сгорели, крыша провалилась внутрь. Интересно, осталась ли где-то на пепелище проволочная ручка от того самого ведра?
Мэтью чуть было не рассказал Рейчел о своих открытиях прошлой ночи, но решил не делать этого по той же причине, по какой скрыл информацию от Бидвелла: до поры до времени лучше было держать этот секрет при себе. Сначала нужно было выяснить, зачем Уинстон тайком получал «адский огонь» из Чарльз-Тауна и с его помощью уничтожал мечту Бидвелла. Кроме того, он рассчитывал получить от Уинстона дополнительные сведения — конечно, если он захочет их предоставить, — о самозваном землемере, посещавшем Фаунт-Ройал. Таким образом, его задача на это утро была ясна: найти Эдварда Уинстона.
У первого же встречного — фермера с корзиной лущеной кукурузы и дымящейся трубкой в зубах — он справился о жилище Уинстона и узнал, что таковое находится на улице Гармонии, по соседству с кладбищем. Туда он и направился, ускорив шаг.
Дом стоял на расстоянии броска камня от первого ряда надгробий. Мэтью отметил закрытые ставни, что намекало на вероятное отсутствие хозяина. Здание никак нельзя было назвать просторным: комнаты две-три, не больше. Когда-то дом был побелен известью, но с тех пор побелка местами сошла, придав стенам неопрятную пятнистость. В отличие от особняка Бидвелла и некоторых добротно построенных фермерских домов, жилище Уинстона производило впечатление времянки, под стать лачугам невольничьего квартала. Пройдя по дорожке из утрамбованного песка и дробленых ракушек, Мэтью громко постучал в дверь.
Ждать пришлось недолго.
— Кто там? — прозвучал изнутри сердитый и не очень внятный голос Уинстона.
— Это Мэтью Корбетт. Можно с вами поговорить?
— На какую тему? — На сей раз он явно сделал над собой усилие, чтобы говорить более членораздельно. — О ведьме?
— Нет, сэр. О землемере, который приезжал в Фаунт-Ройал четыре года назад.
Из-за двери не донеслось ни звука.
— Я хотел узнать, что вы о нем помните.
— Я… не припоминаю такого человека. А теперь, извините… мне нужно заняться бухгалтерией.
Мэтью усомнился в том, что у него сейчас были иные занятия, кроме пьянства и планирования новых поджогов.
— У меня также есть информация касательно Рейчел Ховарт. Не хотите взглянуть на приговор, вынесенный судьей? Я только что зачитал его осужденной.
В тот же миг лязгнул отпираемый засов. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, так что полоска солнечного света проникла внутрь и легла на осунувшееся, небритое лицо Уинстона.
— Приговор? — спросил он, щурясь от яркого света. — Он у вас с собой?
— Да. — Мэтью показал документ. — Могу я войти?
Уинстон медлил, но Мэтью понимал, что ставки в этой игре уже сделаны. Дверь отворилась достаточно широко, чтобы пропустить его внутрь, и тотчас захлопнулась у него за спиной.
В небольшой передней комнате на плетеном столике горели две свечи. Рядом со свечами и непосредственно перед скамейкой, с которой только что поднялся Уинстон, расположились квадратная бутыль синего стекла и кружка. Вплоть до этой минуты Мэтью считал Уинстона — судя по неизменно опрятному виду и вежливым манерам — воплощением строгой деловитости и тут вдруг узрел нечто прямо противоположное.
В этой комнате стошнило бы даже свинью. По полу были разбросаны грязные рубашки, чулки и бриджи, подобрать которые Уинстон не удосужился. Запах сырой и засаленной верхней одежды — в сочетании с телесными ароматами от некоторых предметов нижнего белья — никак нельзя было назвать приятным. Помимо этого, пол засоряли скомканные листы бумаги, рассыпанный табак, обломки глиняной курительной трубки, несколько книг с почти оторванными переплетами и прочий хлам, которому давно пора было перекочевать отсюда в мусорную яму. Даже маленький узкий очаг был почти до отказа забит холодными углями и всякой несгоревшей дрянью. Словом, не было бы большим преувеличением назвать эту комнату обычной свалкой, и Мэтью с содроганием представил себе, что скрывается за дверью спальни. Воняющее серой ведро с «адским огнем» могло оказаться наименее противным среди всего прочего.
Чуть в стороне стоял письменный стол, уже возвращенный Уинстоном из тюремной камеры. Теперь Мэтью понял, почему он был столь тщательно вычищен, когда Уинстон привозил его в тюрьму, ибо сейчас столешницу покрывала мешанина из смятых и заляпанных чернилами бумаг, свечных огарков и беспорядочно сваленных гроссбухов. Удивительно, как Уинстон вообще находил в этом крысином логове чистый лист бумаги и непролитую чернильницу. Краткий, но весьма содержательный осмотр помещения навел Мэтью на мысль, что Уинстон не зря вел все дела с Бидвеллом только в его особняке, не желая показывать работодателю состояние своего жилища — по-видимому, отражавшее и состояние ума жильца.
Тем временем Уинстон наполнил свою кружку жидкостью из синей бутыли. Из одежды на нем была только длинная серая ночная рубашка со множеством неровных заплаток и мелких прожженных дырочек, свидетельствовавших о том, что его способность держать под контролем огонь не распространялась на раскуренную трубку.
— Стало быть, приговор вынесен? — уточнил Уинстон и приложился к сосуду с веселящим напитком — крепким сидром или ромом, по прикидке Мэтью.
— Разверните его вот здесь.
Мэтью так и сделал, но при этом не убрал руку с документа, поскольку нес за него ответственность. Уинстон склонился над бумагой, разбирая витиеватый секретарский почерк.
— Что ж, никаких сюрпризов. Значит, ее сожгут в понедельник?
— Да.
— Давно пора. Ее надо было отправить на костер еще месяц назад, так было бы лучше для всех нас.
Мэтью свернул документ и брезгливо оглядел окружающий беспорядок.
— Вы всегда так живете?
Уинстон как раз подносил ко рту кружку, но задержал ее на весу.
— Нет, — произнес он саркастически. — Но моя прислуга сейчас в отлучке. Обычно меня обслуживают лакей, горничная и уборщица.
Кружка достигла его рта, и после глотка он вытер губы тыльной стороной ладони.
— А теперь вам пора идти по своим делам, высоковажный сэр.
Мэтью жестко улыбнулся. На трущобном жаргоне его детства «высоковажным сэром» именовали солидных размеров какашку.
— Похоже, вы вчера припозднились, — сказал он.
— Припозднился? — Уинстон поднял брови. — Что вы имеете в виду?
— В смысле… поздно легли спать. Насколько знаю, обычно вы встаете спозаранку, но этой ночью, видимо, трудились до предрассветных часов.
— Да, трудился, — кивнул Уинстон. — Я всегда тружусь.
Он указал на заваленный гроссбухами стол:
— Видите это? Считаю его денежки. Его пенсы, гинеи и всякие песьи доллары. Приход и расход. Вот чем я занимаюсь.
— Не похоже, чтобы вы очень гордились тем, что делаете для мистера Бидвелла, — заметил Мэтью. — А ведь он во многом на вас полагается, не так ли?
Уинстон с подозрением уставился на Мэтью покрасневшими глазами.
— Вам пора идти, — повторил он уже настоятельно.
— Я так и сделаю. Однако мистер Бидвелл сам предложил мне найти вас и расспросить насчет землемера. Поскольку вы тогда сопровождали этого человека, я подумал…
— Землемер? Да я его едва помню! — Уинстон опорожнил кружку, и остатки жидкости блестящей струйкой стекли по его подбородку. — Когда это было? Четыре года назад?
— Примерно.
— Оставьте меня в покое! — фыркнул Уинстон. — У меня нет времени на ваши глупости!
Мэтью набрал в грудь воздуха.
— Время у вас найдется, — сказал он.
— Что?! Боже правый, мне что, силой вас выпроваживать?
— Я знаю о ваших ночных похождениях, — тихо произнес Мэтью.
Десница Господня опустилась на эту сцену, остановив течение времени и заглушив все звуки.
Мэтью продолжил, пользуясь моментом.
— Кроме того, я завладел одним из шести ведер, закопанных мистером Роулингсом и его помощниками. Так что вам уже нет смысла ближайшей ночью перемещать тайник в другое место. А седьмое ведро, унесенное вами, полагаю, спрятано где-то здесь?
Десница Господня обладала могучей силой. Она обратила Эдварда Уинстона в истукана с изумленно разинутым ртом. А еще через несколько секунд кружка выскользнула из его ослабевших пальцев и разбилась об пол.
— Выходит, я угадал, — заключил Мэтью. — Вы ведь пользовались кистью, нанося это вещество на стены домов перед поджогами, верно? Это очень горючая смесь, надо полагать.
Уинстон не шевельнулся, не заговорил и как будто даже перестал дышать. Цветом лица он уподобился своей бледно-серой ночной рубашке.
Мэтью на несколько секунд отвлекся, чтобы еще раз окинуть взглядом захламленную комнату.
— Думаю, все обстояло следующим образом, — сказал он. — Во время одной из ваших с Николасом Пейном поездок за припасами в Чарльз-Таун вы связались с кем-то из тамошних влиятельных лиц. Возможно, с мистером Данфортом, портовым инспектором, а может, с кем-то еще более заинтересованным в том, чтобы честолюбивые планы Бидвелла по развитию Фаунт-Ройала никогда не осуществились. Подозреваю, что перед этой встречей вы отослали мистера Пейна с каким-нибудь поручением. Он об этом ничего не знает, да?
Мэтью не рассчитывал на ответ Уинстона и потому не был разочарован его молчанием.
— Сомневаюсь, что он знает, — продолжил Мэтью. — Думаю, эту интригу вы затеяли самолично. Вы воспользовались обвинениями против Рейчел Ховарт как прикрытием и сожгли немало пустующих домов, чтобы тем самым ускорить дальнейшее запустение города. Пока что я все правильно излагаю?
Уинстон медленно опустился на скамью, так и не подобрав отпавшую челюсть.
— Проблема была в том, что из-за очень сырой погоды вам для поджогов требовались горючие вещества. — Мэтью поддел носком башмака валявшуюся на полу одежду. — Смесь готовили в Чарльз-Тауне и тайно доставляли сюда морем. Некоторые рейсы выдались нелегкими для команды. Но и с учетом риска они должны быть выгодными для мистера Роулингса. Так же точно, как этот риск выгоден и для вас. Или же дело не в деньгах, а в хорошей должности, которую вам пообещали в Чарльз-Тауне после гибели Фаунт-Ройала?
Уинстон поднес руку ко лбу; его глаза остекленели от шока.
— Надо отдать вам должное, вы не унижаете себя отрицанием фактов, — сказал Мэтью. — Но мне вот что хотелось бы знать. По словам Бидвелла, вы верно служили ему восемь лет. Почему же теперь вы пошли против него?
Теперь уже обе ладони Уинстона были прижаты к лицу. Его дыхание стало прерывистым, плечи безвольно опустились.
— Я имею достаточное представление о человеческой природе, чтобы выдвинуть гипотезу. — Мэтью подошел к письменному столу, раскрыл один из гроссбухов и начал листать страницы, продолжая свою речь. — Вам лучше всех известны размеры состояния Бидвелла. Вы видите внешние признаки его богатства, знаете его планы на будущее и можете сравнить это со своим существованием — весьма убогим, судя по этой обстановке. Могу предположить, что все крутится вокруг вашей неудовлетворенности своим положением. Что вам пообещали: особняк в Чарльз-Тауне? Статую в вашу честь? Что они вам пообещали, мистер Уинстон?
Уинстон дрожащей рукой потянулся к синей бутыли, поднес ее ко рту и сделал долгий глоток для храбрости. Опустив наконец бутыль, он сморгнул слезу и произнес:
— Деньги.
— Намного больше, чем вам платит Бидвелл?
— Больше, чем я смог бы заработать у него за две свои жизни. — Он снова основательно приложился к горлышку. — Вы не представляете, каково это — работать на Бидвелла. Все время быть рядом с ним… и с его богатствами. Одни только парики ежегодно обходятся ему в сумму, на какую я мог бы жить безбедно, словно принц. А его одежда и еда! Если бы вы увидели эти цифры, вас бы, как и меня, покоробила философия этого человека: ни одного лишнего шиллинга на нужды слуг при неограниченных тратах на хозяйские прихоти!
— Я не хочу его защищать, но должен заметить, что таково право хозяина.
— Никто не имеет такого права! — запальчиво возразил Уинстон. — Я образованный человек и грамотный работник, не лишенный дарований, смею полагать! А он относится ко мне как к обычному рабу! И даже хуже! — Он горько усмехнулся. — По крайней мере, Бидвелл достаточно заботится о Гуде, чтобы купить для него скрипку!
— Разница в том, что Гуд невольник, а вы свободный человек. И вы вправе выбрать себе другого нанимателя. Впрочем… — Мэтью кивнул. — Вы ведь уже так и сделали.
— Только не надо читать мне морали! — Уинстон посмотрел на Мэтью с глубочайшим отвращением. — Посмотрите, как живу я, и посмотрите на его дом! А потом загляните в эти счетные книги, и вы увидите, кто управляет его капиталами! Это делаю я! Он прикидывается этаким великим дельцом, но в действительности он хорошо умеет делать только две вещи: запугивать и бахвалиться. По справедливости, я давно должен был бы стать партнером в его предприятиях, которые я же и приводил к успеху! Но все его действия показали мне ясно и недвусмысленно, что Бидвелл просто пользуется чужими идеями, потом выдавая их за собственные. — Он поднял палец, подчеркивая свою мысль. — А вот что касается неудач… это совсем другое дело. В неудачах всегда виноват кто-то другой… и за это он подлежит изгнанию из компании Бидвелла. Я был свидетелем таких случаев. Когда затея с Фаунт-Ройалом окончательно провалится — а это произойдет в любом случае, независимо от того, сколько домов я сожгу и как скоро ведьма будет изжарена на костре, — он начнет, как из пушек, палить обвинениями по всем возможным целям. Включая и эту. — Уинстон ударил себя в грудь кулаком. — И что мне остается: по-прежнему быть у него на побегушках, все глубже сползая в нищету? Нет уж. К вашему сведению — как бы вы ни распорядились этой информацией, — я не обращался ни к кому в Чарльз-Тауне. Это они обратились ко мне, когда мы с Пейном разделились, выполняя каждый свое задание. Сначала я отказался… но они подсластили свое предложение, дополнив его особняком и местом в Совете по судоходству. А вот с поджогами — это была моя идея.
— Придумано ловко, — признал Мэтью. — Вы укрылись за юбкой Рейчел Ховарт, да еще и в тени Сатаны. Скажите, вас хоть немного мучила совесть оттого, что вину за эти пожары приписывали ей?
— Нет, — без колебаний ответил он. — Если вы перечитаете документ в вашей руке, вы увидите, что никаких обвинений в поджогах ей не предъявлено. Она мастерила колдовских кукол, совершала убийства и вступала в сговор с Дьяволом вне какой-либо связи с этим. Я же просто-напросто воспользовался ситуацией к своей выгоде.
— Просто-напросто? — эхом откликнулся Мэтью. — Не думаю, что слово «простота» будет уместным применительно к вам, мистер Уинстон. Пожалуй, тут больше подходит «холодный расчет».
— Пусть так, если вам угодно, — желчно усмехнулся Уинстон. — Общение с Бидвеллом научило меня тому, что для борьбы с огнем нужен другой огонь, как и со льдом — другой лед. — Он прищурился. — Итак, у вас есть одно из моих ведер. Полагаю, вы его где-то припрятали? — Он дождался кивка Мэтью. — Об этом еще кто-нибудь знает?
— Если вы надеетесь решить эту проблему насилием, советую передумать. Ваша тайна известна еще одному человеку, но в ближайшее время разоблачение вам не грозит.
Уинстон наморщил лоб.
— В чем же дело? Разве вы не поспешите к Бидвеллу с этой новостью?
— Нет, пока нет. Как вы отметили, пожары не упоминаются среди обвинений против миссис Ховарт. А я охочусь на лису похитрее — и расчетливее — вас.
— Простите мое тугодумие, но теперь я уже не понимаю, о чем идет речь.
— Меня не касаются ваши обиды и претензии к Бидвеллу. Что бы вы ни затеяли против него в дальнейшем, это не моя забота. Если только не возобновятся поджоги, должен добавить.
Уинстон вздохнул с облегчением.
— Сэр, — сказал он, — я благодарно склоняюсь перед вашим милосердием.
— Однако мое милосердие имеет свою цену. Я хочу, чтобы вы рассказали мне о том землемере.
— Землемер, — повторил Уинстон и потер пальцами виски. — Что я могу сказать… я его почти не помню. А почему вы им так заинтересовались, кстати говоря?
— Это мое личное дело. Вы помните его имя?
— Нет. Хотя, погодите… — Он закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться. — Думаю… Спенсер… или Спайсер… что-то в этом роде.
Его глаза вновь открылись.
— У этого человека была борода? — спросил Мэтью.
— Да, густая борода. И шляпа.
— Треуголка?
— Нет, это была шляпа с широкими и мягкими полями, для защиты от солнца. Как у фермера или переселенца. Помнится… одет он был на сельский манер.
— Вы вместе с ним обошли Фаунт-Ройал. Сколько времени вы провели вместе?
Уинстон пожал плечами:
— Примерно полдня, после обеда.
— А что вы можете сказать о его внешности?
— Борода и шляпа, — сказал Уинстон. — Это все, что мне запомнилось.
— Вероятно, вы и не должны были запомнить ничего другого.
Уинстон взглянул на него вопросительно:
— О чем вы говорите?
— Я говорю о манипуляциях памятью, — пояснил Мэтью. — Полагаю, моя лиса поднаторела в таких делах.
— Если в ваших речах и есть какой-то смысл, то я не могу его уловить.
— Пожалуй, я узнал достаточно. Благодарю за уделенное мне время.
Мэтью направился к выходу, а Уинстон встал со скамьи.
— Послушайте! — произнес он с тревожными нотками в голосе. — Будь вы в моем положении… как бы вы поступили? Остались бы здесь ждать конца или уехали бы в Чарльз-Таун, чтобы там попытаться устроить свое будущее?
— Сложный вопрос, — немного поразмыслив, сказал Мэтью. — Должен признать, что ваше нынешнее положение весьма шатко, а поскольку вы не любите и не уважаете Бидвелла, почему бы не попытать счастья в другом месте? Хотя… вы можете считать Бидвелла неблагодарным псом, но ваши новые хозяева в Чарльз-Тауне, скорее всего, окажутся тварями той же породы. Вы сами могли об этом судить хотя бы по тому, как они запросто сожрали вашу душу. Так что… советую бросить монетку и желаю вам удачи.
Мэтью развернулся и вышел, оставив Эдварда Уинстона одиноким и растерянным посреди им самим сотворенного хаоса.

Глава двадцать седьмая

Все еще сумрачно размышляя об интригах Уинстона, Мэтью поднимался по лестнице к спальне судьи, когда на него чуть не наткнулась миссис Неттлз, спускавшаяся навстречу с миской каши на подносе.
— Как он? — спросил Мэтью.
— Неважнецки, — сообщила она, понижая голос. — Ему даже кашицу теперича глотать невмоготу.
Мэтью печально кивнул.
— Я начинаю сомневаться в пользе этих кровопусканий.
— Но я видела раньше, как они прямо творят чудеса. Ему надо избавиться от этой дурной крови.
— Надеюсь, вы правы. Однако у меня есть опасения, что большая потеря крови только ухудшит его состояние.
С этими словами он начал бочком продвигаться по лестнице мимо экономки, что было довольно-таки рискованным маневром, учитывая ее габариты и отсутствие перил.
— Кстати, сэр! — сказала она. — К вам тут кое-кто пришел.
— Ко мне? Кто?
— Девочка. Вайолет Адамс. Она ждет вас в библиотеке.
— Вот как?
Мэтью тотчас вернулся на первый этаж и быстро прошел в библиотеку. Его внезапное появление застало врасплох девочку, которая стояла перед открытым окном, разглядывая взятого с шахматной доски слона. Она вздрогнула и шарахнулась от него, как пугливая лань.
— Извини, — сказал Мэтью успокаивающим тоном, поднимая открытую ладонь в знак добрых намерений (в другой руке у него был свернутый документ). — Мне следовало подать голос перед тем, как войти.
Девочка таращилась на него, застыв в напряженной позе, как будто готовая сей момент кинуться к двери в обход Мэтью, а то и выпрыгнуть в окно. На сей раз она не выглядела такой ухоженной, как при выступлении в суде. Давно не мытые светло-каштановые волосы были распущены по плечам, платье в красно-коричневую клетку держалось большей частью на заплатах, а башмаки просили каши.
— Ты меня ждала? — спросил Мэтью, и она кивнула. — Надо полагать, ты здесь не по поручению отца или матери?
— Нет, сэр, — ответила она. — Она послали меня за водой к источнику.
Мэтью огляделся по сторонам и заметил на полу пару пустых ведер.
— Понятно. Но ты решила сначала зайти сюда?
— Да, сэр.
— С какой целью?
Вайолет осторожно поставила слона на ту же клетку, которую он ранее занимал на шахматной доске.
— Что это такое, сэр? Игрушки?
— Эта игра называется «шахматы». Фигуры перемещаются по доске каждая на свой манер.
— Ух ты! — Она была явно впечатлена. — Это вроде игры в камешки, но только не на голой земле.
— Да, нечто общее есть.
— Какие красивые! — сказала она. — Их вырезал мистер Бидвелл?
— В этом я сомневаюсь.
Она продолжала разглядывать доску. Ее верхняя губа начала подергиваться.
— Прошлой ночью, — сказала она, — ко мне в постель залезла крыса.
Мэтью не понял, как реагировать на это сообщение, и потому промолчал.
— Она запуталась в простыне, — продолжила Вайолет, — и не могла выбраться, а я чуяла, как она барахтается у меня в ногах. И я тоже запуталась. Мы обе никак не могли освободиться. Тут пришел папа, а я испугалась, что крыса меня укусит, и закричала. Тогда папа сгреб простыню и давай лупить по ней подсвечником, а потом закричала мама, потому что вся постель была забрызгана кровью и вообще испорчена.
— Мне жаль это слышать, — сказал Мэтью. — Такие вещи травмируют сознание детей.
«Особенно таких впечатлительных девочек», — мог бы добавить он.
— Травми… что, сэр?
— Я о том, что тебе, наверное, было очень страшно.
— Да, сэр. — Она кивнула и, взяв на этот раз пешку, стала рассматривать ее в луче солнца из окна. — Я вот еще о чем… где-то под утро… я начала кое-что припоминать. О том мужском голосе, который пел в доме Гамильтонов.
Сердце Мэтью подпрыгнуло к самому горлу.
— Что ты вспомнила?
— Я узнала этот голос. — Она поставила пешку на место и подняла взгляд на Мэтью. — В голове все еще туман… и она начинает жутко болеть, когда я думаю об этом, но… я вспомнила, что он пел.
Она набрала в легкие воздуха и запела негромко, чистым и мелодичным голосом:
— Сюда, милашки и красавчики, набейте брюхо моим хавчиком…
— Крысолов, — угадал Мэтью. Ему тотчас вспомнился Линч, напевавший эту жутковатую песенку перед тем, как учинить побоище в тюрьме.
— Да, сэр. Это голос мистера Линча звучал в задней комнате того дома.
Мэтью посмотрел ей в глаза:
— Скажи мне, Вайолет, как ты узнала, что это был Линч? Ты раньше слышала эту песню?
— Как-то раз он приходил к нам убивать крыс — мой папа тогда наткнулся на их гнездо. Все были здоровущие и черные как ночь. Мистер Линч пришел со своим зельем и пикой, и он пел эту песенку, поджидая, когда крысы траванутся до очумения.
— Ты еще кому-нибудь об этом говорила? Маме или папе?
— Нет, сэр. Они злятся, когда я говорю о таких вещах.
— Тогда не рассказывай им и о том, что приходила ко мне, хорошо?
— Да я бы и так не стала. Меня за это выпорют.
— А сейчас набери воды и возвращайся домой, — сказал Мэтью. — Но сначала ответь еще на один вопрос: входя в дом Гамильтонов, ты не почувствовала никакого запаха? Там ничем не воняло? — В этот момент он думал о разложившемся собачьем трупе. — А может, ты там видела или слышала собаку?
Вайолет покачала головой:
— Нет, сэр, ничего такого не было. А что?
— Видишь ли… — Мэтью склонился над шахматной доской и поменял местами королевских коня и слона. — Если бы тебе потребовалось описать эту доску и фигуры человеку, никогда их не видевшему, как бы ты это сделала?
Она пожала плечами:
— Ну… деревянная доска с темными и светлыми квадратиками, а на ней расставлены фигурки.
— А ты могла бы сказать, что все готово к началу игры?
— Даже не знаю, сэр. С виду оно вроде бы так… но вот если бы я толком знала правила…
— Да, — сказал он с легкой улыбкой. — Суть именно в правилах, по которым ведется игра. Спасибо за то, что пришла и рассказала мне о своих воспоминаниях. Я знаю, тебе это далось очень нелегко.
— Да, сэр. Но мама говорит, что после того, как ведьму сожгут, моя голова перестанет болеть. — Она взяла свои ведра. — Могу я теперь задать вопрос вам, сэр?
— Спрашивай.
— Как считаете, почему мистер Линч оказался там в темноте и пел эту песенку?
— Понятия не имею, — ответил он.
— Я думала об этом все утро. — Она повернулась к окну, и золотистый солнечный свет окрасил ее лицо. — Голова разболелась так, что хоть плачь, но мне казалось, что все равно это стоит обдумать.
Вайолет помолчала, крепко стиснув зубы, и Мэтью понял, что она пришла к какому-то важному заключению.
— Я думаю… мистер Линч якшается с Сатаной. Вот что я думаю.
— Возможно, ты права. Кстати, ты не знаешь, где я могу найти мистера Линча?
Ее лицо тревожно напряглось.
— Вы ведь не расскажете ему обо мне?
— Ни в коем случае. Обещаю. Я только хочу знать, где он живет.
Она еще несколько секунд колебалась, однако сообразила, что он все равно это узнает от кого-нибудь другого.
— В конце улицы Усердия. В самом последнем доме.
— Спасибо.
— Может, мне не стоило сюда приходить, — сказала она, нахмурившись. — Но ведь… если мистер Линч якшается с Сатаной, он должен за это ответить, да?
— И он ответит за это, — сказал Мэтью. — Можешь не сомневаться.
Он дотронулся до плеча Вайолет.
— Ты поступила правильно, придя сюда. А теперь ступай за водой, как собиралась.
— Да, сэр.
Вайолет с ведрами в руках покинула библиотеку, и минуту спустя Мэтью из окна увидел ее идущей к источнику. Затем, серьезно озадаченный новой информацией, он поспешил наверх к судье.
Вудворда он застал спящим, что было, пожалуй, к лучшему. Лицо его покрывали блестящие бусинки пота, и Мэтью ощутил сильный жар еще до того, как прикоснулся к его лбу.
Судья пошевелился и открыл рот, хотя его веки оставались опущенными.
— Больно… — произнес он страдальческим шепотом. — Анна… ему больно…
Мэтью отнял руку от его лба. Кончики пальцев жгло так, будто он подносил их к раскаленному горну. Положив документ на комод, Мэтью забрал коробку с протоколами, чтобы вечером продолжить их изучение. А до вечера у него еще были другие дела. Он зашел в свою комнату, положил коробку на прикроватный столик, сполоснул лицо над тазиком для бритья и, освежившись таким образом, снова покинул здание.
К этому времени уже вовсю распогодилось. Безоблачное небо было ярко-голубым, солнце пригревало все сильнее. С запада дул легкий бриз, принося ароматы жимолости, сосновой смолы и влажного перегноя. Сейчас было бы славно разлечься на травке у источника и наслаждаться теплом, чему и предавались некоторые горожане, однако его ждало дело, не оставлявшее времени для простых радостей и удовольствий.
Продвигаясь по улице Усердия, — которую он успел неплохо изучить, — Мэтью не мог обойти стороной лагерь Исхода Иерусалима. Еще на дальних подступах к лагерю до него донеслись громовые раскаты очередной проповеди. Оставалось лишь удивляться тому, что над этим кварталом Фаунт-Ройала благоуханный бриз еще не превратился в зловонный смерч. Сестра проповедника (Мэтью не знал, что подразумевалось под этим термином: кровное родство или непристойное «покровительство») стирала одежду в лохани рядом с фургоном, а молодой племянник (тут Мэтью предпочел воздержаться даже от мысленных комментариев) растянулся на лоскутном одеяле в тени неподалеку, лениво обрывая лепестки с желтого цветка и отбрасывая их в сторону. Зато пастырь в своем черном облачении трудился, не жалея сил. Взобравшись на перевернутый ящик в качестве трибуны, он ораторствовал и жестикулировал перед угрюмой паствой, состоявшей из двух мужчин и одной женщины.
Мэтью шел вперед и смотрел себе под ноги в надежде проскользнуть мимо, не попадая в поле зрения Иерусалима, хотя и понимал, что это невозможно.
— Ага! — грянул глас, грозящий расколоть небеса. — Вот шествует грешник! Вот он! Узрите его все! Узрите его крадущимся аки тать в нощи, и это при ярком свете дня!
То, что Иерусалим назвал «крадущимся», Мэтью определил бы словами «ускорившим шаг». Разумнее было не задерживаться для ответа на выпад пастыря и тем самым не провоцировать бурный поток проклятий со стороны этого лжеправедного ублюдка. Посему он продолжил движение прежним курсом, хотя Иерусалим и разразился воплями, от которых у Мэтью кровь закипела в жилах.
— Узрите его и знайте, что пред вами новая утеха в постели ведьмы! Иль вам не ведома сия постыдная правда? Увы, она столь же явственна, как начертания Господни в душе праведника! Сей греховодник посмел поднять руку на меня — ударить меня, истину говорю вам! — защищая блудодейную колдунью, кою он так пылко возжелал спасти! И не только спасти! Ежели бы добродетельной пастве были ведомы все его нечестивые помыслы о той темной блуднице, вы бы пали ниц и начали биться оземь, как в безумном исступлении! Он жаждет сжимать ее плоть своими руками, жаждет ее разверстых уст для своих мерзостных услад, жаждет всех отверстий ее тела для утоления своей козлиной похоти! И вот идет он, сей зверь, ослепленный пороком, спешит избегнуть слова Господня, ибо сияние правды жжет грешные очи и открывает взору путь к вечной погибели, им избранный!
В ту минуту Мэтью готов был избрать любой путь, лишь бы он уводил подальше от Исхода Иерусалима. А когда истошные вопли пастыря наконец-то стихли у него за спиной, Мэтью пришло в голову, что добродетельная паства, пожалуй, раскошелилась бы еще на несколько монет, чтобы узнать побольше о срамных отверстиях, сосудах греха и козлиной похоти, каковая тема, скорее всего, и завлекла слушателей на сегодняшнюю проповедь. Спору нет, Иерусалим отлично умел распалять их воображение. Но пока не настало время — к его вящему ужасу — возвращаться той же дорогой, надо было сосредоточиться на поиске жилища крысолова.
Он проследовал мимо дома Гамильтонов и дома Вайолет, а потом вдоль большого, заросшего сорняками поля в окружении полусгнившей изгороди. Далее был участок, владелец которого в свое время попытался вырастить яблоневый сад, а ныне жалкие кривые деревца, казалось, взывали к милосердию топора. По другую сторону улицы Усердия, на такой же захиревшей плантации, смертельно больные деревья роняли последние листья, испещренные коричневыми и охряными разводами. В этой части Фаунт-Ройала так же ярко сияло солнце, но счастливого пробуждения природы не наблюдалось.
Теперь Мэтью увидел, как сильно пострадали сады Бидвелла за долгий период грозовых бурь. Скудная песчаная почва была смыта ливнями до такой степени, что у многих деревьев оголенные корни теперь были длиннее уцелевших ветвей, которые корчились и покрывались уродливыми наростами в тщетной попытке дотянуться до солнечного света. Тут и там на них виднелись какие-то бугорчатые образования, но они больше напоминали сгустки зеленой плесени, чем съедобные плоды. Этот пейзаж с погибающими угодьями простирался вдаль как иллюстрация грядущей адской жатвы, и Мэтью было нетрудно понять, почему Бидвелл и прочие горожане объясняли эту катастрофу не естественными причинами, а неким демоническим вмешательством.
Продолжая свой путь вдоль обреченных плантаций, он задумался о том, что, помимо разрушительного потопа, свою роль здесь могли сыграть климат и почва, не подходящие для культур, которые пытался выращивать Бидвелл. Конечно, Бидвелл хотел производить то, что приносило бы ему доход и вызвало бы интерес в метрополии, однако те же яблони, к примеру, могли просто не прижиться в этой болотной сырости. То же касалось и прочих деревьев, заплесневелые плоды которых он так и не распознал. Не исключено, что в Фаунт-Ройале смогут давать хороший урожай какие-то другие культуры, если Бидвелл проконсультируется по этому поводу с профессиональным ботаником. Однако такой специалист затребовал бы немалую сумму за консультацию, тогда как Бидвелл, если верить Уинстону (а Мэтью не видел причин сомневаться в его словах), был скупердяем во всем, кроме расходов на самого себя. Посему хозяину Фаунт-Ройала было удобнее считать себя великим знатоком агрономии точно так же, как он считал себя великим корабелом.
Наконец Мэтью добрался до последнего строения на улице Усердия, за которым уже маячил крепостной частокол.
Если крысолов поставил себе целью отвадить любых гостей, то еще более пригодным для этого жилищем могла бы стать только землянка с перекрытием из жердей и глины. По сравнению с его домом — если он вообще заслуживал называться таковым — хижина Уинстона казалась чем-то вроде особняка Бидвелла. Вольготно разросшийся кустарник почти скрывал это строение от посторонних глаз. Серые дощатые стены были увиты плющом, который вдобавок заполонил и крышу, а некрашеные ставни на четырех окошках прогнили и растрескались. Мэтью невольно подивился тому, что дождь и ветер до сих пор не стерли сию жалкую обитель с лица земли.
Он направился ко входу через подобие дворика, покрытого еще не подсохшей, предательски скользкой грязью. Над самой дверью Линч повесил на кожаных шнурках три скелета большущих крыс, тем самым, видимо, обозначив свой род занятий для внешнего мира — то есть для отдельных представителей этого самого мира, которых могла сюда занести нелегкая. Или, может, эти три крысы в свое время оказали ему настолько серьезное сопротивление, что Линч решил поместить их здесь в качестве охотничьих трофеев. Мэтью преодолел брезгливость, сжал кулак и постучал в дверь.
Он подождал; ответа не было. Мэтью постучал снова и вдобавок подал голос:
— Мистер Линч, можно с вами поговорить?
Все та же тишина в ответ. Крысолов куда-то отлучился и, может статься, как раз сейчас потчевал своим зельем очередную длиннохвостую милашку или красавчика.
Мэтью проделал долгий путь, чтобы с ним повидаться, и повторять этот поход в другое время у него не было никакого желания. Конечно, можно подождать Линча здесь, подумал он, но кто же знает, когда он вернется? Он постучал еще раз, просто для проформы, а затем положил руку на примитивный дверной запор. Помедлил, взывая к своим моральным принципам: позволят ли они проникнуть в чужой дом без ведома хозяина?
Убрав руку со щеколды, Мэтью сделал пару шагов назад, подбоченился и оглядел дверь. Как поступить в этом случае? Он посмотрел вдоль улицы Усердия, по которой сюда пришел. Ни единой живой души в поле зрения. Конечно, правильным поступком будет уйти и повторить свой визит позднее. Однако необходимость… не всегда идет рука об руку с правильностью.
При всем том ему совсем не хотелось проникать в логово Линча. Если и были на свете жилища, насквозь провонявшие дохлой крысятиной, то именно здесь он мог ожидать чего-то подобного. Да и крысиные скелеты над дверью не обещали приятного зрелища внутри. Мэтью вновь оглядел улицу Усердия. Все то же запустение. Как ни крути, а для осмотра дома крысолова этот момент был самым подходящим.
Он сделал глубокий вдох. Незаконно проникнуть в жилище — это не то что забраться в чужой сарай… или разница не так уж велика? Он предпочел не вдаваться в размышления на эту тему.
Торопливо, пока не передумал, Мэтью поднял щеколду и распахнул дверь. Она открылась легко и без скрипа — дверные петли были хорошо смазаны. И при свете солнца, проникшем в дом, ему открылась донельзя странная картина.
Он стоял на пороге, оглядывая помещение и гадая, не подводят ли его органы чувств. Или, может, исказились его представления о порядке? Озадаченный этим открытием, он вошел внутрь, и тут его любопытство разгорелось уже не на шутку.
Он увидел письменный стол, лежанку, очаг, полку с кухонными принадлежностями, кресло и рядом с ним стол, на котором стояла лампа. Тут же было с полдюжины свечей, завернутых в промасленную бумагу. У изножья лежанки разместился ночной горшок. Две пары грязных башмаков выстроились вдоль очага, тщательно очищенного от золы. К стене прислонилась половая щетка, готовая к работе.
Но вот что так потрясло Мэтью в первую очередь: жилище Линча являло собой образец аккуратности.
Одеяло на застеленной лежанке было расправлено ровно, без единой складочки; на ночном горшке — ни пятнышка, так же как на кастрюлях и прочей посуде. На стекле лампы не было и следов копоти. Пол и стены были недавно вымыты, и в доме еще пахло дегтярным мылом. Мэтью подумалось, что упавшую на этот пол еду можно поднять и сразу отправить в рот без риска, что к ней пристанет какая-нибудь соринка. Столь идеальный порядок напугал Мэтью еще больше, чем хаос в доме Уинстона, по одной простой причине: как и в случае с Уинстоном, крысолов явно был не тем человеком, каким он себя изображал на людях.
— Ну и дела, — произнес Мэтью дрогнувшим голосом. Сквозь дверной проем он еще раз взглянул в сторону городского центра, но улица Усердия, по счастью, оставалась пустынной. Тогда он продолжил обследование этого места, которое снаружи выглядело как убогая халупа, но внутри оказалось воплощением… Мэтью затруднился с подбором термина… может, «самоконтроля»?
Налицо была прямо-таки маниакальная одержимость чистотой, с чем он ранее не сталкивался. Единственным диссонансом выглядели четыре грязных башмака, которые Мэтью посчитал частью крысоловного костюма Линча. И, раз уж на то пошло, он решился усугубить незаконное проникновение столь же незаконным обыском.
В сундуке лежала чистая и тщательно свернутая одежда: рубашки, бриджи, чулки. На столе, помимо лампы и свеч, находилась небольшая шкатулка из слоновой кости. Открыв ее, Мэтью увидел огниво и ровные — как у солдат на параде — ряды серников. В ларе, занимавшем один из углов комнаты, он обнаружил запас солонины и кукурузных початков, два горшка — с мукой и зерном соответственно, — по бутылке рома и вина, а также много другой провизии. На письменном столе лежали глиняная трубка и пакет с табаком. Здесь же были чернильница, перо и несколько приготовленных для письма листов бумаги. Выдвинув верхний ящик стола, Мэтью увидел еще одну чернильницу, стопку бумаги, кожаный кошелек и — кто бы мог подумать? — книгу.
Она была тонкой, но изрядно зачитанной и побывавшей в странствиях, судя по истрепанному переплету. Мэтью бережно открыл ее на титульном листе — готовом рассыпаться от прикосновения его пальцев — и озадачился еще больше. Хотя буквы сильно выцвели, название было еще различимо: «Жизнь фараона, или О чудесах Древнего Египта».
Мэтью было известно, что интерес к египетской культуре, восходящий к библейскому жизнеописанию Моисея, был очень велик в определенных кругах английского и в целом европейского общества — прежде всего среди представителей благородных сословий, у которых обилие свободного времени сочеталось со склонностью к теоретизированию и досужим рассуждениям о том, что могла представлять собой эта загадочная цивилизация. Мэтью ничуть не удивило бы присутствие данной книги в библиотеке Бидвелла — причем ни разу не открытой, только напоказ, — но казалось совершенно невероятным, чтобы какой-то крысолов увлекался историями о фараонах, пусть и занятно изложенными. Мэтью собрался было пролистать книгу, дабы получить представление о ее содержимом, но страницы настолько обветшали, что он решил ограничиться поверхностным осмотром. На данный момент ему достаточно было знать, что Гвинетт Линч совсем не тот, за кого себя выдает.
Но если так… то кто же он такой?
Мэтью закрыл книгу и спрятал ее в ящик стола, убедившись, что она лежит точно так же, как прежде, — у него было такое чувство, что Линч заподозрит неладное, окажись она сдвинутой хоть на волосок. Затем настала очередь кошелька. Раскрыв его, Мэтью нашел внутри какой-то маленький предмет, завернутый в коричневую ткань и перевязанный бечевкой. Становилось все интереснее. Однако проблема была не в снятии бечевки, а в том, чтобы впоследствии завязать ее точно таким же узлом. Стоит ли это затраченных усилий и времени?
Мэтью решил, что стоит.
Он осторожно развязал бечевку, запоминая особенности узла. Потом развернул ткань.
Это было ювелирное изделие: округлая золотая брошь, но без крепежной булавки. Мэтью поднес ее к солнечному свету… и остолбенел, созерцая синее пламя в глубине крупного — величиной с ноготь большого пальца — сапфира.
Волосы встали дыбом у него на затылке, глаза чуть не вылезли из орбит. Он быстро оглянулся, но в дверном проеме никого не было.
Линч — или человек, называвшийся этим именем, — по-прежнему отсутствовал. И никто не шел в сторону дома, насколько можно было видеть оттуда, где стоял Мэтью. Однако не приходилось сомневаться в том, что, если Линч застанет его здесь с этой баснословной драгоценностью в руке, жизнь Мэтью продлится не дольше, чем жизнь какой-нибудь крысы, трепыхающейся на кровавом лезвии остроги.
Пора было убираться отсюда. Уносить ноги, пока не поздно.
Но сначала надо было правильно завернуть брошь, спрятать ее в кошелек, а сам кошелек вернуть туда же — точь-в-точь на то же место, — где он лежал ранее. У Мэтью дрожали руки, притом что четкость движений сейчас была особенно важна. Закончив возню с кошельком, Мэтью задвинул ящик, сделал шаг назад и вытер потные ладони о штанины.
В столе имелись и другие ящики, которые тоже не мешало бы обследовать, как и пространство под лежанкой, да и прочие закоулки в доме, но лучше было не испытывать судьбу. Он вернулся к двери и уже собирался ее закрыть, когда вдруг с ужасом заметил, что дотоле чистейший пол испачкан грязью, занесенной им со двора.
Он нагнулся и попробовал собрать грязь рукой. В этом он отчасти преуспел, но полностью скрыть следы не удалось. Без сомнения, Линч сразу поймет, что здесь побывал незваный гость.
Вдали зазвонил колокол. Мэтью, в этот момент послюнявленным рукавом стиравший очередное пятно, догадался, что дозорный на вышке сигнализирует о чьем-то прибытии. Он уже сделал все, что мог. В конце концов, немного уличной грязи — это пустяк по сравнению с кишками и кровью, которые могут загадить весь пол, если внезапно объявится Линч. Распрямившись, Мэтью быстро вышел наружу, закрыл дверь и опустил щеколду.
Когда он зашагал обратно по улице Усердия, колокольный звон стих. Видимо, ворота Фаунт-Ройала открылись. Хоть бы это приехал врач, лечебные методы которого включают больше медикаментов и меньше кровопусканий!
Солнце грело ему лицо, а спину ласкал ветерок, однако Мэтью чувствовал себя так, словно брел сквозь тьму и холод. Тот сапфир стоил целого состояния, но тогда почему Линч перебивался жалкими грошами, истребляя крыс? И почему он так ухищрялся, скрывая свою истинную сущность завзятого аккуратиста под личиной грязнули и неряхи? Да и своему дому, похоже, он умышленно придал столь неказистый внешний вид, не пожалев для этого сил и времени.
Здешний омут обмана оказался более глубоким, чем он мог предположить. Но какое отношение эти вещи имели к Рейчел? Линч явно был культурным и образованным человеком, который писал пером и читал книги, требующие определенной теоретической подготовки. К тому же он был вполне обеспечен финансово, судя по той же сапфировой броши. Тогда с какой целью он прикидывался ничтожным оборванцем?
И еще это пение в доме Гамильтонов. Заходила туда Вайолет на самом деле или нет? Если заходила, то почему не почувствовала вони от дохлятины? А если ее там не было, то какая таинственная сила внушила ей, будто все происходит наяву? Такие повороты ставили в тупик даже его дисциплинированный ум. Самым тревожащим моментом в истории Вайолет было упоминание о беловолосом чертике и шести золотых пуговицах на плаще Сатаны. Совпадение этих деталей с рассказами Бакнера и Гаррика, увы, существенно подкрепляло свидетельства против Рейчел. А как быть с крысоловом, якобы напевавшим в той самой комнате, где Мэтью позднее застал суку со щенятами? Допустим, пение просто почудилось девочке, из чего логически вытекает, что вся эта история была лишь игрой ее воображения. Но тогда как ей могли почудиться детали, в точности совпадающие с показаниями Бакнера и Гаррика!
Итак: если Вайолет действительно посетила дом Гамильтонов, почему там в темноте оказался поющий крысолов? А если она не была в том доме, то почему — и каким образом — она твердо уверовала в реальность этого визита? И откуда взялись подробности вроде беловолосого чертика и золотых пуговиц?
Он так усиленно раздумывал над этими вопросами, что совсем забыл подготовиться к новой стычке с Исходом Иерусалимом на обратном пути, но оказалось, что к этому времени язык пастыря уже перестал слюнявить тему срамных отверстий. Да и сам пастырь куда-то запропастился вместе со своей паствой из трех человек, а также сестрой и племянником. В то же время до Мэтью донесся многоголосый шум: что-то происходило на улице Гармонии. Еще чуть погодя он увидел четыре крытых фургона и перед ними полтора-два десятка горожан. На козлах первого фургона сидел худой седобородый мужчина, занятый беседой с Бидвеллом. Здесь же был и Уинстон, стоявший чуть позади хозяина. Этот прохиндей сподобился-таки побриться и облачиться в чистую одежду, вновь обретя пристойный вид. Уинстон разговаривал с молодым блондином — видимо, спутником пожилого возницы.
Мэтью обратился к стоявшему поблизости фермеру:
— Позвольте узнать, что тут происходит?
— Кривляки прикатили, — произнес мужчина, во рту которого осталось только три зуба.
— Кривляки? В смысле — актеры?
— Ага. Что ни год, прикатывают сюда рожи корчить. Токмо мы ждали их не раньше середины лета.
Мэтью подивился самоотверженному упорству бродячей труппы, по разбитой лесной дороге добравшейся сюда из Чарльз-Тауна. Затем он вспомнил про томик английских пьес на библиотечной полке и сообразил, что гастролеры прибыли по давней договоренности с Бидвеллом на своего рода летний праздник, ежегодно устраиваемый для местных жителей.
— Ну, теперь вовсю пойдет потеха! — сказал фермер, растягивая в ухмылке темную дыру рта. — С утречка ведьма на костре, а вечерком шуты на сцене!
Мэтью не счет нужным ему отвечать. Он заметил, что седобородый — видимо, глава труппы — получает какие-то советы или инструкции от Бидвелла. Затем хозяин Фаунт-Ройала коротко перемолвился с Уинстоном, который, судя по его позе и манерам, по-прежнему разыгрывал роль преданного слуги. После этого обсуждения Бидвелл повернулся к седобородому и взмахом руки указал в сторону улицы Усердия. Похоже, именно там он предложил труппе стать лагерем. По такому случаю Мэтью щедро заплатил бы за возможность подслушать мысли проповедника, когда тот обнаружит по соседству балаганный табор. С другой стороны, Иерусалим смог бы недурно подзаработать, давая этим актеришкам уроки настоящего лицедейства.
Мэтью проследовал мимо, не вступая в разговор ни с Бидвеллом, ни с его двуличной «тенью». Он ненадолго задержался у озерца, наблюдая за игрой солнечных бликов на водной поверхности. Возникла мысль: а не проведать ли в тюрьме Рейчел? На самом деле он чувствовал острую необходимость с ней повидаться, но усилием воли подавил это стремление. Она ведь ясно дала понять, что его посещения нежелательны, и Мэтью приходилось с этим мириться, как бы ни было ему обидно.
Он вернулся в особняк, отыскал миссис Неттлз и попросил чего-нибудь перекусить. Наспех подкрепившись кукурузной похлебкой и хлебом с маслом, он поднялся в свою комнату и сел в кресло у открытого окна, намереваясь разобраться с последней частью судебных протоколов и осмыслить свои недавние открытия.
Читая показания свидетелей, данные в ходе судебного следствия, Мэтью не мог избавиться от чувства, что разгадка где-то совсем рядом. Он уже почти не слышал пения птиц и не ощущал тепла солнца, полностью сконцентрировавшись на своих записях. Там должно было найтись что-то — какая-то мелочь, ранее ускользнувшая от его внимания, — что могло стать ключом к доказательству невиновности Рейчел. Как на грех, его постоянно отвлекали от чтения две вещи: во-первых, колокольный звон и пронзительный голос местечкового глашатая, который зачитывал приговор судьи в разных частях города, включая даже невольничий квартал; и, во-вторых, стук топора, обтесывавшего столб в рощице между особняком и приливным болотом.
Мэтью прочел все до последней страницы. И не нашел ничего. Он понял, что гоняется за призраком чего-то, быть может вовсе не существующего; но если искомый объект был в принципе обнаружим, его следовало искать, вчитываясь между строк. Посему он устало провел рукой по лицу и начал читать все сначала.

Глава двадцать восьмая

Айзек Вудворд пребывал в промежуточной области между сумерками и беспросветным Тартаром. Агония распухшего горла распространилась на каждый его нерв и каждую жилку, так что сам процесс дыхания казался вызовом Господней воле. Его тело обливалось потом и горело в лихорадке. Сон накрывал его тяжелым саваном, даруя блаженное беспамятство, но в минуты бодрствования все вокруг представлялось мутно-расплывчатым, как свеча за покрытым копотью стеклом. А хуже всего было то, что он отчетливо сознавал свое состояние. Постепенное разрушение организма пока еще не затронуло мозг, и судья не питал иллюзий насчет того, в какой опасной близости от края могилы он находится.
— Не поможете мне его повернуть? — обратился доктор Шилдс к Мэтью и миссис Неттлз.
Мэтью не откликнулся на этот призыв. Он и сам выглядел смертельно бледным при свете двусвечного канделябра с круглым зеркальным отражателем.
— Что вы собираетесь делать? — спросил он.
Доктор Шилдс поправил очки на переносице.
— Нездоровая кровь застаивается в теле, — пояснил он. — Ее надо разогнать по сосудам. Это примерно как взбаламутить застойный водоем, если здесь уместно такое сравнение.
— Взбаламутить? Как? Еще одним кровопусканием?
— Нет. Я думаю, на этой стадии ланцет уже не даст нужного эффекта.
— Тогда каким образом? — не успокаивался Мэтью.
— Миссис Неттлз, вы готовы помочь? — резко спросил доктор.
— Да, сэр.
Она ухватила Вудворда за руку и за ногу с одной стороны, а Шилдс проделал то же самое с другой.
— Вот так. А теперь поворачивайте его ко мне, — сказал доктор. — Судья, вы сможете нам посодействовать?
— Постараюсь, — прошептал Вудворд.
Общими усилиями доктора и миссис Неттлз пациент был перевернут на живот. Мэтью в этом не участвовал, ибо его раздирали сомнения относительно дальнейших намерений Шилдса. В ходе этой операции судья один раз застонал, но в остальном перенес боль с достоинством, как подобает джентльмену.
— Отлично. — Доктор Шилдс посмотрел на миссис Неттлз, стоявшую по другую сторону кровати. — Теперь мне придется задрать ночную рубашку, чтобы оголить его спину.
— Что это за процедура? — спросил Мэтью. — Я требую объяснений!
— К вашему сведению, молодой человек, это проверенная временем процедура, позволяющая устранить застой крови. В ней нагрев сочетается с эффектом вакуума. Миссис Неттлз, не могли бы вы нас оставить? Дабы соблюсти приличия.
— Мне подождать за дверью?
— В этом нет необходимости. Я вас позову, если будет нужно.
Доктор подождал, пока экономка выйдет из комнаты и закроет за собой дверь, а затем обратился к Вудворду.
— Я собираюсь обнажить вашу спину по самые плечи, Айзек. Буду признателен, если вы окажете мне посильную помощь.
— Ладно, — глухо прозвучало в ответ. — Делайте, что требуется.
Доктор начал задирать рубаху, обнажая ягодицы и спину Вудворда. Мэтью увидел на его крестце пролежень диаметром в два дюйма, ярко-красный в центре, а по краям уже тронутый желтизной загноения. Еще одна болячка, меньшего размера, но не менее злокачественная, обнаружилась на внешней стороне правого бедра.
Доктор Шилдс открыл свою сумку, достал пару мягких замшевых перчаток и натянул их на руки.
— Если у вас слабый желудок, — тихо сказал он Мэтью, — советую последовать за миссис Неттлз. Мне не нужны дополнительные осложнения.
— Мой желудок в порядке, — соврал Мэтью. — А в чем состоит эта… процедура?
Снова порывшись в сумке, доктор извлек оттуда небольшую стеклянную сферу, на поверхности которой имелось круглое отверстие с выступающим сглаженным ободком. Мэтью был заинтригован, но тут же ощутил подступающую тошноту, заметив на ободке темно-коричневые следы пламени.
— Как я уже сказал… сочетание нагрева и вакуума.
Он вынул из кармашка жилета кусок ароматного лаврового корня и поднес его к губам судьи.
— Айзек, будет немного больно, а я не хочу, чтобы вы прикусили язык.
Вудворд открыл рот, и его зубы уже привычно вошли во вмятины от предыдущих укусов.
— Молодой человек, посветите мне, пожалуйста.
Мэтью взял двусвечный канделябр с прикроватного столика. Шилдс подался вперед и начал круговыми движениями проводить ободок сферы сквозь язычки пламени. При этом он глядел в глаза Мэтью, проверяя, не сдадут ли у него нервы. Одновременно доктор обращался к Вудворду:
— Сейчас я поставлю вам присосную банку. Это будет первая из шести. Придется немного потерпеть, но зато банки оттянут плохую кровь от внутренних органов к поверхности тела, что и является нашей целью. Вы готовы, сэр?
Судья кивнул и крепко зажмурил глаза. Доктор секунд пять продержал отверстие сферы над огнем и без малейшего промедления прижал раскаленное стекло к белой коже Вудворда несколькими дюймами выше загнивающего пролежня.
Раздался слабый звук, похожий на змеиное шипение, и банка плотно присосалась к коже вследствие сжатия нагретого воздуха. Через миг после этого тошнотворного контакта Вудворд сдавленно вскрикнул, сжимая зубами корень, а его тело задергалось от дикой, животной боли.
— Готово, — сказал Шилдс, обращаясь одновременно к судье и к его секретарю. — Теперь пусть природа делает свое дело.
Мэтью увидел, как вздувается и краснеет кожа внутри присосавшейся банки. Между тем доктор Шилдс достал из сумки вторую сферу и дал пламени облизать беспощадный ободок ее отверстия. После нагрева изнутри банка была прижата к спине Вудворда с уже предсказуемым — включая бег мурашек по спине Мэтью — результатом.
К моменту приложения третьей банки кожа внутри первой, пройдя красноватую и алую стадии, до предела налилась кровью и стала багрово-коричневой, напоминая шляпку злотворного ядовитого гриба.
Рукой в перчатке Шилдс взял четвертую банку и поднес ее к огню.
— Насколько понимаю, скоро мы увидим на сцене новую пьесу, — сказал он будничным тоном, никак не связанным с его действиями. — Лицедеи приезжают сюда каждый год, и людям нравятся их представления.
Мэтью не ответил, наблюдая за тем, как первый коричневый гриб темнеет все больше, а два следующих проходят через этапы набухания и покраснения.
— Как правило, — продолжил доктор, — они появляются здесь не раньше середины июля. Однако, по словам мистера Брайтмена — так зовут их главного, — в этом году два городка, где они привыкли гастролировать, были подкошены эпидемией, а третий вообще обезлюдел. Вот почему на сей раз они прибыли так рано. Впрочем, нам это лишь на руку: развлечение будет сейчас очень кстати.
Он прижал четвертую банку к спине Вудворда, который вздрогнул, но сдержал стон.
— В Бостоне мы с женой часто ходили в театр, — продолжил доктор, берясь за пятую банку. — Спектакль после полудня… графин вина… концерт в городском саду… — Он мечтательно улыбнулся. — Славное было время.
Мэтью уже достаточно пришел в себя, чтобы задать вполне закономерный в этом случае вопрос:
— А почему вы уехали из Бостона?
Доктор тянул с ответом, пока не поставил пятую банку.
— Скажем так… мне понадобилась хорошая встряска. Или, иными словами… было одно дело, которое я хотел довести до конца.
— Ну и как, удалось? Я об этом деле.
Шилдс смотрел на шестую банку, водя ею над пламенем, которое отблескивало в стеклах его очков.
— Нет, — сказал он. — Пока еще нет.
— Полагаю, это связано с Фаунт-Ройалом? И с вашей лечебницей?
— Это связано… не суть важно с чем. — Шилдс на секунду встретился взглядом с Мэтью и тотчас отвел глаза. — Вы никогда не устаете задавать вопросы?
Если эта реплика должна была заставить Мэтью умолкнуть и поумерить любопытство, то эффект получился обратный.
— Это касается лишь тех вопросов, которые остаются без ответов, — парировал он.
— Туше! — признал доктор, и последняя банка присосалась к спине Вудворда, который снова вздрогнул, но не издал ни звука. — Так и быть, слушайте. Я уехал из Бостона потому, что терял там свою практику. В этом городе медиков хоть пруд пруди, так же как юристов и святош. Не менее дюжины практикующих врачей, помимо лекарей-самоучек и всякого рода шарлатанов! Посему я решил на какое-то время оставить Бостон — а вместе с тем и мою супругу, швейная мастерская которой вполне процветает, — и предложить свои услуги в другом месте.
— Однако Фаунт-Ройал далековато от Бостона, — заметил Мэтью.
— Так ведь я не сразу поехал сюда. Около месяца жил в Нью-Йорке, потом провел лето в Филадельфии, побывал и в городках поменьше. Так уж получилось, что я все дальше продвигался на юг. — Он начал стягивать замшевые перчатки. — Теперь можете убрать свечи.
Мэтью вернул канделябр на прикроватный столик. Перед тем он успел заметить — хоть и старался не смотреть в ту сторону и не думать о вероятных ощущениях пациента, — что внутри первых двух банок набухли кровью отвратительные черные волдыри. С другими банками все происходило столь же неприятным образом.
— Надо еще немного подождать. — Доктор Шилдс сунул перчатки в сумку. — Эта процедура разгоняет застоявшуюся кровь.
Мэтью не видел ничего, кроме этих уродливых вздутий. Он боялся даже представить, каким жестоким пыткам подвергается многострадальное тело Вудворда. И, дабы отвлечься от тягостных мыслей, он задал новый вопрос доктору:
— Вы надолго обосновались в Фаунт-Ройале?
— Нет, не думаю. Бидвелл платит мне жалованье, он предоставил в мое распоряжение действительно хорошую лечебницу, но… я соскучился по жене. И по Бостону тоже. А посему, когда жизнь в этом городе наладится, люди будут здоровы и население вновь начнет расти, я попрошу подыскать мне замену.
— А как же дело, еще не доведенное до конца?
Доктор Шилдс склонил голову набок, его губы дрогнули в намеке на улыбку, но совиные глаза глядели жестко.
— Я вижу, вы из тех, кто прет напролом, как козел через кусты терновника.
— Мне впору гордиться своей настойчивостью, вы об этом?
— Нет, я совсем не об этом, однако я отвечу на ваши довольно бесцеремонные расспросы, хоть и не стоило бы подкидывать дровишек в костер вашего любопытства. Мое дело — то есть задумка, которую я надеюсь осуществить, — предполагает две вещи: я хотел бы, во-первых, поучаствовать в основании нового города, который со временем затмит многие другие поселения, и, во-вторых, увековечить свое имя в названии главной больницы Фаунт-Ройала. И я планирую оставаться здесь достаточно долго, чтобы увидеть, как эти две вещи станут реальностью.
Он протянул руку, ухватил большим и указательным пальцами первую банку и осторожно ее покачал, проверяя плотность прилегания.
— Эта история с Рейчел Ховарт, — продолжил он, — пагубно сказалась на дотоле успешном развитии Фаунт-Ройала. Но как только пепел ведьмы будет погребен — или развеян, или что там еще хочет сделать с ним Бидвелл, — все наши беды закончатся. С улучшением погоды исчезнут болотные испарения. Возобновится рост населения — как за счет приезжих из других мест, так и с появлением на свет здоровых детей. Думаю, уже через год Фаунт-Ройал восстановится до уровня, которого он достиг накануне тех страшных событий. Я всемерно этому посодействую, дабы оставить след на этой земле и сохранить свое имя для потомков, после чего вернусь в Бостон к жене. А также к бытовым удобствам и культурным преимуществам современного города.
— Весьма похвальные намерения, — одобрил Мэтью. — Надеюсь, ваше имя на фасаде местной больницы повысит ваш статус и в бостонском обществе.
— Несомненно. Письмо от Бидвелла с подтверждением этого факта и моих заслуг обеспечит мне место в медицинской коллегии, на которое в иных случаях я вряд ли мог бы рассчитывать.
Мэтью собирался спросить, знает ли Бидвелл об этих планах доктора, но ему помешал стук в дверь.
— Кто там еще? — спросил Шилдс.
— Это Николас, — раздалось в ответ. — Я пришел проведать судью.
Мэтью заметил, что с доктором Шилдсом произошла перемена. Не то чтобы очень сильная, однако весьма примечательная. Его лицо как будто застыло, да и все тело напряглось так, словно невидимая рука схватила его сзади за шею. Да и голос Шилдса при ответе прозвучал резче обычного.
— В данный момент судья не в состоянии общаться.
— А… понимаю. Тогда я вернусь позже.
— Погодите! — Вудворд вынул изо рта лавровый корень и сиплым шепотом обратился к Мэтью. — Будь добр, попроси мистера Пейна зайти.
Мэтью поспешил к двери и успел окликнуть Пейна прежде, чем тот достиг лестницы. Когда Пейн перешагивал порог, Мэтью следил за лицом доктора, который избегал смотреть на вошедшего.
— Как он? — спросил Пейн, стоя у двери.
— Как я уже говорил, он не в состоянии общаться, — ответил доктор с ощутимым холодком. — Убедитесь сами.
Пейн слегка вздрогнул при виде шести стеклянных сфер и черных волдырей под ними, а затем обошел кровать и стал рядом с Мэтью, чтобы взглянуть на лицо судьи.
— Добрый вечер, — сказал он и попытался изобразить улыбку. — Я вижу… доктор Шилдс взялся за вас основательно. Как вы себя чувствуете?
— Бывало… куда лучше, — промолвил Вудворд.
— В этом я не сомневаюсь. — Улыбка сошла с лица Пейна. — Я зашел сказать… что всем сердцем одобряю вынесенный вами приговор, сэр. И что проделанная вами — а также вашим секретарем — работа, безусловно, заслуживает всяческих похвал.
— Благодарю вас, — ответил Вудворд, чуть приподняв тяжелые веки.
— Могу я что-нибудь для вас сделать?
— Вы можете оставить больного в покое, — вмешался Шилдс. — Разговоры его утомляют.
— Ох, прошу прощения. Не думал причинить вам вред.
— Нет никакого вреда. — Вудворд с натугой втянул воздух через покрытые зеленой корочкой ноздри. — Спасибо, что нашли время… и потрудились… меня навестить.
— Я также хотел сообщить вам, сэр, что столб для костра подготовлен. Насколько знаю, мистер Бидвелл еще не определился с местом казни, но, по всей вероятности, это будет один из заброшенных участков на улице Усердия.
— Хорошо. — Вудворд сглотнул мокроту. — Это подойдет.
Шилдс ухватился за первую банку и с чавкающим звуком отделил ее от кожи. Вудворд вздрогнул и закусил губу.
— Думаю, вам лучше удалиться, — сказал доктор Пейну. — Если только у вас нет желания помочь мне в этом деле.
— Э-э… я, пожалуй, пойду. — При всем его жестоком и суровом опыте, Пейн как будто слегка струхнул. — Я загляну к вам попозже, господин судья.
Он с соболезнующим видом взглянул на Мэтью и сделал шаг в сторону двери.
— Мистер Пейн, — прошептал Вудворд. — Постойте… можно вас спросить?
— Да, конечно.
Пейн вернулся к постели больного, стал поближе и наклонился, чтобы лучше разобрать его шепот.
Доктор снял вторую банку. Вудворд снова вздрогнул, и в его глазах заблестели слезы. Потом он обратился к Пейну.
— У нас с вами есть… кое-что общее.
— В самом деле, сэр?
— Я о вашей супруге. Насколько понимаю, она умерла в конвульсиях. Хочу, чтобы вы знали… у моего сына… были припадки… вызванные чумой. Ваша супруга… тоже скончалась от чумы?
Шилдс взялся за третью банку, но не спешил ее удалять.
Николас Пейн не отрывал взгляда от лица судьи. Мэтью заметил жилку, бьющуюся на виске Пейна.
— Тут какая-то ошибка, сэр, — произнес Пейн до странности пустым, безжизненным голосом. — Я никогда не был женат.
— Мне об этом рассказал доктор Шилдс, — через силу продолжил Вудворд. — Знаю… о таких вещах говорить тяжело. Поверьте, уж я это знаю.
— Доктор Шилдс, — повторил Пейн, — вам это рассказал.
— Да. О том, что у нее были конвульсии перед смертью. А это… один из симптомов чумы.
Доктор снял третью банку и бережно, стараясь не звякнуть, уложил ее в сумку.
Пейн провел языком по нижней губе.
— Сожалею о вашем сыне, — сказал он, — но боюсь, что доктор Шилдс ошибается, так же как…
В этот момент он посмотрел в лицо доктору, и Мэтью стал невольным свидетелем дальнейшего.
Что-то произошло между Пейном и Шилдсом. Что-то необъяснимое, но абсолютно ужасное. Мэтью увидел, как на долю секунды глаза доктора вспыхнули такой лютой ненавистью, что перед ней были бессильны здравый смысл и логика, и Пейн инстинктивно отпрянул, как при угрозе нападения. И тут до Мэтью дошло, что на его памяти Шилдс и Пейн практически ни разу не общались напрямую. Он также вспомнил, что именно доктор всячески сторонился Пейна, но при этом старательно скрывал свои чувства, так что Пейн мог и не подозревать о разделяющей их пропасти.
И только сейчас эта враждебность проявилась открыто. Похоже, Пейн осознал это впервые. Он открыл рот, как будто собираясь возмутиться или запротестовать, но уже в следующий миг его лицо окаменело так же, как у доктора, и слова остались непроизнесенными.
Шилдс еще пару секунд мрачно глядел ему в глаза, а затем с нарочитым спокойствием повернулся к пациенту, снял четвертую стеклянную сферу и переправил ее в сумку.
Мэтью вопросительно посмотрел на Пейна — тот стоял бледный как мел, опустив глаза. Было ясно, что краткий ненавидящий взгляд Шилдса сообщил ему нечто такое, отчего у Пейна едва не подкосились колени.
— Моя жена… — произнес Пейн, задыхаясь от волнения. — Моя жена…
— Мой сын… умер, — подал голос Вудворд, не ведая о только что разыгравшейся немой драме. — Конвульсии. Это была чума. Простите, что заговорил об этом… но я хотел, чтобы вы знали… что вы не одиноки в своем горе.
— Горе… — повторил Пейн. У него под глазами залегли темные тени, а лицо в считаные секунды осунулось и теперь выглядело постаревшим лет на пять.
— Да, — сказал он, — горе.
Доктор снял пятую банку, на сей раз довольно небрежно, и Вудворд вздрогнул сильнее.
— Я должен… рассказать о своей жене, — начал Пейн, повернувшись лицом к окну. — У нее действительно были конвульсии, но никак не связанные с чумой. Нет. — Он покачал головой. — Ее убил голод. Голод… и безысходное отчаяние. Мы тогда были очень молоды. И очень бедны. У нас была маленькая дочь, также болевшая. А я помутился рассудком… и потерял надежду.
Все молчали. Даже судья, блуждавший мыслями в тумане и уже почти бредивший, почувствовал, что Пейн сбросил свою обычную маску невозмутимости, под которой скрывалось кровоточащее и надломленное нутро.
— Кажется, я все понял, — изрек Пейн, и это странное заявление стало для Мэтью еще одной загадкой. — Мне… нет оправдания… но должен сказать вам… всем вам… что я не замышлял того… что получилось в результате. Как уже было сказано… я был молод, порывист… и сам не свой от страха. Моя жена и ребенок нуждались в еде и лекарствах. А у меня не было ничего… кроме навыков, которые я приобрел, охотясь на всяких головорезов.
Он сделал паузу, в ходе которой доктор Шилдс внимательно разглядывал шестую банку-присоску, не пытаясь ее снять.
— Не я сделал первый выстрел, — продолжил Пейн устало, тяжелым голосом. — Сначала ранили меня. В ногу. Но вы это, наверно, уже знаете. Как меня учили опытные люди… старые морские волки… если на тебя направлено оружие — пистолет или рапира, — надо стрелять или бить в ответ немедля и насмерть. Таковым было наше кредо, и оно помогло нам — большинству из нас — остаться в живых. Это стало естественной реакцией, которую я приобрел, когда у меня на глазах умирали другие, захлебываясь собственной кровью. Вот почему я не смог — просто не смог — пощадить Квентина Саммерса на нашей с ним дуэли. Обученный жить по волчьим законам никогда не уживется с овцами. Особенно… если его подстегивают голод и нужда… и в его дверь стучится призрак смерти.
Любопытство Мэтью разгорелось из костерка в настоящий пожар, и ему очень хотелось узнать, о чем конкретно ведет речь Пейн, но было что-то почти сакральное в самом этом моменте откровения, когда гордец смирил свою гордыню, чувствуя необходимость покаяться в прошлых грехах и — быть может — обрести покой. Потому Мэтью счел неуместным прерывать вопросами человека, с таким надрывом изливающего душу.
Пейн приблизился к окну и поглядел на испещренный огоньками город. На улице Усердия два костра на некотором удалении друг от друга отмечали места стоянок Исхода Иерусалима и новоприбывших лицедеев. Теплый ночной ветерок доносил смех и музыку из таверны Ван Ганди.
— Мои поздравления, — сказал Пейн, не поворачивая головы. — Полагаю, по этой ране вы меня и выследили?
Доктор Шилдс наконец-то избавил почерневшую плоть пациента от шестой банки, спрятав последнюю в сумку вместе с лавровым корнем. Затем он принялся неторопливо и методично застегивать сумку на все пуговички и петли.
— Вы не намерены мне отвечать? — спросил Пейн. — Или это такая пытка молчанием?
— Я думаю, — произнес доктор со скрежетом в голосе, — что вам самое время уйти.
— Уйти? Что за игру вы затеяли?
— Никаких игр. Уверяю вас… никаких игр. — Шилдс потрогал пальцем один из отвратительных черных волдырей на спине Вудворда. — Ну вот, вполне затвердело. Мы оттянули кровь от внутренних органов, видите? — Он быстро взглянул на Мэтью. — Эта процедура дает очищающий эффект, и к утру состояние судьи должно улучшиться.
— А если оно не улучшится? — спросил Мэтью.
— Если нет… мы перейдем к новому этапу.
— А именно?
— Повторим процедуру с банками, — сказал Шилдс, — а после того вскроем кровяные пузыри.
Мэтью тотчас пожалел о заданном вопросе. Ему стало дурно при одной лишь мысли о том, как эти вздутия будут рассекаться ланцетом.
Шилдс оправил ночную рубашку судьи.
— Этой ночью вам придется спать на животе, Айзек. Понимаю, это очень неудобно, однако иначе нельзя.
— Как-нибудь справлюсь, — прохрипел Вудворд, уже начиная задремывать.
— Хорошо. Я попрошу миссис Неттлз прислать служанку с холодным компрессом, чтобы снять жар. А утром мы…
— Шилдс, что вы от меня хотите? — прервал его Пейн, на сей раз решившись посмотреть ему в глаза. Лицо и щеки Пейна покрывала испарина.
Доктор поднял брови.
— Я вроде бы ясно выразился, сэр. Я хочу, чтобы вы ушли отсюда.
— То есть все это так и будет тяготить меня до конца жизни?
Шилдс не ответил, но сквозь стекла очков устремил пристальный взгляд на своего визави. И до того тяжким было это безмолвное обвинение, что Пейну пришлось опустить глаза. Затем он быстро повернулся к двери и выскользнул из комнаты на манер волка, с каковым он себя недавно сравнивал, — но уже волка с напрочь отсеченным хвостом.
После его ухода доктор Шилдс протяжно выдохнул воздух, который долго сдерживал в легких.
— М-да… — вымолвил он, тогда как его увеличенные линзами глаза, казалось, еще больше округлились при таком повороте событий. Несколько раз он медленно моргнул, словно пытаясь заодно со зрением прояснить и свое сознание. — Так о чем я говорил? Ах да… утром мы сделаем ему промывание кишечника и наложим новые компрессы. Далее будем действовать по необходимости. — Он вытащил платок из кармана камзола и промокнул свой лоб. — Вам не жарко?
— Нет, сэр, — сказал Мэтью. — Температура здесь вроде нормальная.
И, сочтя этот момент подходящим, тут же спросил:
— Могу я узнать причину вашей размолвки с мистером Пейном?
— Я попрошу миссис Неттлз время от времени заглядывать к судье, — вместо ответа продолжил доктор. — И сами также будьте начеку. Если возникнут осложнения, сразу посылайте за мной.
Он ободряюще положил руку на плечо Вудворда.
— Сейчас я вас оставлю, Айзек. Отдыхайте и не падайте духом. Возможно, завтра мы с вами немного прогуляемся для разминки.
Судья не отозвался, ибо уже спал.
— Спокойной ночи, — сказал Шилдс и, прихватив сумку, вышел из спальни.
Мэтью устремился за ним.
— Одну минуту, сэр! — позвал он в коридоре, однако доктор Шилдс, при всей его тщедушности, вдруг рванул с места в карьер, как призовой скакун. Он уже достиг лестничной площадки, когда Мэтью добавил: — Если вы не скажете сейчас, я это выясню потом.
Реакция на это заявление последовала мгновенно. Доктор Шилдс остановился, сделал резкий разворот и начал стремительно надвигаться на Мэтью, как будто собираясь нанести удар. В марсиански-красном свете коридорной лампы лицо Шилдса обрело демонические черты: лоснящийся испариной подбородок, оскал стиснутых зубов, узкие щелочки вместо глаз. Это был совсем не тот человек, которого Мэтью видел перед собой всего несколько секунд назад. В довершение этой трансформации доктор одной рукой сцапал Мэтью за грудки и больно припечатал его к стене коридора.
— Слушай меня внимательно! — прошипел Шилдс и усилил хватку, сминая ткань рубашки. — Ты не имеешь никакого — повторяю, никакого — права вмешиваться в мои дела! То, что произошло здесь между мной и Пейном, касается только его и меня. Никого больше. И уж точно не тебя. Ты все понял, юнец?
Для убедительности он яростно встряхнул Мэтью.
— Отвечай!
Мэтью был на голову выше доктора, но не оказал сопротивления, парализованный страхом.
— Да, сэр, — ответил он. — Я вас понял.
— Надеюсь, что так, иначе ты больно пожалеешь, видит Бог!
Шилдс продержал его прижатым к стене еще несколько секунд, — показавшихся Мэтью вечностью, — а затем рука доктора разжалась. Больше не сказав ни слова, Шилдс оставил его и начал спускаться по лестнице.
Мэтью был совершенно сбит с толку, но еще больше он был напуган. Этот эскулап, судя по его зверским ухваткам, годился в родные братья Уиллу Шоукомбу. Расправив смятую рубашку и немного успокоившись, Мэтью пришел к заключению, что между Шилдсом и Пейном назрел нешуточный конфликт — агрессивная выходка доктора показала, что он находится на грани нервного срыва. Но какая может быть связь между ранами, оружием и покойной женой Пейна? Вспомнились слова последнего: «Полагаю, по этой ране вы меня и выследили?»
В чем бы ни состояла проблема, ее корни крылись в прошлом Пейна, каковое сейчас представлялось еще более темным, чем он думал ранее. Но Мэтью уже столкнулся с таким количеством головоломок, осложняющих дело Рейчел Ховарт, а времени на разгадывание было так мало, что на их фоне эта новая загадка выглядела чем-то второстепенным. Он не считал, что распря между этими мужчинами как-то связана с Рейчел, в отличие, например, от несомненно имеющего такую связь пения Гвинетта Линча в темноте дома Гамильтонов, когда Сатана через Вайолет Адамс передавал горожанам свой ультиматум.
Поэтому, как бы он ни хотел узнать больше о предыстории сегодняшнего противостояния, нехватка времени заставляла сосредоточиться на доказательстве невиновности Рейчел, не встревая в междоусобицы местных старожилов. По крайней мере, пока.
Он вернулся в спальню судьи и там подождал служанку с компрессом. Поблагодарив и отослав ее прочь, Мэтью сам приложил пропитанную холодной водой ткань к лицу и шее больного — именно в этих местах жар ощущался особенно сильно. После этого он спустился на первый этаж, где застал миссис Неттлз закрывающей ставни на ночь. Он попросил чая с печеньем, вскоре получив то и другое на подносе. Пользуясь случаем, он попытался узнать побольше о Линче, но, по словам миссис Неттлз, крысолов был нелюдим и считался здесь вроде как изгоем из-за своего рода занятий (при всем том очень нужного общине). Как бы между прочим Мэтью спросил и о том, не замечала ли миссис Неттлз какого-то напряжения между доктором Шилдсом и Николасом Пейном, а если да, то не известна ли ей причина этого.
Миссис Неттлз сказала, что ей ничего не известно о неладах между ними, хотя добрый доктор и впрямь весьма прохладно относится к мистеру Пейну, особенно если сравнивать с его дружелюбным отношением к мистеру Уинстону и мистеру Бидвеллу. От нее не ускользнуло, что доктору как будто неприятно находиться в одном помещении с Пейном. Правда, он всегда вел себя сдержанно, так что другие могли этого и не заметить, но, на взгляд миссис Неттлз, доктор Шилдс явно питал неприязнь к этому человеку.
— Благодарю вас, — сказал Мэтью. — И… еще вопрос. Кто из них прибыл в Фаунт-Ройал раньше: мистер Пейн или доктор?
— Мистер Пейн, — ответила она. — Это было… где-то за пару месяцев до приезда доктора Шилдса. — Она уже поняла, что эти вопросы задавались неспроста. — Это касается Рейчел Ховарт?
— Нет, я так не думаю. Просто захотелось проверить одно свое наблюдение.
— Даю руку на отрез, тут нечто большее! — Она хитро улыбнулась. — Вы не можете оставить эту ниточку не распутанной, да?
— Я мог бы зарабатывать на жизнь плетением ковров из таких нитей, если вы намекаете на это.
— Ха! — выхаркнула она. — Надо думать, могли бы!
Однако ее улыбка продержалась недолго, а лицо, постепенно мрачнея, наконец приобрело свое обычное суровое выражение.
— Стало быть, ей теперь крышка?
— Но эта крышка еще не захлопнулась.
— То есть?
— То есть костер под ней ведь еще не зажжен… Но прошу прощения, мне сейчас нужно просмотреть документы. Спокойной ночи.
Мэтью забрал поднос с чайником и печеньем к себе в комнату, где наполнил чашку и сел перед открытым окном, поставив лампу на подоконник. Достал из коробки протоколы и начал читать их в третий раз, с самого начала.
К этому времени он мог бы уже цитировать эти тексты наизусть. И все же он чувствовал — или, скорее, надеялся, — что в словесных дебрях может мелькнуть дорожный указатель, подсказывая новое направление поиска. По ходу дела он отхлебывал чай и жевал печенье. Хозяин дома пировал в таверне Ван Ганди, о чем Мэтью сообщил доктор Шилдс, который днем видел там Бидвелла весело чокающимся с Уинстоном и еще несколькими мужчинами.
Он дочитал — в третий раз — показания Джеремии Бакнера и потер пальцами глаза. Сейчас он и сам охотно пропустил бы кружечку, да только крепкий напиток подействует на него расслабляюще и затуманит зрение. Эх, ему бы хоть одну ночь спокойного сна, без мыслей о горящей на костре Рейчел!
Или просто без мыслей о Рейчел. Хотя бы так.
Он вспомнил слова Вудворда: «Помочь ей. Установить истину. Принести пользу. Называй это как хочешь… Рейчел Ховарт — твоя ночная птица, Мэтью». Возможно, судья был прав, но не в том зловещем смысле, какой он вкладывал в эти слова.
Мэтью ненадолго прикрыл глаза, давая им отдых, а затем возобновил чтение, подкрепляясь чаем. Теперь он углубился в показания Элиаса Гаррика о той самой ночи, когда он проснулся и… Погоди-ка, подумал Мэтью. Это странно.
Он еще раз перечитал этот отрывок. «В ту ночь меня мутило, и я вышел из дома, чтоб отрыгнуть какую-то дрянь, которую съел накануне. Было тихо. Повсюду такая была тишина, будто весь мир даже вздохнуть боялся…»
Мэтью сменил позу в кресле, распрямляя спину. Потянулся к лампе и придвинул ее поближе. Потом перебрал предыдущие листы и вернулся к показаниям Джеремии Бакнера.
Вот оно, это место.
«Мы с Пейшенс легли спать в обычное время. Она погасила лампу. А потом… Не знаю, сколько прошло времени… Я вдруг слышу свое имя. Открываю глаза — вокруг тишина и тьма кромешная. Я, значит, жду и прислушиваюсь. Ничего. Тишь такая, будто во всем мире вообще не осталось звуков, окромя моего дыхания. И вдруг… снова кто-то назвал меня по имени. Я глянул на звук и у изножья кровати увидел ее».
Мэтью торопливо отыскал начало рассказа Вайолет Адамс о посещении дома Гамильтонов. Провел пальцем по нужной строке, и сердце гулко заколотилось в груди.
«А в доме ни звука. Так тихо… что слышно, как я дышу, и больше ничего».
Три свидетеля.
Три отдельных допроса.
И везде говорится о необычайной тишине. А также о собственном дыхании как единственном звуке… Случайно ли такое совпадение? И еще упоминание о «всем мире» у Бакнера и у Гаррика — с чего бы им прибегать к одинаковым и столь нехарактерным для обоих образным выражениям?
Разве что… сами того не осознавая… все свидетели лишь повторяли то, что им ранее кто-то внушил.
По спине Мэтью пробежал холодок. Зашевелились волосы на затылке. Он понял, что только что узрел призрака, за которым в последнее время охотился.
Осознание было ужасающим. Ибо темная громадность и непостижимое могущество призрака намного превосходили все его самые смелые догадки. И этот призрак маячил за спинами Джеремии Бакнера, Элиаса Гаррика и Вайолет Адамс, когда они давали показания в тюрьме.
— Боже мой! — прошептал Мэтью, широко раскрывая глаза.
Похоже, призрак мог проникать в сознание свидетелей, диктовать им слова, управлять эмоциями и внушать ложные воспоминания. Все трое были не более чем куклами из плоти и крови, сотворенными рукой Зла, а это уже выходило за пределы воображения Мэтью.
Всюду одна и та же рука. Одна и та же сила. Это она поместила шесть золотых пуговиц на плащ Сатаны. Это она создала беловолосого карлика, человекообразное шипастое чудище и гротескную тварь с мужским членом и женской грудью. И она же рисовала тошнотворные сцены оргий прямо в воздухе перед взорами Бакнера, Гаррика, Вайолет и, вероятно, других местных жителей, которые сбежали из города, опасаясь за свой рассудок. Вот что это было: картины, нарисованные в воздухе. Или, точнее, запечатленные в сознании тех, кто под воздействием чар принимал это за реальность.
Вот почему Бакнер не помнил, куда дел необходимую для его передвижения трость, одевался ли перед выходом из дома холодной февральской ночью и снимал ли обувь, прежде чем лечь в постель.
Вот почему Гаррик не помнил, в какой одежде выходил рыгать во двор, что именно было у него на ногах — башмаки или сапоги — и в каком порядке располагались шесть золотых пуговиц на плаще, хотя число их запомнилось ему четко.
Вот почему Вайолет Адамс не ощутила запаха дохлятины и не заметила, что дом Гамильтонов заполонен бродячими собаками.
На самом деле никто из троих свидетелей не видел ничего, кроме картинок, начертанных в их сознании рукой призрака, который особо выделял самые шокирующие и отвратительные подробности — дабы показания сильнее потрясли суд, — но при этом опустил некоторые обыденные мелочи.
Кроме золотых пуговиц на плаще, подумал Мэтью. Здесь призрачная сила потрудилась… другого термина, кроме «изощренно», ему в голову не пришло. Она не удосужилась показать расположение пуговиц Бакнеру и Гаррику, но учла и постаралась доработать эту деталь в случае с Вайолет, поскольку та коллекционировала пуговицы и должна была присмотреться к ним более внимательно.
Мэтью подумал, что та же сила вполне могла подкинуть колдовских кукол в тайник под полом на кухне Рейчел, а потом навеять Каре Грюнвальд сон о чем-то важном, там спрятанном. Жаль, что не удалось побеседовать с миссис Грюнвальд, а то он бы мог услышать и от нее тоже, какая тишина стояла в ту ночь перед ее отходом ко сну — словно весь мир боялся даже вздохнуть.
Он вспомнил еще один момент в показаниях Гаррика и быстро нашел нужную страницу. Это было, когда Мэтью уточнял расположение золотых пуговиц и своими настойчивыми вопросами привел старика в смятение.
Тогда Гаррик шепотом произнес: «Во всем городе было тихо. Тишина. Весь мир как будто боялся вздохнуть».
Несомненно, повтор этих слов объяснялся тем, что они были ему внушены призраком. Гаррик не смог ответить на простой вопрос и в состоянии стресса безотчетно вернулся к сомнамбулической фразе, которая ему лучше всего запомнилась.
Но как быть с голосом Линча, напевающим в темноте дома Гамильтонов? Если Вайолет в действительности не перешагивала порог этого дома, как она могла услышать странноватую песенку крысолова в задней комнате?
Мэтью отложил документы и допил чай, глядя из окна в сторону невольничьего квартала и темного пространства за ним. Проще всего было предположить, что участие Линча в этой истории приснилось девочке так же, как и все остальное. Однако исследование жилища крысолова показало, что он отнюдь не прост, скрывая свою подлинную сущность за кропотливо выстроенным невзрачным фасадом.
Линч был хорошо образован и безусловно хитер. Возможно ли, что он и являлся той самой призрачной рукой, которая направляла троицу свидетелей?
Но зачем? И как? С помощью какого колдовства Линч — или как там его настоящее имя — наслал на трех человек сходные видения и убедил их в том, что все ими увиденное происходило в действительности? Тут не обошлось без какой-то черной магии. Но не той, которую обычно приписывают Сатане, а магии, порождаемой извращенным и растленным человеческим умом. В то же время этот ум должен быть методичным и расчетливым — то есть этими качествами должен обладать Линч.
И все же Мэтью не мог понять, каким образом Линч — или кто-то другой — мог это сделать.
Подобные вещи — внедрение одинаковых фиктивных образов в сознание трех человек — казались абсолютно невозможными. И все же Мэтью был уверен, что именно так все и произошло.
Но какими могли быть мотивы? Зачем прилагать такие усилия — и так отчаянно рисковать — ради того, чтобы изобразить Рейчел прислужницей Дьявола? Нет, за этим определенно стояло нечто гораздо большее, чем просто желание замести следы после убийства преподобного Гроува и Дэниела Ховарта. Скорее напротив: сами эти убийства были совершены лишь для того, чтобы придать больше веса обвинениям против Рейчел.
Выходит, целью всего этого было создание ведьмовской угрозы, подумал Мэтью. Рейчел раздражала многих горожан еще до убийства Гроува. Ее смуглая красота никак не помогала завести подруг среди местных женщин, а ее португальская кровь напоминала фермерам об опасной близости испанских владений. Она была остра на язык, своевольна и бесстрашна, чем выводила из себя местных клуш, охраняющих подступы к церкви. Так что Рейчел изначально была самой подходящей кандидатурой на эту роль.
Мэтью отправил в рот еще одно печенье. Посмотрел на звезды, мерцавшие над океаном, и на огонек свечи за ламповым стеклом. Свет истины — вот в чем он нуждался, но достичь такого озарения было непросто.
Зачем кому-то понадобилось запугивать горожан ведьмой? Чего можно этим добиться? Навредить Бидвеллу? Неужели все это было устроено завистниками из Чарльз-Тауна, чтобы уничтожить Фаунт-Ройал, прежде чем он станет серьезным конкурентом их собственному городу?
Если так, означает ли это, что Уинстон с самого начала знал о невиновности Рейчел? Или, может, старейшины Чарльз-Тауна заслали сюда еще одного-двух лазутчиков, из предосторожности не уведомив об этом Уинстона?
К этому следовало добавить вопрос о загадочном землемере и о том, что могло лежать под слоем ила на дне озерца. Ему вдруг пришло в голову, что следующей ночью — когда погаснут все фонари, а последние гуляки разбредутся из таверны Ван Ганди — можно будет попробовать себя в качестве ныряльщика.
Хотя чай был достаточно крепким, он не помог снять накопившуюся усталость. Его мозг нуждался в отдыхе не меньше — а то и больше, — чем тело. Надо было лечь в постель и хорошенько выспаться, а уже поутру, на свежую голову, разобраться со своими подозрениями, оценить известные факты и определиться с дальнейшими поисками.
Мэтью справил нужду в ночной горшок, разделся и лег. Лампу он гасить не стал, поскольку мысль о призрачной руке и ее невероятных способностях как-то не располагала ко сну в кромешной тьме.
Он долго ворочался с боку на бок, а вместе с тем в его мозгу вращались раскаленные зубчатые колеса, способные продолжать в том же духе всю ночь напролет. Но ему все же удалось расслабиться и хоть немного поспать, благо в городе царила тишина, лишь изредка нарушаемая тявканьем какой-нибудь дворняги.

Глава двадцать девятая

Мэтью проснулся на рассвете с первыми петухами, быстро натянул бриджи и сразу отправился проведать судью.
Вудворд еще спал, лежа на животе. Дыхание его было хриплым, но ровным. Мэтью беспокоило состояние волдырей на спине больного, и он осторожно поднял ночную рубашку, чтобы их осмотреть.
И тотчас об этом пожалел. Вздутия опали и превратились в уродливые черные синяки, а от красных пятен вокруг них под кожей разбегались кровавые прожилки, напоминая об истязаниях, которым подверглось тело судьи. Мэтью подумал, что эта процедура с горячими банками больше подходит для пыточной камеры, чем для больничной палаты. Он опустил рубашку Вудворда, потом смочил тряпицу в чаше с водой, стоявшей на камине, и начал удалять зеленые корочки засохшей слизи вокруг ноздрей судьи. Распухшее лицо Вудворда покрылось потом; от него исходил жар, как от раздуваемого мехами горна.
— Какой… — прошептал Вудворд, приоткрывая веки, — сегодня день?
— Четверг, сэр.
— Я должен… встать… и идти. Ты мне поможешь?
— Не думаю, что стоит вставать сейчас, сэр. Разве что ближе к вечеру.
— Глупости. Я… пропущу заседание… если не встану сейчас же.
Мэтью почувствовал себя так, будто его внутренности пронзило ледяное лезвие.
— Они все считают… что я пренебрегаю обязанностями, — продолжил Вудворд. — Они думают… я предпочел кружку рома… судейскому молотку. Да, я вчера видел Менденхолла. Этого фанфарона. Он смеялся надо мной… прикрыв рот ладонью. Какой, говоришь, нынче день?
— Четверг, — негромко повторил Мэтью.
— У меня сегодня… дело о краже. С утра. Где мои башмаки?
— Сэр… должен вам сообщить… что сегодняшнее заседание отложено.
Вудворд помолчал.
— Отложено? — переспросил он затем.
— Да, сэр. Из-за плохой погоды.
Произнося это, он слышал веселый птичий щебет птиц в зарослях у источника.
— А-а, погода, — прошептал Вудворд. Его глаза под воспаленными веками так и не открылись полностью.
— В таком случае я останусь дома, — сказал он. — Растоплю камин… выпью подогретого рома.
— Да, сэр, так будет лучше всего.
Вудворд пробормотал еще что-то нечленораздельное, словно терял контроль уже и над своей речью, но затем произнес достаточно отчетливо:
— Моя спина. Очень болит.
— Это скоро пройдет. Вам надо полежать и отдохнуть.
— Бутылка… — сказал Вудворд, вновь погружаясь в дремоту. — Ты… принесешь мне бутылку?
— Принесу, сэр.
Это была маленькая, но полезная ложь. Веки судьи прекратили борьбу и сомкнулись; он снова затих, а его дыхание вернулось к прежнему ритму со скрипучим звуком, как при медленном покачивании двери на ржавых петлях.
Мэтью осторожно завершил очистку ноздрей Вудворда и покинул его спальню. А посреди коридора на его плечи внезапно обрушилась неимоверная тяжесть. Одновременно ледяное лезвие внутри его как будто вонзилось глубже, придвинувшись к самому сердцу. Он остановился перед дверью своей комнаты, зажав рукой рот, а его расширенные глаза вмиг наполнились слезами.
Так он стоял, сотрясаемый дрожью, остановить которую никак не удавалось. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, как сухой лист, сорванный с дерева порывом ветра и уносимый ввысь, навстречу дождю и молниям.
Он понял, что с каждым днем — и с каждым часом — шансы Вудворда на выживание тают. Теперь уже вопрос был не в том, умрет ли судья, а в том, как скоро он умрет. Мэтью уверился, что лечение посредством кровопусканий и банок неэффективно. Он вообще сомневался в способности доктора Шилдса вылечить кого-либо, больного хотя бы вполовину так серьезно, как судья. Но если переместить Вудворда в Чарльз-Таун и препоручить заботам городских врачей с их лучше оснащенными клиниками и бо́льшим набором лечебных средств, у него еще будет какой-то — пусть даже крошечный — шанс преодолеть страшный недуг.
Однако Мэтью знал, что никто из местных не согласится везти Вудворда в такую даль, до самого Чарльз-Тауна, — ведь это, ко всему прочему, станет выражением недоверия их собственному доктору. Если же он сам повезет больного, будут потеряны как минимум два важнейших для расследования дня, и, скорее всего, к моменту его возвращения от Рейчел останется лишь кучка пепла у подножия обугленного столба. Да, Вудворд не был ему отцом, но он заменил Мэтью отца в той мере, насколько это было вообще возможно, вызволив его из сиротского приюта и указав ему цель в жизни. Разве это не обязывает его сделать для Вудворда хоть что-нибудь?
Уинстона можно заставить отвезти судью в Чарльз-Таун под угрозой разоблачения с ведром адской смеси в качестве улики, но как доверить человеческую жизнь этому беспринципному типу? Уинстон вполне способен бросить больного в лесу на съедение зверям и никогда не вернуться в Фаунт-Ройал.
Нет, Уинстон не годится. Но… может, за это дело возьмется Николас Пейн?
Это была лишь искра, но от нее мог разгореться огонек надежды. Мэтью взял себя в руки, смахнул слезы с глаз и вошел в свою комнату. Там он побрился, почистил зубы и завершил одевание. На первом этаже обнаружился завтракающий за обильно накрытым столом Бидвелл в лимонно-зеленом костюме и парике с косичкой, перевязанной ленточкой изумрудного цвета.
— Садись к столу! — позвал его Бидвелл, пребывавший в радужном настроении, поскольку этот день обещал быть таким же солнечным и теплым, как предыдущий. — Садись и налегай на завтрак, но сделай одолжение: давай на сей раз обойдемся без твоих теорий.
— У меня нет времени на завтрак, — сказал Мэтью. — Я иду к…
— Безусловно, у тебя есть время! Съешь хотя бы кровяную колбаску! — Бидвелл указал на блюдо с горкой колбас, но они так напоминали цветом сдувшиеся волдыри на спине судьи, что Мэтью не смог бы проглотить эту еду, даже если бы ее вогнали ему в глотку пистолетным выстрелом. — Или вот, попробуй маринованную дыню!
— Нет, спасибо. Я сейчас иду к мистеру Пейну. Не подскажете, где он живет?
— К Николасу? С какой целью? — Бидвелл подцепил ножом кусочек дыни и сунул его в рот.
— Хочу обсудить с ним одно дело.
— Какое еще дело? — сразу насторожился Бидвелл. — Любое дело с ним означает и дело со мной.
— Ну хорошо! — Раздражение Мэтью достигло пика. — Я хочу попросить мистера Пейна отвезти судью в Чарльз-Таун, чтобы его там поместили в хорошую больницу!
Бидвелл разрезал пополам кровяную колбаску и начал задумчиво жевать одну из половинок.
— Стало быть, ты не доверяешь лечебным методам доктора Шилдса? Ты это хочешь сказать?
— Именно это.
— К твоему сведению, — заявил Бидвелл, тыча ножом в сторону Мэтью, — Бен запросто утрет нос любому из этих лекаришек в Чарльз-Тауне.
Он поморщился, сообразив, что хватил через край.
— Я в том смысле, что он очень толковый врач. Если бы не его лечение, судья отправился бы к праотцам еще несколько дней назад, можешь мне поверить!
— Меня больше волнуют предстоящие дни. У судьи никаких признаков улучшения. Только что, обращаясь ко мне, он бредил.
Бидвелл вонзил нож во вторую половину колбаски и переправил блестящий от жира черный кусок себе в рот.
— Тогда тебе действительно надо поспешить, — сказал он, жуя. — Но не к Николасу, а в тюрьму к ведьме.
— Почему это я должен идти к ней?
— Разве не очевидно? Только вчера был вынесен приговор, а уже сегодня судья на пороге смерти. Не иначе как твоя пассия наложила на него проклятье!
— Что за чушь! — возмутился Мэтью. — Состояние судьи ухудшилось из-за этих чрезмерных кровопусканий! А еще потому, что ему пришлось часами заседать в холодной тюрьме вместо отдыха в теплой постели!
— Ну и ну! Значит, это я повинен в его болезни? Ты готов обвинять всех и каждого, кроме настоящей виновницы! И потом… если бы ты не выкинул фортель с Хэзелтоном, дело слушалось бы в доме собраний, где гораздо теплее — там есть большой камин. Так что если хочешь найти виновного, просто посмотрись в зеркало!
— Все, что я сейчас хочу, это добраться до дома Николаса Пейна, — процедил сквозь зубы Мэтью. — Я не намерен с вами спорить — это все равно что пытаться перекричать ревущего осла. Так вы подскажете, где его дом, или нет?
Бидвелл поковырял яичницу-болтунью на своей тарелке.
— Николас состоит у меня на службе и подчиняется моим указаниям, — заявил он. — А я не отпущу его в Чарльз-Таун. Он должен помогать с приготовлениями к казни.
— Боже правый! — вскричал Мэтью так громко, что Бидвелл от неожиданности подпрыгнул на стуле. — Вы отказываетесь дать судье шанс на спасение?!
— Сбавь-ка свой тон, — предупредил Бидвелл. Из кухни выглянула служанка, но тут же втянула голову обратно. — Никто не смеет повышать на меня голос в моем собственном доме. А если хочешь всласть покричать, пусть тебя слушают стены тюрьмы, я предоставлю такую возможность.
— Айзеку нужен полноценный медицинский уход, какого он не может получить здесь, — не сдавался Мэтью. — Его надо срочно отправить в Чарльз-Таун. Прямо сейчас, если это возможно.
— А я говорю, что ты ошибаешься. Могу добавить, что поездка до Чарльз-Тауна еще скорее угробит жалкого доходягу. Но… если тебе так приспичило гнать коней в том направлении, сам погрузи его в фургон, и вожжи тебе в руки. Я даже готов предоставить фургон и лошадей — под расписку, разумеется.
Мэтью выслушал эту тираду, глядя в пол; на его щеках расползались багровые пятна. Потом он глубоко вздохнул и решительно направился к столу. Что-то в его походке и выражении лица встревожило Бидвелла, и тот начал отодвигать назад стул с намерением подняться, но Мэтью уже был рядом и одним широким движением руки смахнул на пол блюда и тарелки, падение которых эхом отдалось под сводами.
Потемнев от ярости и тряся объемистым брюхом, Бидвелл попытался выбраться из-за стола, но Мэтью ухватил его за правое плечо, навалившись всем своим весом, а затем склонился к его лицу.
— Тот, кого вы называете «жалким доходягой», — произнес Мэтью свирепым полушепотом, — только что сослужил вам хорошую службу, притом не щадя себя.
Его глаза метали молнии, грозясь испепелить Бидвелла, которого в эту минуту буквально хватил столбняк.
— Тот, кого вы называете «жалким доходягой», сейчас лежит на смертном одре только потому, что проявил слишком много рвения, оказывая вам услугу. А вы, сэр, при всех ваших богатствах, пышных нарядах и бахвальстве, недостойны лизать сапоги судьи своим поганым языком!
Внезапно Бидвелл рассмеялся, что заставило Мэтью отпрянуть.
— И это самое страшное оскорбление, какое ты смог измыслить? — Бидвелл поиграл бровями. — По части ругани ты явно слабоват, мальчишка. А касательно сапог я вынужден тебе напомнить, что они не принадлежат судье. И вся одежда, что сейчас на тебе, также была подарена мной. Вы оба пришли в этот город почти нагишом, и сейчас, прежде чем хамить, вспомни, что вы оба живете в моем доме, одеваетесь и питаетесь за мой счет.
Тут он краем глаза заметил вошедшую миссис Неттлз и повернулся к ней:
— Все в порядке, миссис Неттлз. Наш юный гость распушил хвост, но это…
Его прервал грохот распахиваемой входной двери.
— Что за черт?! — воскликнул Бидвелл и, сбросив с плеча руку Мэтью, поднялся на ноги.
В комнату быстро вошел Эдвард Уинстон. Но это был совсем не тот Уинстон, которого знавал Мэтью. Он задыхался, как после долгой пробежки, а его бледное лицо перекосила гримаса ужаса.
— Что случилось? — спросил Бидвелл. — Ты выглядишь так, будто…
— Это Николас! — Уинстон поднес руку ко лбу. Казалось, он вот-вот упадет в обморок.
— Что с ним такое? Говори толком!
— Николас… мертв, — произнес Уинстон, широко открывая рот, словно ему было трудно складывать звуки в слова. — Его убили.
Бидвелл зашатался, как после сильного удара. Но почти сразу опомнился и поспешил взять ситуацию под контроль.
— Ни слова об этом! — предупредил он миссис Неттлз. — Ни служанкам, ни кому-либо еще! Вы меня слышите?
— Да, сэр, — сказала экономка, с виду потрясенная не меньше хозяина.
— Где он? — спросил Бидвелл у Уинстона. — То есть где сейчас тело?
— В его доме. Я только что оттуда.
— Ты уверен, что он мертв?
Уинстон выдавил из себя кривую ухмылку.
— Можете взглянуть сами. Обещаю, вы не скоро забудете это зрелище.
— Ведите меня туда. Писарь, ты идешь с нами. Помните, миссис Неттлз: ни слова ни единой душе!
На освещенной утренним солнцем улице Бидвелл развил скорость, какую было трудно ожидать от человека его комплекции. При этом ему хватало самообладания по возможности беспечно отвечать на приветствия попадавшихся по пути горожан. Лишь однажды, когда какой-то фермер попытался его остановить, завязав разговор о предстоящей казни, Бидвелл сердито клацнул зубами, как пес на докучливую блоху. Наконец все трое — Бидвелл, Уинстон и Мэтью — достигли выбеленного дома Николаса Пейна, находившегося на улице Гармонии четырьмя участками севернее загаженного обиталища Уинстона.
Ставни в доме Пейна были закрыты. С приближением к нему Уинстон замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.
— Ну же, идем! — позвал его Бидвелл. — Что с тобой?
— Я… лучше подожду снаружи.
— Идем, я сказал!
— Нет, — заупрямился Уинстон. — Боже меня упаси зайти туда снова!
Бидвелл уставился на него с разинутым ртом, пораженный этим актом неповиновения. А Мэтью прошел мимо них обоих, открыл задвижку и распахнул дверь дома. В ту же минуту Уинстон отвернулся и отступил на несколько шагов.
Первым, что почувствовал Мэтью, был густой запах крови. Затем он услышал деловитое жужжание мух. И только потом — в лучиках света из щелей между ставнями — он увидел тело.
К горлу сразу же подступил ком, и если бы Мэтью успел позавтракать, его сейчас наверняка вывернуло бы наизнанку.
— Ох… Боже мой… — тихо промолвил стоявший позади Бидвелл. На него увиденное подействовало в полной мере. Выскочив наружу, Бидвелл еле успел забежать за угол дома, дабы не извергать кровяные колбаски и маринованную дыню на глазах у прохожих.
Мэтью перешагнул порог и притворил дверь, чтобы внутрь нельзя было заглянуть с улицы. Он стоял, прислонившись спиной к двери, а косые солнечные лучи высвечивали огромную лужу крови вокруг стула, на котором сидел Пейн. Создавалось впечатление, что из него вытекла на пол вся кровь, до последней капли, отчего лицо трупа обрело этот восково-бледный цвет. Пейн был связан в сидячем положении: веревки стягивали его руки за спинкой, а лодыжки были примотаны к ножкам стула. Башмаки и чулки были сняты, а стопы и голени исполосованы так, чтобы вскрылись артерии. Такие же порезы имелись на внутренних сторонах локтей. Мэтью чуть сдвинулся в сторону и с этой позиции разглядел, что глубокие рассечения тянутся вниз по предплечьям до запястий. Он немного приблизился к телу — с осторожностью, чтобы не наступить в алое море свернувшейся крови.
Голова Пейна была откинута назад, а рот заткнут кляпом из желтой ткани — возможно, парой чулок. Глаза, к счастью, были закрыты. Его шею стягивала веревочная петля. Над правой бровью чернел большой кровоподтек, а струйки крови из ноздрей запятнали белую рубашку. Не менее дюжины мух ползало по ранам на теле Пейна и пировало на окровавленном полу у его ног.
Открылась дверь, и в проеме показался Бидвелл. Он прижимал ко рту носовой платок; на лице блестели бусинки пота. Быстро затворив за собой дверь, он замер, безмолвно созерцая сцену жестокой расправы.
— Берегитесь, чтобы вас опять не стошнило, — предупредил Мэтью. — Потому что тогда стошнит и меня, а это вряд ли улучшит картину преступления.
— Мне уже полегчало, — хрипло заверил его Бидвелл. — Я… о Боже… Кто мог совершить подобное убийство?
— Для кого-то убийство, а для кого-то казнь. Здесь как раз такой случай. Видите эту петлю висельника?
— Вижу. — Бидвелл взглянул и сразу отвел глаза. — Но умер он… от потери крови, да?
— Верно, ему вскрыли артерии.
Мэтью обошел тело сзади, стараясь не задеть край вязкой лужи. Рядом с теменем он заметил сгусток из крови, волос и содранной кожи.
— Напавший сначала оглушил его тяжелым тупым предметом, — сказал Мэтью. — Удар был нанесен сзади и сверху. Наверно, действовать иначе он не рискнул, потому что лицом к лицу Пейн оказался бы слишком опасным противником.
— Тут без нечистой силы не обошлось! — произнес Бидвелл, стекленея взглядом. — Кто еще мог бы такое вытворить, как не сам Сатана!
— Если это и так, то Сатана хорошо изучил устройство кровеносной системы. Обратите внимание: горло Пейна не перерезано, как это было в случаях с преподобным Гроувом и Дэниелом Ховартом. Убийца хотел, чтобы Пейн истекал кровью медленно и мучительно. Полагаю, во время этой процедуры Пейн пришел в сознание и был оглушен повторно, на сей раз ударом спереди. А если позднее он и очнулся снова, у него уже не осталось сил для сопротивления.
— Оххх… мой желудок. Боже… меня сейчас вырвет.
— Тогда выйдите наружу, — сказал Мэтью, однако Бидвелл напрягся и сумел сдержать рвотные позывы.
Мэтью оглядел комнату, не обнаружив других следов борьбы, и задержал внимание на письменном столе. Стула перед ним не было, — видимо, на этом самом стуле и умер связанный Пейн. На настольном бюваре лежал лист с несколькими написанными строчками. Чернильница была открыта, а перо валялось на полу. Оплывший огарок в подсвечнике указывал на источник света для писавшего. Мэтью увидел капли крови (местами смазанные) на полу между столом и отодвинутым стулом. Подойдя к столу, он взял записку и прочел ее вслух:
— «Я, Николас Пейн, будучи в трезвом уме и твердой памяти, по собственной воле в этот день, восемнадцатого мая тысяча шестьсот девяносто девятого года, сознаюсь в совершенном мною убийстве…»
На этом месте запись обрывалась чернильной кляксой.
— Видимо, это было написано после полуночи, — сказал Мэтью. — Или незадолго до нее, раз Пейн поставил уже сегодняшнюю дату.
Тут его внимание привлекла еще одна деталь: на соломенном тюфяке постели стоял открытый дорожный сундук, частично заполненный вещами.
— Похоже, он собирался уехать из Фаунт-Ройала.
Бидвелл все еще с ужасом взирал на мертвеца.
— В каком… убийстве он хотел сознаться?
— В каком-то очень давнем, надо полагать. За ним водились грехи в прошлом, и один из них теперь его настиг.
Мэтью подошел к постели и осмотрел содержимое дорожного сундука. Одежду в него побросали как попало — признак срочности сборов, дабы отбыть без промедления.
— Значит, ты не считаешь, что к этому причастен Дьявол? Или ведьма?
— Нет, я так не считаю. Преподобный и Дэниел Ховарт, насколько я могу судить по описаниям, были убиты очень быстро. А здесь убийца намеренно оттягивал конец. Кроме того, здесь нет следов когтей, как в тех случаях. Эти раны нанесены чрезвычайно острым лезвием, а наносившая их рука была одновременно мстительной и… скажем так… опытной в рассечении тел.
— Ох Господи… что же нам делать? — Бидвелл трясущейся рукой потер лоб, попутно сдвинув набекрень парик. — Если люди узнают… что среди нас скрывается еще один убийца… уже к концу дня в Фаунт-Ройале не останется ни души!
— Это верно, — согласился Мэтью. — Не стоит распространяться об этом преступлении, иначе быть беде. Лучше держите его в тайне.
— Что ты предлагаешь? Спрятать труп?
— Я уверен, что вы сами найдете способ с этим справиться. Со своей стороны, я бы предложил сейчас завернуть тело в простыню и потом от него избавиться. Разумеется, чем позднее, тем… более неприятной будет эта задача.
— Но кто же поверит, что Пейн уехал из Фаунт-Ройала, никому не сказавшись? У него здесь друзья! И потом, он хотя бы заслуживает христианского погребения!
Мэтью в упор посмотрел на Бидвелла.
— Выбор за вами, сэр. Это ваша ответственность. В конце концов, он ваш служащий, и вы вправе посылать его с поручениями когда и куда угодно. — Он вновь обошел мертвеца и приблизился к выходу, который загораживал Бидвелл. — Вы позволите пройти?
— Куда ты уходишь? — запаниковал Бидвелл. — Ты не можешь оставить меня здесь!
— Вполне могу. Не беспокойтесь, я никому об этом не скажу, даю вам клятву.
«Никому, кроме одного человека», — мог бы добавить Мэтью. Того самого, к которому он сейчас и направлялся.
— Пожалуйста… мне нужна твоя помощь.
— Если под этим вы подразумеваете еще одну пару рук для того, снобы снять с постели простыню, завернуть в нее Пейна и очистить пол с помощью золы и дегтярного мыла… то я вынужден отклонить вашу почтеннейшую просьбу. Вам мог бы помочь Уинстон, но подозреваю, что никакие понуждения или угрозы не заставят его еще раз перешагнуть этот порог. — Мэтью сухо улыбнулся. — Но поскольку я имею дело с человеком, ненавидящим терпеть поражения… то искренне надеюсь, что вам все удастся и в данном случае. Желаю успеха, сэр.
Мэтью начал опасаться, что ему придется силой отодвигать Бидвелла от двери, каковой подвиг скорее пристал бы Гераклу, но хозяин Фаунт-Ройала наконец-то шагнул в сторону.
Мэтью уже открывал дверь, когда Бидвелл спросил почти жалобно:
— Значит… мне потребуются зола и дегтярное мыло?
— И еще немного песка, — добавил Мэтью. — Разве не так отскребают засохшую кровь с корабельной палубы?
Бидвелл не ответил и снова уставился на труп, прижимая ко рту платок.
Воздух на улице никогда еще так не радовал Мэтью своей свежестью. Остаточные спазмы в желудке сопровождались ощущением струящегося вдоль позвоночника холодного пота. Он приблизился к Уинстону, стоявшему в тени дуба неподалеку.
— Как случилось, что сегодня вы раньше всех побывали в этом доме?
Уинстон все еще не оправился от потрясения и не восстановил нормальный цвет лица.
— Я хотел… попросить Николаса сопровождать меня в Чарльз-Таун. Под предлогом переговоров о закупке припасов.
— А на самом деле вы не собирались возвращаться?
— Да. Я планировал отделиться от Николаса для встречи с Данфортом. А потом… я бы просто пропал в Чарльз-Тауне.
— Что ж, ваш план хотя бы наполовину реализован, — сказал Мэтью. — Вы уже пропали. А теперь позвольте откланяться.
Он покинул Уинстона и направился по улице Гармонии в ту сторону, откуда они ранее пришли, ибо по пути заприметил здание лечебницы.
Вскоре он остановился под дверью и подергал шнурок колокольчика. Ответа не было ни на первый, ни на пятый звонок. Мэтью нажал на дверь, которая оказалась незапертой, и вступил во владения доктора.
В приемной заливисто пели две канарейки в золоченой клетке, радуясь ярким лучам солнца из щелей в белых ставнях. Мэтью увидел еще одну дверь в глубине комнаты и постучал, но вновь не дождался ответа. Открыв ее, он очутился в коридоре. Впереди виднелись три двери, две из которых были распахнуты. В первой комнате он мимоходом заметил цирюльное кресло и ремень для правки бритвы; во второй стояли три койки, незанятые и аккуратно заправленные. Мэтью дошел до закрытой третьей двери и постучался снова.
Не получив ответа и на сей раз, он толкнул дверь и очутился в лаборатории, судя по множеству стеклянных сосудов самых причудливых форм. Здесь имелось лишь одно окно со ставнями, а в пробивавшихся сквозь щели солнечных лучах плавали клубы голубоватого дыма.
Бенджамин Шилдс сидел в кресле у стены, сжимая в правой руке какой-то похожий на щипцы инструмент. Над кончиком этого инструмента вилась тонкая струйка дыма. Запах в комнате напомнил ему сочетание подгоревших земляных орехов и жженой веревки.
Лицо доктора скрывалось в тени, хотя полосы замутненного света падали на его правое плечо и рукав светло-коричневого сюртука. Очки покоились на стопке из пары книг в кожаных переплетах на письменном столе справа от него. Ноги были вытянуты и непринужденно скрещены в щиколотках. Мэтью молча следил за тем, как доктор поднес к губам небольшой горящий предмет — подобие табачной палочки — и сделал долгую, глубокую затяжку.
— Пейна нашли, — произнес Мэтью.
Доктор выпустил изо рта струю дыма — так же медленно, как перед тем затягивался. Голубое облачко, мерцая, поплыло сквозь косые лучи солнца.
— Я полагал, что ваше кредо — спасать жизни, а не отнимать их, — продолжил Мэтью.
Вместо ответа Шилдс сделал новую затяжку, подержал дым в легких и выдохнул.
Мэтью оглядел его галерею бутылок, флаконов и колб.
— Сэр, — сказал он, — вас видно насквозь, как эти прозрачные сосуды. Что подвигло вас на такое злодеяние?
И опять никакого ответа.
У Мэтью возникло чувство, будто он очутился в логове тигра, который решил поиграть с ним, как кошка с мышкой, прежде чем наброситься, обнажив клыки и выпустив когти. На всякий случай он держал в уме точное расположение двери за своей спиной. Пейн был умерщвлен с особой жестокостью, а это значило, что сидящий в десяти футах от него человек способен совершить нечто подобное вновь.
— Могу я высказать свои догадки о случившемся? — спросил Мэтью и, хотя доктор по-прежнему не желал говорить, продолжил: — Когда-то Пейн причинил вам ужасную боль. Он убил кого-то из вашей семьи? Сына или дочь?
Он выдержал паузу, но дождался лишь нового клуба дыма.
— Очевидно, так все и было, — сказал Мэтью. — Полагаю, огнестрельная рана. Но поскольку Пейн первым получил пулю, я склонен считать, что его жертвой был мужчина. Пейну пришлось обратиться к врачу, чтобы залечить рану. Так вы его и выследили? Разыскали врача, который его лечил, и далее пошли по следу? Сколько месяцев это заняло? Или даже не месяцев? Лет? — Мэтью кивнул сам себе. — Да, несколько лет, я думаю. Год за годом ненависть разъедала вам душу. Нужно немало времени для того, чтобы в спасителе жизней развилась неудержимая тяга к смертоубийству.
Шилдс молча разглядывал тлеющий кончик своей курительной палочки.
— Вы узнали, как умерла жена Пейна, — сказал Мэтью. — Однако Пейн, не желая ворошить прошлое, не рассказал никому в Фаунт-Ройале о том, что был женат. Потому он был так потрясен, когда выяснилось, что вам известна его история… и, будучи неглупым человеком, Пейн догадался, почему она вам известна. И вот вы явились к нему домой где-то около полуночи, я не ошибаюсь? Думаю, все нужные веревки и лезвия вы принесли с собой в сумке или, может, оставили их снаружи, перед тем как войти. Что было дальше: вы пообещали хранить молчание, если он напишет письмо с признанием в содеянном и затем немедленно уедет из Фаунт-Ройала, да?
Дым плавно дрейфовал в лучах света.
— Пейн даже помыслить не мог о том, что вы пришли его убить. Он считал, что вы хотите разоблачить его перед Бидвеллом и всеми горожанами, для чего и потребовалось письменное признание. А когда он сел за стол и начал писать, вы воспользовались моментом и ударили его по голове чем-то увесистым. Этот предмет вы припасли заранее или же схватили, что попалось под руку?
Ответа не было.
— И потом наступила минута, которую вы так долго предвкушали, — сказал Мэтью. — Наверняка предвкушали, раз проделали все так умело и методично. Вы насмехались над Пейном, вскрывая его вены? Он истекал кровью, беспомощный, с заткнутым ртом и разбитой головой. Под конец он так ослабел, что даже не смог опрокинуть стул, да и чего бы он этим добился? Возможно, он слышал ваши издевательские комментарии, когда умирал. И осознание этого факта доставляет вам огромное удовольствие, не правда ли, сэр? Разве это не счастливейшее утро в вашей жизни — ведь человек, которого вы так долго и упорно преследовали, наконец уподобился обескровленной мумии?
Шилдс сделал еще одну затяжку, выдохнул и подался вперед. Луч солнца упал на его влажное от пота лицо и высветил темно-фиолетовые круги под почти безумными глазами.
— Молодой человек, — произнес доктор негромко, но с напряжением, которое указывало на сдерживаемые эмоции, — вот что я вам скажу… Эти бездоказательные обвинения противоречат здравому смыслу. Моей главной заботой сейчас является здоровье мирового судьи… и любые посторонние раздражители могут повредить этому делу. Посему… если вы хотите, чтобы судья пережил сегодняшний вечер… вам следует… — он сделал паузу для новой затяжки, — следует позаботиться о том, чтобы я мог без помех заниматься его лечением.
Доктор снова откинулся на спинку кресла, и черты его лица исчезли в тени.
— Впрочем, вы ведь уже приняли именно такое решение, не так ли? Иначе вы не явились бы сюда в одиночку.
Мэтью проследил за медленно плывущим дымом.
— Да, — сказал он, чувствуя, что прочность его нравственных устоев сейчас сравнима с этими эфемерными облачками. — Да, я уже принял решение.
— Превосходное… очень разумное решение. Как он себя чувствовал этим утром?
— Плохо, — сказал Мэтью, глядя в пол. — Он бредил.
— Что ж, при лихорадке такое случается. Но я верю в положительный эффект присосных банок. Сегодня поставлю ему очистительную клизму, что должно поспособствовать выздоровлению.
— Выздоровлению? — с долей насмешки спросил Мэтью. — Вы действительно верите, что он выздоровеет?
— Я действительно верю, что у него есть шанс, — последовал ответ. — Небольшой, скажу честно, но есть… Кое-кто из моих пациентов смог выкарабкаться даже из такого тяжелого состояния. Так что… лучшее, что мы можем сделать, это продолжать лечение и молиться, чтобы оно помогло Айзеку.
Это какое-то умопомрачение, подумал Мэтью. Он здесь обсуждает лечебные процедуры со свихнувшимся мясником! Вдобавок речь идет о молитвах, что поднимает планку безумия на новый уровень! Но есть ли у него выбор? Мэтью вспомнил фразу Бидвелла, из-за которой он тогда так взвился, хотя должен был признать его правоту: «Поездка до Чарльз-Тауна еще скорее угробит жалкого доходягу».
Несмотря на то что установилась настоящая весенняя погода, болотные испарения на открытом воздухе все равно были опасны для еле живого Вудворда. А поездка в фургоне по разбитой дороге станет для него сущей пыткой, и никакие подстилки и одеяла тут не помогут. Как бы ему ни хотелось обратного, Мэтью сильно сомневался, что судья доедет до Чарльз-Тауна живым.
Так что оставалось довериться этому человеку. Этому доктору. Этому убийце. Заметив на полке ступу и пестик, Мэтью спросил:
— Вы не могли бы приготовить для него какое-нибудь снадобье, снимающее жар?
— Лихорадка слабо поддается действию препаратов, она больше зависит от состояния крови, — сказал Шилдс. — К тому же поступления лекарств через Чарльз-Таун почти прекратились, и мои запасы на исходе. Но у меня найдется немного уксуса, печеночника и лимонного экстракта. Я могу смешать их с ромом и опием, пусть выпивает… скажем… по одной чашке три раза в день. Это может разогреть кровь и уничтожить заразу.
— Сейчас я готов попробовать что угодно… если только это его не отравит.
— Я ручаюсь за свои снадобья, молодой человек, можете не сомневаться.
— А я не могу не сомневаться, — сказал Мэтью, — тем более в ваших ручательствах.
— Как вам будет угодно.
Шилдс не переставал затягиваться уже почти догоревшим окурком. Голубой дым клубился у самого лица, еще более скрывая его от обзора.
Мэтью испустил долгий, тяжелый вздох.
— Я уверен, что у вас были достаточно серьезные причины для убийства Пейна, но при этом вы еще и наслаждались самим процессом. Петля висельника — это явный перебор, вам не кажется?
— Мы закончили обсуждать лечение Айзека, — сказал Шилдс. — Теперь вы можете уйти.
— Да, я сейчас уйду. Еще один момент: все ваши рассказы о том, как вы потеряли практику в Бостоне… как вы хотели участвовать в основании нового города, чтобы эта больница впоследствии носила ваше имя… все это было ложью, да?
Мэтью сделал паузу, хоть и понимал, что реакции не будет.
— То есть на самом деле вы прибыли сюда с одной лишь целью — убить Николаса Пейна.
Мэтью произнес это без вопросительной интонации, поскольку и так знал ответ.
— Вы уж извините, — промолвил Шилдс невозмутимо, — что я не встаю проводить вас к выходу.
Больше сказать было нечего, и рассчитывать на получение новой информации не приходилось. Мэтью вышел из кабинета, закрыл дверь и проследовал по коридору, находясь в несколько осоловелом состоянии. Запах жженой веревки от этого странного табака, казалось, въелся ему в ноздри. Выбравшись на улицу, он первым делом поднял лицо к солнцу и набрал полные легкие воздуха. Затем побрел к особняку Бидвелла, и в голове его — по контрасту с погожим днем — клубился густой туман.

Глава тридцатая

— К вам мистер Воган, сэр, — прозвучало из-за двери после стука.
— Мистер Воган? — Мэтью поднялся из кресла, где дремал в предвечерних сумерках, и открыл дверь своей комнаты. — Что ему нужно?
Миссис Неттлз надула губы, молчаливо порицая его забывчивость.
— Он говорит, что пришел сопроводить вас на званый ужин, который будет подан в шесть часов.
— Ох, совсем из головы вылетело! Который час?
— Почти полшестого по каминным часам.
— Если найдется в моей жизни вечер, менее всего подходящий для званых ужинов, так это он самый и есть, — признался Мэтью, протирая заспанные глаза.
— Оно, может, и так, — сурово молвила миссис Неттлз. — Мне, вообще-то, начхать на Лукрецию Воган, но они там наверняка расстарались, готовя вам теплый прием, и теперь обижать их отказом негоже.
Мэтью кивнул, хотя его нахмуренный лоб не разгладился.
— Да, вы правы. В таком случае передайте мистеру Вогану, что я спущусь через несколько минут.
— Передам. И еще… вы после завтрака видели мистера Бидвелла?
— Нет, не видел.
— Обычно он сообщает, придет ли к ужину. А без понятия о его планах меня несет куда попало, как баржу без якорей.
— Мистер Бидвелл… вероятно, поглощен скорбными заботами в связи с гибелью мистера Пейна, — сказал Мэтью. — Вы лучше других знаете, как он может с головой уходить в работу.
— О да, это верно, сэр! Но, видите ли, у нас на завтрашний вечер назначено вроде как большое гулянье. Мистер Бидвелл позвал в гости кое-кого из этих кривляк. Пусть даже у нас тут настоящая трагедия, но я всяко должна знать заранее, чем ему вздумается их попотчевать.
— Уверен, он объявится этим вечером, рано или поздно.
— Хорошо бы. Я никому не обмолвилась про убийство, сэр. Как он и велел. Но мне очень интересно: кто, по-вашему, мог это сделать?
— Не Рейчел и не Дьявол или еще какой-нибудь воображаемый демон, если вы спрашиваете об этом. Здесь потрудился обычный человек. — Он не рискнул сказать больше. — А сейчас извините, мне нужно собираться.
— Да, сэр. Я сообщу мистеру Вогану.
Торопливо соскребая бритвой дневную щетину и умываясь, Мэтью настраивал себя на застольное общение, хотя сейчас ему больше всего хотелось просто побыть в одиночестве. Он провел почти весь день рядом с мировым судьей и наблюдал за работой доктора Шилдса, включая мучительную процедуру промывания кишечника. Помимо того, доктор наложил на грудь Вудворда свежий скипидарный компресс и натер мазью область вокруг ноздрей. В свой первый визит этим утром он принес мутную желтую микстуру, которую судья с огромным трудом проглотил. Вторая порция была принята около четырех часов дня. Всякий раз, следя за руками доктора, Мэтью невольно представлял их за выполнением иной, чудовищной работы накануне ночью.
Если Мэтью и надеялся на быстрый результат, его ждало разочарование: большую часть дня Вудворд провел в беспамятстве, терзаемый лихорадкой. Но временами его сознание все-таки прояснялось — во всяком случае, один раз он спросил у Мэтью, как идут приготовления к казни миссис Ховарт.
Мэтью надел чистую рубашку, застегнув ее на все пуговицы, после чего покинул комнату и спустился на первый этаж. Там его поджидал тщедушный субъект в сером костюме, белых чулках и начищенных черных башмаках с квадратными носами. Коричневая треуголка на голове и двусвечный фонарь в руке дополняли этот образ. В первые же секунды Мэтью отметил заштопанные колени бриджей и великоватый на пару размеров сюртук, наверняка у кого-то позаимствованный или приобретенный путем обмена.
— А, мистер Корбетт! — Субъект приветствовал его весьма энергичной улыбкой, хотя глубоко запавшие голубые глаза на изможденном, костлявом лице намекали скорее на недостаток жизненной энергии. — Я Стюарт Воган, сэр. Счастлив с вами познакомиться.
Мэтью пожал его вялую, как тряпочка, руку.
— Добрый вечер, сэр. Благодарю вас за приглашение на ужин.
— Вы окажете нам честь своим визитом. Дамы ждут с нетерпением. Идем?
Мэтью последовал за мистером Воганом, который ко всему прочему был кривоног и шагал враскоряку. Небо над крышами Фаунт-Ройала багровело на западе и приобрело фиолетовый оттенок на востоке, а прямо над головами спутников было красновато-оранжевым, с проблесками первых звезд. Дул мягкий и теплый бриз; в траве у источника стрекотали цикады.
— Приятный вечер, не правда ли? — сказал Воган, когда они свернули с улицы Мира на улицу Гармонии. — А я уж боялся, что мы тут потонем, так и не увидев больше Божьего светила.
— Да, нелегко всем пришлось. Слава Богу, тучи ушли хотя бы на время.
— И еще слава Богу, что ведьма скоро сгинет! Она уж точно приложила руку к этому потопу, готов поклясться!
Мэтью лишь хмыкнул в ответ. Он уже понял, что вечер будет долгим и утомительным, но все же был несколько заинтригован словами Вогана: «Дамы  ждут с нетерпением».
Они миновали таверну Ван Ганди, которая — стараниями разгулявшейся публики и двух ретивых горе-музыкантов, задававших кошачий концерт на лютне и барабане, — производила впечатление весьма оживленного и духоподъемного места. От Мэтью не ускользнул жаждущий взгляд, искоса брошенный Воганом в сторону этого заведения. Далее они прошли мимо дома недавно почившего Николаса Пейна, и Мэтью обратил внимание на полоску света между запертыми ставнями. Он представил себе, как в эту самую минуту Бидвелл на четвереньках очищает пол от крови с помощью дегтярного мыла, золы и песка, проклиная злодейку-судьбу, а под лежаком покоится завернутое в саван тело Пейна, дожидаясь своего погребения. Он не сомневался, что Уинстон придумал для Бидвелла убедительное объяснение своего столь раннего визита в дом Пейна. Уж что-что, а морочить людям головы Уинстон был горазд.
— Вот и наш дом, — сообщил Воган, указывая на ярко освещенные окна по другую сторону улицы Гармонии, через два участка к северу от дома Пейна. Мэтью вспомнил, как Пейн признался в шашнях с Лукрецией Воган, и тотчас вообразил ее идущей к нему на свидание с корзинкой горячих пышек, а потом и ответный визит Пейна с пистолетом в кармане.
Над дверью Воганов он увидел небольшую вывеску, гласившую: «Свежая выпечка каждый день». Воган отворил дверь с громким объявлением: «Я привел нашего гостя!», и Мэтью перешагнул порог.
Внутри пахло просто восхитительно. Аромат хлеба или пирога, только что вынутого из печи, накладывался на аппетитные запахи ранее приготовленных блюд. С первого взгляда Мэтью убедился, что миссис Воган буквально помешана на чистоте и идеальном порядке: на полу ни единого пятнышка или соринки, на выбеленных стенах ни следа от каминной сажи и копоти, все деревянные поверхности мебели натерты до блеска. Большой каменный очаг обрамляли выстроенные по ранжиру кастрюли и сковородки, а в подвешенном над огнем котле томилось какое-то варево. Все кухонные принадлежности также были тщательно надраены и сверкали чистотой. Свой вклад в создание уютной и гостеприимной атмосферы вносили букеты полевых цветов в расставленных повсюду жестяных кувшинах и замечательно щедрая иллюминация: добрая дюжина свечей наполняла комнату мягким золотистым сиянием. Стол под белоснежной скатертью, накрытый для ужина на четыре персоны, стоял в углу гостиной напротив очага.
Хозяйка вышла им навстречу из соседнего помещения — по всей вероятности, спальни.
— Мистер Корбетт! — воскликнула она, сверкая полнозубой улыбкой, способной потягаться блеском с самим солнцем. — Как прекрасно видеть в нашем доме такого гостя!
— Благодарю вас. Я уже говорил вашему супругу, как я польщен этим приглашением.
— Напротив, это мы очень польщены вашим визитом, уверяю вас!
При таком праздничном освещении Лукреция Воган предстала и впрямь весьма привлекательной женщиной. Розовое платье с кружевной отделкой лифа подчеркивало ее стройную фигуру, а светло-каштановые волосы отливали медью и золотом. Неудивительно, что Пейн поддался ее чарам: взгляд этих пронзительных голубых глаз был воистину обжигающим. Мэтью и сам почувствовал, что начинает таять в присутствии этой светской львицы фронтира. Похоже, она это заметила и потому решила пустить в ход все свое обаяние. Она подступила ближе, глядя ему прямо в лицо. Мэтью уловил аромат ее духов с нотой персика.
— Я знаю, что у вас нет отбоя от приглашений, — сказала она. — В наших краях нечасто встретишь по-настоящему утонченного джентльмена… Нет, Стюарт, останься в сюртуке!.. Тем более приятно, что вы изволили почтить своим присутствием наш скромный ужин.
Ее вставная реплика в адрес мужа была подобна молниеносному взмаху бритвой; причем она даже не взглянула в его сторону. Мэтью скосил глаза влево, на Стюарта, который стал вновь натягивать уже почти снятый сюртук.
— А вот шляпу сними! — скомандовала Лукреция.
Рука мужа тотчас повиновалась, обнажив его жиденькую блондинистую шевелюру.
— Утонченность — вот чего нам недостает в этой сельской глуши. — С этими словами женщина, как показалось Мэтью, придвинулась к нему еще ближе, хотя вроде и не делала шага вперед. — Я вижу, вы застегнули верхнюю пуговицу рубашки. Сейчас такая мода в Чарльз-Тауне?
— Э… нет, просто так получилось.
— А! — Миссис Воган вновь улыбнулась. — Но я уверена, что вскоре это войдет в моду. — Она повернула голову к задней двери гостиной. — Шериз, дорогая! Наш гость желает с тобой поздороваться!
Ответа не последовало. Улыбка Лукреции поугасла, а ее голос поднялся до более высоких и резких нот.
— Шериз, тебя ждут!
— Вероятно, — сделал робкое предположение Стюарт, — она еще не готова.
Жена не удостоила мужа даже мимолетным взглядом.
— Я помогу ей приготовиться. Вы позволите мне ненадолго отлучиться, мистер Корбетт? Стюарт, предложи нашему гостю вина.
Последнее указание она дала, уже исчезая за дверью.
— Вино, — оживился Стюарт. — Да, вино! Вы не прочь отведать вина, мистер Корбетт?
Он подошел к круглому столику, на котором красовался графин зеленого стекла в окружении трех бокалов того же почти изумрудного цвета. Мэтью не успел сказать «да», как графин был откупорен и вино полилось в бокалы. Один из них Стюарт вручил Мэтью, а к другому припал сам с торопливостью насквозь просоленного моряка, которому не терпится утолить жажду.
Мэтью едва успел пригубить вино — выдержанное, но заметно горчившее, — как из-за двери в глубине комнаты донеслись два женских голоса, которые в попытках перекричать друг друга сплелись подобно визгливым завываниям гарпий и потом разом смолкли, словно эти крылатые воплощения ужаса с налету разбились об острые скалы.
Стюарт прочистил горло.
— Лично меня никогда не били плетью, — сказал он. — Надо думать, приятного в этом мало?
— Приятного мало, — согласился Мэтью, поглядывая на дверь, за которой продолжили бушевать адские страсти. — Зато много поучительного.
— О да! Вот это верно! Вы ведь серьезно ранили кузнеца, да? Но у вас наверняка были на то веские причины. Быть может, он при вас жестоко обращался с лошадьми?
— Э-э… — Мэтью сделал глоток побольше. — Нет, насколько могу судить, мистер Хэзелтон питает к лошадям самые нежные чувства. Но эту тему… скажем так… лучше оставить в стойле.
— Да, разумеется! Я не хочу лезть в чужие дела! — Стюарт вновь глотнул из бокала и спустя три-четыре долгие секунды вдруг рассмеялся. — А! В стойле! Я понял вашу шутку!
Вновь появилась Лукреция, чья лучезарность нисколько не убавилась после бурной сцены, разыгравшейся за дверью.
— Мои извинения, — с улыбкой сказала она. — У Шериз… возникли затруднения с прической. Она, видите ли, хочет произвести приятное впечатление. А поскольку она стремится все доводить до совершенства, ее расстраивают любые, даже мельчайшие огрехи.
— Вся в свою мать, — пробормотал Стюарт, прежде чем смочить губы в бокале.
— Но каким был бы наш мир без стремления к совершенству? — обратилась Лукреция к Мэтью, не снизойдя до реакции на замечание мужа. — Я скажу вам: он был бы полон грязи, пыли и полной неразберихи. Разе я не права, мистер Корбетт?
— Уверен, это стало бы настоящей катастрофой, — ответил Мэтью, и этого оказалось достаточно, чтобы в глазах женщины сверкнули огоньки благоговейной радости.
Она сделала широкий жест в направлении стола.
— Шериз появится с минуты на минуту, а мы тем временем приступим к ужину, — объявила она. — Мистер Корбетт, вот ваше место, где оловянная тарелка.
Среди посуды на столе действительно выделялась оловянная тарелка — одна из немногих доселе виденных Мэтью. Остальные тарелки были самыми обычными, вырезанными из дерева, и это указывало на особую важность, которую Воганы придают его визиту. Впору было ощутить себя царственной особой. Мэтью сел на указанный стул, а Стюарт разместился слева от него. Лукреция мигом надела фартук и стала наполнять едой белые глиняные миски, расставляя их на столе: зеленая стручковая фасоль с нутряным салом, рагу из курицы с картофелем и беконом, тонкие кукурузные лепешки со взбитыми сливками, тушеные томаты. Довершал это воистину царское угощение свежеиспеченный золотистый каравай, посыпанный семенами укропа. Бокал Мэтью был наполнен вином, после чего Лукреция сняла фартук и уселась лицом к гостю, во главе стола — на месте, которое по всем правилам домашнего и семейного этикета принадлежало ее супругу.
— Я прочту молитву, — сказала Лукреция, вновь узурпируя права своего мужа.
Мэтью закрыл глаза и склонил голову. Женщина произнесла благодарственную молитву, упомянув в ней имя Мэтью, а заодно выразив надежду, что исполненный гнева Господь уже поджидает многогрешную душу Рейчел Ховарт, дабы снести с плеч долой ее призрачную голову сразу после сожжения ее бренного тела. Когда наконец прозвучало истовое «Аминь!», Мэтью открыл глаза и увидел стоящую рядом с ним Шериз Воган.
— А вот и наша прелестная дочурка! — воскликнула Лукреция. — Шериз, займи свое место.
Но девушка — в белом льняном платье с кружевной отделкой на рукавах и лифе — продолжала стоять, глядя сверху вниз на Мэтью. Она и вправду была хороша собой: лет шестнадцати или семнадцати, с волнами белокурых волос, закрепленных маленькими деревянными гребнями. Мэтью подумал, что она, вероятно, очень похожа на свою мать в том же возрасте — разве что подбородок менее округлый и более вытянутый, — а вот глаза почти такие же голубые, как у отца. Правда, недостатка жизненной энергии в этих глазах не наблюдалось; зато в них было столько холодного высокомерия, что Мэтью поспешил опустить взгляд и едва сдержал зябкую дрожь, как при внезапном дуновении декабрьского ветра этим теплым майским вечером.
— Шериз, — повторила Лукреция ласково, но с нажимом. — Займи. Свое. Место. Пожалуйста.
Девушка нарочито медленно — как бы не по приказу, а по своей воле — опустилась на стул справа от Мэтью и, не теряя времени, стала наполнять свою тарелку куриным рагу.
— Ты даже не поздороваешься с мистером Корбеттом?
— Привет, — буркнула она, поднося первую ложку к изящно очерченным губам.
— Шериз помогала мне готовить рагу, — сообщила Лукреция. — Она хотела лично позаботиться о том, чтобы угощение пришлось вам по вкусу.
— Я уверен, оно превосходно, — ответил Мэтью.
Он положил несколько ложек рагу на тарелку, попробовал и нашел его столь же хорошим на вкус, как и на вид, а затем отломил кусок хлеба и макнул его в густой, аппетитный соус.
— Мистер Корбетт — молодой человек незаурядных достоинств, — сказала Лукреция, обращаясь к Шериз, но притом не отрывая взгляда от Мэтью. — Мало того, что он утонченный джентльмен, делающий карьеру юриста в Чарльз-Тауне, он еще и сумел дать отпор целой ораве убийц и грабителей, когда те напали на судью. Вооруженный одной лишь рапирой, не так ли?
Накладывая в тарелку тушеные томаты, Мэтью ощутил на себе взгляды трех пар глаз. Самое время было пояснить, что «орава» состояла из одного отпетого мерзавца, дряхлой карги и немощного старикашки… но вместо этого, открыв рот, он произнес нечто другое:
— Нет… я… у меня не было даже рапиры. Вы не могли бы передать мне лепешки?
— Боже мой, страшно представить, какую ночку вам пришлось пережить! — Стюарт был заметно впечатлен. — У вас вообще было хоть какое-нибудь оружие?
— Я… э-э… использовал в этом качестве сапог… Ваше рагу — это настоящее чудо! Кухарка мистера Бидвелла должна позаимствовать у вас рецепт.
— Наша Шериз тоже отлично готовит, — заверила его Лукреция. — В настоящее время я учу ее печь пироги. Смею заметить, это не такое уж простое дело, там есть свои секреты.
— Я в этом не сомневаюсь. — Мэтью улыбнулся девушке, но та никак не среагировала. Она продолжала есть, глядя прямо перед собой без всякого выражения — кроме разве что скуки и безразличия.
— И еще… насчет найденного вами сундука, полного золотых монет. — Лукреция плавным движением опустила на тарелку нож и ложку. — Насколько понимаю, вы уже переправили его в Чарльз-Таун?
Здесь Мэтью был вынужден подвести черту.
— К сожалению, никакого сундука с сокровищами не было. Только одна золотая монета.
— Да-да… конечно. Только одна монета. Что ж, хорошо. Я вижу, вы умеете хранить секреты. Ну а что вы нам скажете о ведьме? Небось, плачет и завывает в ожидании казни?
Кусок рагу, который он уже готов был проглотить, вдруг как будто оброс острыми шипами и застрял в горле.
— Миссис Воган, — произнес он как можно вежливее, — если вы не против, я предпочел бы не говорить о Рейчел Ховарт.
Неожиданно Шериз посмотрела на него и ухмыльнулась, а ее голубые глаза заблестели.
— А мне как раз интересна эта тема! — Ее голос был приятен и мелодичен, хотя в нем можно было расслышать и резкие, злые нотки. — Расскажите нам о ведьме, сэр! Правда ли, что вместо какашек из нее лезут живые жабы?
— Шериз! — прошипела Лукреция, скрипнув зубами и тревожно расширив глаза. Но уже через миг она изменилась с быстротой меняющего цвет хамелеона: на лице вновь появилась улыбка — правда, слегка перекошенная, — и она через стол посмотрела на Мэтью. — У нашей дочери… несколько грубоватое чувство юмора, мистер Корбетт. Говорят, подобное чувство юмора встречается даже у самых изысканных и благородных дам. В эти странные времена излишняя чопорность и строгость не всегда уместны, не так ли?
— Чопорность и строгость, — повторила девица и запихнула в рот помидор, сопроводив это действие клокочущим смешком.
Лукреция предпочла сосредоточиться на еде, но Мэтью заметил, как ее щеки покрываются красными пятнами. Стюарт допил свой бокал и потянулся за графином.
Некоторое время все молчали. В эту минуту Мэтью впервые расслышал слабый жужжащий звук, но не смог выявить его источник.
— Должен сообщить, просто к вашему сведению, — произнес он, дабы нарушить это неловкое молчание, — что я еще не делаю карьеру юриста. Я секретарь мирового судьи, только и всего.
— Но вы уже скоро получите статус помощника, не правда ли? — спросила Лукреция, вновь улыбаясь во весь рот. — Вы молоды, очень умны, имеете склонность к юридической службе. Почему бы вам не пойти дальше по этой стезе?
— Ну… возможно, я так и сделаю… в свое время. Но до того мне еще нужно поднабраться знаний и опыта.
— Ах, до чего скромен! — восхитилась миссис Воган так, словно сей момент обрела святой Грааль. — Ты слышала, Шериз? Этот молодой человек восходит на крутую вершину, к политической власти и богатству, и при этом остается таким скромным!
— На крутой вершине трудно удержаться, — заметил он. — И с нее, если что, будет больно падать.
— Он еще и остроумен! — Лукреция, казалось, вот-вот растает от восторга. — Тебя всегда очаровывало остроумие, Шериз!
Девица посмотрела в глаза Мэтью.
— Я хочу больше узнать о ведьме. Я слыхала, что она брала в рот и сосала хер черного козла.
— Кхе! — Струйка вина сбежала по подбородку Стюарта и обагрила его серый сюртук. Бедняга тотчас побледнел в такой же степени, в какой покраснела его жена.
Лукреция уже была готова издать шипение либо визг, но ее опередил Мэтью. Он ответил девушке столь же прямым взглядом и спокойно сказал:
— Вас ввели в заблуждение, и тот, кто рассказал вам это, не только лжец, но и сквернослов, которому надо бы вымыть рот мылом.
— Это мне рассказал Билли Рид. Мне найти его завтра и передать, что вы хотите намылить ему рот?
— Имя этого поганца не должно звучать в нашем доме! — На шее Лукреции вздулись вены. — Я это запрещаю!
— Завтра же найду Билли Рида, — с вызовом продолжила Шериз. — Так что ему сказать? Где вы будете его ждать с вашим мылом?
— Прошу прощения, мистер Корбетт! Тысяча извинений! — Разволновавшись, миссис Воган уронила на платье кусок лепешки со сливками и принялась вытирать пятно краем скатерти. — Этот поганец — беспутный сын Джеймса Рида! Он почти идиот, неумеха и лодырь… и притом норовит совратить мою дочь!
Шериз ухмыльнулась — или, скорее, оскалилась — в лицо Мэтью.
— Билли учит меня дойке. По вечерам в их сарае он показывает мне, как держать член, как скользить рукой вверх и вниз… вверх и вниз… вверх и вниз… — Она наглядно продемонстрировала это движение, чем изрядно смутила Мэтью и вызвала сдавленный негодующий возглас у своей матери. — И так пока из него не брызнут сливки. Славные такие, горячие сливки.
Мэтью ничего на это не ответил. Однако не смог удержаться от мысли, что на днях он прогадал — очень сильно и досадно прогадал — с выбором сарая, где следовало прятаться.
— Я думаю, — сказал Стюарт, нетвердо поднимаясь на ноги, — что пришло время откупорить бутылку рома.
— Ради Бога, держись подальше от этого рома! — возопила Лукреция, уже и думать забывшая о почетном госте. — В этом причина всех наших бед! В этом и в твоем жалком подобии столярки!
При взгляде на Шериз Мэтью обнаружил, что та уплетает ужин с довольной улыбочкой на лице, сейчас уже далеко не таком привлекательном. Он положил нож и ложку — аппетит пропал совершенно. Стюарт копался в буфете, а Лукреция накинулась на еду, словно вымещая на ней злость; при этом ее лицо сделалось красным, как тушеный помидор. В наступившей тишине Мэтью снова услышал странное жужжание. Он посмотрел вверх.
И чуть не упал со стула.
На потолке, прямо над столом, висело осиное гнездо размером с кулак мистера Грина. Оно было сплошь облеплено осами, которые слабо копошились, сложив крылышки вдоль жал. Пока он, не веря своим глазам, созерцал это явление, по осиному скопищу пробежала легкая рябь, и некоторые из них сердито зажужжали.
— Э-э… миссис Воган, — с трудом вымолвил Мэтью. — У вас там…
И он указал вверх.
— Да, осы. И что с того?
Ее манеры — вместе с ее внешностью, всем их семейством и этим вечером в целом — претерпели существенные изменения к худшему.
Только теперь Мэтью догадался, как и почему здесь очутилось это гнездо. Он слышал о подобном, хотя никогда не видел своими глазами. Поговаривали об особом средстве, которое можно было купить или приготовить самостоятельно. Будучи нанесено на потолок в жилом помещении, это средство побуждало ос построить гнездо на этом месте.
— Они отпугивают прочих насекомых, да? — спросил он.
— Само собой, — произнесла Лукреция таким тоном, словно это знает каждый дурак. — Осы очень ревнивые твари. Благодаря им в этом доме нет москитов.
— По крайней мере, нет таких, которые кусали бы ее , — добавил Стюарт и присосался к горлышку бутылки.
Мэтью подумал, что этот званый ужин можно было бы назвать фарсом, если бы страдания всех его участников не были столь очевидными. Мать поглощала пищу, как в сомнамбулическом трансе, а дочь уже отказалась от столовых приборов, предпочитая есть руками; ее губы и подбородок блестели от свиного жира. Мэтью допил свое вино, доел последний кусочек превосходного рагу и начал подумывать об уходе, пока этой девице не вздумалось проверить, как он будет смотреться с нахлобученной на голову миской.
— Я… мне… пожалуй, пора, — сказал он.
Лукреция не произнесла ни слова, как будто ее внутренний огонь зачах, подавленный скандальным поведением дочери. Мэтью отодвинул стул и поднялся.
— Хочу поблагодарить вас за ужин и вино. И… нет нужды провожать меня до особняка, мистер Воган.
— А я и не собирался, — молвил тот, прижимая к груди бутылку рома.
— Миссис Воган, вы позволите мне… э-э… взять с собой немного этого вкуснейшего хлеба?
— Как хотите, — пробормотала она, глядя в пространство. — Забирайте хоть весь.
Мэтью так и сделал, взяв оставшуюся половину каравая.
Лукреция посмотрела на него снизу вверх. Ее взор прояснился, словно она только сейчас поняла, что гость уходит. На губах промелькнула слабая улыбка.
— Ох… мистер Корбетт… как же так? Я думала… надеялась… что после ужина… мы сыграем партию в «мушку».
— Боюсь, из меня никудышный игрок в карты.
— Но… я еще о многом хотела с вами побеседовать. В том числе о здоровье судьи. Также о положении дел в Чарльз-Тауне. О тамошних развлечениях… о балах.
— К сожалению, — сказал Мэтью, — я мало что могу вам сообщить по части развлечений и балов. Что касается положения дел в Чарльз-Тауне, то я бы назвал его… несколько менее занимательным, чем в Фаунт-Ройале. Судья по-прежнему очень болен, но доктор Шилдс применяет новое снадобье собственного изготовления.
— Вам, конечно, известно, — желчно сказала она, — что ведьма навела порчу на вашего судью. За приговор, который он вынес. Сомневаюсь, что он выживет после ведьмовского проклятья.
Мэтью почувствовал, как напряглись его лицевые мышцы.
— Я считаю иначе, мадам.
— О… я… проявила бестактность. Но я лишь повторяю то, что сегодня слышала от пастыря Иерусалима. Простите меня, это просто…
— Просто у нее язык острее ножа, — вмешалась Шериз, продолжая неопрятно есть руками. — А извиняется она, только когда сама обрежется.
Лукреция качнула головой в сторону своей дочери, этим движением напомнив Мэтью готовую к броску змею.
— Выйди-ка из-за стола и освободи нас от своего присутствия, — сказала она ледяным тоном. — Поскольку ты уже достаточно осрамила себя и всех нас, надеюсь, ты счастлива.
— Да, я счастлива. Но я еще не наелась, — заявила дочь, не трогаясь с места. — Вы знаете, что вас сюда завлекли, чтобы спасать меня?
Она бросила взгляд на Мэтью, облизывая жирные пальцы.
— Спасать от Фаунт-Ройала и здешних безмозглых селян, которых моя мать презирает. Если вы и впрямь такой умный, то уже должны были сообразить.
— Останови ее, Стюарт! — приказала Лукреция, переходя на визг. — Заткни ей рот!
Однако супруг вновь приложился к бутылке, а затем начал снимать сюртук.
— Да, это так, — сказала Шериз. — Моя мать продает им караваи и пироги, а сама желает им всем подавиться хлебными крошками. Слышали бы вы, что она говорит о них за глаза!
Мэтью всмотрелся в лицо девушки. «Вся в свою мать», — сказал о ней Стюарт. Мэтью мог бы и сам, без этой подсказки, разглядеть в ней ту же злобу и желчность. Беда еще и в том, подумал он, что Шериз Воган, судя по всему, очень умна. Например, она сразу же догадалась, что ему крайне неприятны подобные разговоры о Рейчел Ховарт.
— Я помню, где у вас выход, — сказал он миссис Воган. — Еще раз спасибо за ужин.
Он направился к двери, прихватив половину укропного каравая.
— Мистер Корбетт, подождите, пожалуйста!
Лукреция встала, продемонстрировав большое пятно от сливок на своем платье. Она все еще казалась опустошенной, словно перепалки с дочерью высасывали из нее жизненные силы.
— Пожалуйста… у меня к вам один вопрос.
— Слушаю.
— Я о волосах ведьмы. Что с ними будет?
— Ее… волосы? Простите, я вас не понимаю.
— У ведьмы… скажем так… весьма примечательные волосы. Их даже можно назвать красивыми. Будет жаль, если такие пышные и густые волосы просто сгорят на костре.
Мэтью не смог бы ответить даже при желании — настолько его поразил такой ход рассуждений.
Тем временем женщина продолжила:
— Если волосы ведьмы как следует помыть, а потом отрезать в утро перед казнью… думаю, найдется много желающих приобрести хоть небольшую прядь. Только представьте: ведьмины волосы как талисман, приносящий удачу.
При этой мысли она, похоже, воспрянула духом.
— Можно будет объявить их надежнейшим свидетельством Божьей кары, уничтожившей Зло. Теперь вы понимаете?
Язык Мэтью оставался примерзшим к гортани.
— Да, и вы получите свою долю с продаж, конечно же, — добавила она, ошибочно истолковав его онемение как согласие. — Но я думаю, будет лучше всего, если вы лично займетесь мытьем и обрезанием ее волос, под тем или иным предлогом, чтобы не пришлось брать в долю еще кого-нибудь.
Мэтью стоял неподвижно, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
— Ну так что? — спросила она. — Заключим сделку?
Кое-как он развернулся, дошел до двери и покинул этот дом. Удаляясь по улице Гармонии, с влажным от испарины лицом, он услышал женский голос, зовущий его с порога:
— Мистер Корбетт? Мистер Корбетт?
А потом еще громче и пронзительнее:
— Мистер Корбетт?!

Глава тридцать первая

Он проследовал мимо дома покойного Николаса Пейна, мимо таверны Ван Ганди, где веселье было в самом разгаре, мимо лечебницы доктора Шилдса и мусорной клоаки Эдварда Уинстона. Мэтью шел, опустив голову, с половинкой каравая в руке; ночное небо над ним сияло россыпью звезд, но его душа была окутана тяжелой, непроглядной тьмой.
Он свернул налево, на улицу Правды. Замедлил шаг перед обугленными останками школы Джонстона, напоминавшими о неукротимом адском огне и чьих-то воистину адских кознях. Он вспомнил бессильную ярость Джонстона в ту ночь, когда стало понятно, что потушить пожар не удастся. При всех его странностях (включая напудренное лицо и деформированное колено), этот человек определенно видел в учительстве свое жизненное призвание, а потерю школы воспринимал как ужасную трагедию. Пусть у Мэтью и были кое-какие подозрения насчет Джонстона, но то, что учитель не видел в Рейчел колдунью — да и в целом считал ведьмовские процессы основанными на очень зыбкой почве, — позволяло верить в светлое будущее местного просвещения.
Мэтью двинулся дальше, теперь уже точно зная, куда направляется. Вот и здание тюрьмы. Он без колебаний вошел внутрь.
Хотя он старался двигаться бесшумно, звук открываемой двери встревожил Рейчел. Мэтью услышал шорох соломы, как будто она подобралась, принимая защитную позу. Ведь, если подумать, до сих пор не запертая дверь позволяла кому угодно войти сюда, чтобы посмеяться или подразнить ведьму. Правда, на такое мог решиться мало кто из жителей городка. А вот пастырь Иерусалим был вполне на это способен — и не исключено, что сей лукавый змий уже пару раз наведывался сюда потолковать без свидетелей.
— Рейчел, это я, — произнес Мэтью и поспешно добавил, пока она не начала протестовать против его визита. — Да, я помню, что вы просили меня не приходить, и я уважаю ваше желание… но я лишь хотел сообщить, что продолжаю заниматься вашим… вашим делом. Пока не могу раскрывать подробности, но некоторые успехи уже есть. — Он сделал несколько шагов вперед и снова остановился. — Не скажу, что уже нашел какое-то решение или конкретное доказательство, но знайте, что я все время об этом думаю и не собираюсь сдаваться. И еще… я принес вам очень вкусный укропный хлеб.
Мэтью приблизился к решетке и просунул каравай между прутьями. В темноте он смог разглядеть лишь смутные контуры шагнувшей навстречу фигуры, как это бывает при попытке вспомнить ускользающий сон.
Рейчел молча взяла хлеб. Затем другой рукой схватила руку Мэтью и крепко прижала ее к своей щеке. Он ощутил теплую влагу слез. Послышался сдавленный звук, как будто она изо всех сил сдерживала рыдания.
Он не знал, что сказать. У него самого при столь неожиданном проявлении чувств сердце облилось кровью, а глаза наполнились слезами.
— Я… буду работать над этим, — пообещал Мэтью севшим голосом. — День и ночь. Если решение вообще может быть найдено… я его найду, клянусь.
Вместо ответа она коснулась губами тыльной стороны его ладони, а потом снова прижала ее к своей мокрой щеке. Какое-то время они стояли неподвижно. Рейчел цеплялась за него так, словно в эти минуты ей уже не нужно было ничего на свете, кроме теплоты — и заботы — другого человеческого существа. Он хотел свободной рукой дотронуться до ее лица, но вместо этого обвил пальцами один из железных прутьев между ними.
— Спасибо, — прошептала она и затем, видимо усилием воли поборов минутную слабость, отпустила его руку и вернулась на соломенную подстилку, взяв с собой хлеб.
Задержавшись здесь дольше, он только причинил бы боль ей и себе, сделав расставание еще более тягостным. Изначально Мэтью собирался лишь напомнить Рейчел, что она не забыта, и теперь это было сделано. Посему он вышел наружу и зашагал на запад по улице Правды, глядя в землю и задумчиво хмуря лоб.
Любовь.
Она не обрушилась на него, как удар грома, а подкралась незаметно, легкой тенью.
Любовь. Что же это такое? Желание обладать или стремление освободить?
Мэтью не мог сказать, что бывал влюблен прежде. Точнее, он знал наверняка, что этого с ним не случалось. Посему, не имея такого опыта, он сейчас не мог толком разобраться в своих чувствах. Возможно, это вообще не могло быть проанализировано и втиснуто в жесткие рамки здравого смысла. Оттого во всем этом было нечто пугающее… нечто дикое и неуправляемое, нечто не поддающееся логическому осмыслению.
Однако он чувствовал, что, если бы любовь сводилась только к желанию обладать кем-то, в действительности это было бы лишь слабым подобием самовлюбленности. Ему казалось, что большая, истинная любовь предполагает стремление открыть клетку — будь то железные прутья или незримые тиски жестокой несправедливости — и выпустить ночную птицу на волю.
Он уже не мог уследить за ходом собственных мыслей. Когда дело касалось латыни, французского языка, английской истории или судебных прецедентов, он чувствовал себя уверенно благодаря накопленным знаниям, но в доселе неведомой ему сфере любви он был полным профаном. А также — как сказал бы судья — заблудшим юнцом, рискующим навлечь на себя гнев Господень.
Есть он, Мэтью. И есть Рейчел. А с недавних пор здесь объявился и призрачный Сатана, воплощениями которого были похоть Исхода Иерусалима и растленная душа неведомого кукловода, дергавшего марионеток за ниточки.
Но где же среди всего этого был Бог?
Если Бог намеревался проявить свой гнев, то прежде того, по разумению Мэтью, Ему следовало хотя бы отчасти взять на Себя ответственность за происходящее.
Мэтью подозревал, что такие мысли могут навлечь на его голову молнию с небес даже тихой безоблачной ночью, но парадокс заключался в том, что хотя человек и был сотворен по образу и подобию Бога, людские деяния и замыслы нередко основывались на самых что ни на есть дьявольских идеях.

В особняке Бидвелла он узнал от миссис Неттлз, что хозяин еще не вернулся, занятый своими срочными делами, а доктор Шилдс только что отбыл после того, как дал Вудворду третью дозу своего снадобья и судья погрузился в сон. Мэтью выбрал в библиотеке книгу — сборник английских пьес, дабы лучше ознакомиться с ремеслом лицедеев, — и поднялся на второй этаж. Заглянув к Вудворду и убедившись, что тот действительно спит и достаточно ровно дышит, Мэтью ушел в свою комнату, намереваясь скоротать время за чтением и размышлениями.
Хотя день выдался очень насыщенным, а зрелище истерзанного трупа Пейна было еще очень свежо в памяти, Мэтью удалось немного подремать. Где-то после полуночи он зажег свечную лампу — которую погасил перед тем, как лечь, — взял ее и вышел в коридор.
Несмотря на поздний час, в доме не спали. Из кабинета приглушенно доносился сердитый голос Бидвелла. Мэтью задержался перед закрытой дверью, чтобы понять, с кем он беседует, и вскоре уловил негромкий ответ Уинстона. Прозвучало имя Пейна. Мэтью не захотел приобщаться — даже сквозь дверную толщу — к их похоронным планам, проследовал дальше по коридору и тихо спустился по лестнице.
Каминные часы показывали тридцать восемь минут первого. Он прошел в библиотеку и предусмотрительно открыл шпингалеты ставней — теперь, если входную дверь запрут, он сможет проникнуть в особняк, не будя звонком миссис Неттлз. После этого он направился к источнику, светя себе под ноги низко опущенным фонарем.
На восточном берегу озерца Мэтью поставил лампу на землю под большим дубом, снял башмаки, чулки и рубашку. Ночь была теплой, но когда его нога соскользнула в воду, та оказалась намного холоднее, чем он мог ожидать. Требовалось огромное усилие над собой, чтобы просто зайти в такой студеный водоем, не говоря уже о плавании и нырянии.
Но раз уж он пришел сюда именно за этим, так тому и быть. Если найдется хоть малая толика из того, что было, по его предположениям, спрятано в источнике, он сильно продвинется в разрешении загадки приезжего землемера.
Мэтью побрел по мелководью, и у него сразу же перехватило дыхание от холода. Когда вода достигла паха, его бубенчики вмиг окаменели. На глубине по пояс он помедлил, увязая ногами в мягком иле и настраиваясь на продолжение. Понемногу он начал привыкать к холоду и наконец рассудил, что если черепахи и лягушки это выносят, то как-нибудь вынесет и он. Нужно было двигаться дальше, что он и сделал со стиснутыми зубами.
Шаг за шагом он удалялся от берега. Уклон дна стал более крутым. Еще три шага, и он оказался по шею в воде. Потом еще два… и он забарахтался, удерживаясь на плаву. Что ж, подумал он, пора.
Он набрал в легкие воздуха, задержал дыхание и нырнул.
В темноте он поплыл вдоль дна, трогая пальцами ил, слыша стук своего сердца и бульканье выходящих изо рта пузырьков. Дно уходило вниз под углом примерно в тридцать градусов. Под руки порой попадались выступающие из ила камни или мягкие, как мох, водоросли. Но воздух в легких почти закончился, и пришлось подниматься к поверхности.
Во второй раз он нырнул глубже, активно работая руками и ногами. Давление воды начало сжимать голову. Погружаясь, он ощутил глубинное течение, идущее с северо-западной стороны озерца. Он успел схватить со дна пригоршни ила и всплыл.
На поверхности воды он просеял собранный ил между пальцами, но не обнаружил в нем никаких предметов. Мэтью сделал глубокий вдох и нырнул в третий раз.
Погрузившись футов на двадцать, он снова отчетливо почувствовал стабильное течение, которое набирало силу с увеличением глубины. Потянувшись к склону, чтобы набрать ила, он нащупал большой плоский камень, который внезапно ожил и ускользнул из-под его пальцев. От неожиданности он выпустил изо рта воздух и был вынужден всплыть вслед за пузырями.
На поверхности ему пришлось сделать паузу, чтобы успокоить нервы перед следующей попыткой, хотя он вполне мог бы предвидеть, что потревожит водных черепах. При четвертом погружении он добыл еще две пригоршни ила, но и в них не оказалось золотых или серебряных монет.
Он решил в пятой попытке как можно дольше задержаться у дна и поворошить ил. Набрал полные легкие воздуха и нырнул, хотя его тело уже начало противиться таким физическим нагрузкам, а разум склонялся к отвержению всех этих темных тайн. И все же он сумел под водой захватить и просеять меж пальцами несколько пригоршней ила, но вновь без успеха.
После шестой попытки Мэтью пришел к выводу, что он лишь зря мутит воду. Его легкие уже горели, голова опасно кружилась. Если внизу и впрямь лежал клад золотых и серебряных монет, он наверняка был спрятан в самых заветных владениях черепах. Надо полагать, пираты ни за что не устроили бы тайную сокровищницу в таком месте, до которого сможет добраться всякий посредственный пловец вроде Мэтью. Посему он изначально не тешился надеждой — да, собственно, и не стремился — достичь самой глубокой точки озера (там было добрых сорок футов, по утверждению Бидвелла), однако надеялся найти какую-нибудь случайно оброненную монету. Он понимал, что для подъема клада нужно несколько опытных ныряльщиков из числа тех, кто в гавани очищает от наростов днища кораблей. Для этого дела также понадобятся крючья, цепи, прочная мелкоячеистая сеть и подъемное приспособление, соответствующее тяжести извлекаемых сокровищ.
В последний раз он вынырнул уже близ середины озерца, после чего поплыл обратно к берегу. Его заинтриговало течение, которое начинало ощущаться на пятнадцатифутовой глубине и усиливалось по мере дальнейшего погружения. Оставалось только гадать, насколько жестокими будут его объятия на глубине сорока футов. Одно было ясно: этот поток формировался каким-то необычным природным механизмом.
Коснувшись ногами дна, он побрел в сторону дерева на берегу, где остались его одежда и лампа.
И только теперь понял, что лампа исчезла.
Тотчас же в его голове зазвенел тревожный колокол. Стоя по грудь в воде, он осмотрел берег в поисках вероятного недруга.
И тут из-за дерева появился человек. В каждой руке у него было по лампе, но он держал их так низко, что Мэтью не мог разглядеть лица.
— Кто здесь? — спросил Мэтью, прилагая все силы к тому, чтобы его голосу не передалась дрожь от замерзающего тела.
— Вы не могли бы объяснить, чем вы тут занимаетесь? — прозвучало в ответ.
— Я плаваю, мистер Уинстон. — Мэтью продолжил движение к берегу. — Разве это не очевидно?
— Да, я это вижу. Однако мой вопрос остается в силе.
Имея всего несколько секунд на сочинение ответа, Мэтью постарался придать ему весомости за счет изрядной порции сарказма.
— Если бы вы имели какое-то представление об оздоровительных упражнениях — на что рассчитывать не приходится, судя по состоянию вашего жилища, — вы бы знали о пользе ночных купаний, укрепляющих сердечную мышцу.
— Ну да, конечно же! Прикажете подать воз и маленькую тележку для ваших нелепиц?
— Уверен, что доктор Шилдс охотно просветит вас по этой части.
Мэтью выбрался из воды и, обильно роняя капли, приблизился к Уинстону. Последний передал ему лампу.
— В Чарльз-Тауне я часто купался по ночам, — продолжил Мэтью, развивая тему.
— Так я и поверил.
— Однако это правда.
Мэтью нагнулся, чтобы поднять с травы рубашку и вытереть ею лицо. При этом он закрыл глаза. А когда открыл их, одного из башмаков не оказалось на месте, хотя он только что, наклоняясь, видел перед собой оба. Одновременно он заметил, что Уинстон сменил позицию и встал у него за спиной.
— Мистер Уинстон, — произнес Мэтью тихо, но вполне отчетливо, — я уверен, что вам совсем не хочется делать то, что задумали.
Уинстон не ответил ни словом, ни звуком.
Мэтью подозревал, что удар тяжелым деревянным каблуком будет нацелен ему в висок, как только он начнет поворачиваться.
— Не стоит усугублять предательство убийством. — Мэтью нарочито небрежными движениями смахивал капли с груди и плеч, но внутренне он был подобен натянутому луку со стрелой, выбирающей цель. — Допустим, меня сочтут случайно утонувшим, когда найдут в озере утром… но вы-то будете знать о своем преступлении. Я не верю, что вы на такое способны.
Мэтью сглотнул слюну и — с бешено колотящимся сердцем — решился повернуть голову. Удара не последовало.
— Причина ваших бед отнюдь не во мне, — сказал Мэтью. — Могу я получить назад свой башмак?
Уинстон с тяжелым вздохом, опустив голову, протянул ему обувь — каблуком вперед, как отметил Мэтью.
— Вы не убийца, сэр, — сказал он, принимая башмак. — Будь у вас намерение проломить мне голову, вы не стали бы раньше времени выдавать свое присутствие, забирая лампу из-под дерева. Можно узнать, как вы здесь очутились?
— Я… только что разговаривал с Бидвеллом. Он хочет, чтобы я нашел способ избавиться от тела Пейна.
— И вы подумали об озере. Это плохая идея. Да, можно привязать к телу груз потяжелее и спустить его на дно, но тогда вы заразите источник. Впрочем… быть может, к этому вы и стремитесь.
Мэтью надел рубашку и начал застегивать пуговицы.
— Нет, это не входит в мои планы, хотя я и рассматривал вариант с источником. Мне нужно, чтобы Фаунт-Ройал стал мертвым городом, но я не желаю смерти его жителям.
— Одна поправка, — сказал Мэтью. — Вы не хотите, чтобы в гибели Фаунт-Ройала обвинили вас. В то же время вы надеетесь улучшить свое финансовое и служебное положение при Бидвелле. Так?
— Да, вы правы.
— Значит, вы понимаете, что теперь Бидвелл крепко сидит у вас на крючке?
— Как это? — озадачился Уинстон.
— Вы оба владеете информацией, которую он хотел бы скрыть от остальных горожан. На вашем месте я бы извлек из этого максимальную пользу. Вы ведь набили руку в составлении договоров, не так ли?
— Это верно.
— Тогда вам стоит подготовить письменный договор между вами и мистером Бидвеллом. По этому договору вы возьмете на себя труд избавиться от мертвеца, а взамен должны будете получить то, что сами туда впишете. Конечно, вам вряд ли удастся выторговать у него все, чего вы, на ваш взгляд, заслуживаете. Однако смею предположить, что ваш образ жизни заметно изменится к лучшему. К тому же, располагая подписью Бидвелла на договоре столь… деликатного свойства, вы можете не опасаться потери своего места в компании. Напротив, это даст вам шанс подняться по служебной лестнице. Где сейчас этот труп? Все еще в доме?
— Да. Спрятан под лежанкой. Бидвелл так плакал и стенал, что мне… пришлось ему помочь, и мы вместе запихнули туда тело.
— Уже тогда вам представилась первая возможность обсудить условия договора. Надеюсь, вы не упустите следующую.
Мэтью уселся на траву, чтобы надеть чулки.
— Но Бидвелл никогда не подпишет документ, уличающий его в сокрытии убийства!
— По доброй воле — никогда. Но он подпишет, мистер Уинстон. Особенно когда уяснит, что вы — его ближайшее доверенное лицо — готовы решить эту проблему, не прибегая к помощи посторонних. Это тревожит его в первую очередь. Еще больше его убедит ваш намек — недвусмысленный, но достаточно тактичный, я надеюсь, — что выполнить эту работу не сможет никто, кроме вас. Можете сделать упор на том, что подписание договора — это просто формальность для обеспечения вашей правовой защиты.
— Да, это хороший довод. Но он будет знать, что я всегда смогу использовать этот документ для давления на него!
— Конечно, он этого не забудет. И потому, как я сказал, вы не останетесь без хорошей должности в компании Бидвелла. Он даже может отправить вас обратно в Англию на одном из своих кораблей, если вы того пожелаете.
Покончив с надеванием чулок и башмаков, Мэтью встал на ноги.
— А чего вы, собственно, хотите, мистер Уинстон?
— Больше денег, — сразу ответил Уинстон, после чего ненадолго задумался. — И справедливого отношения. Я должен быть вознагражден за все свои труды. Хочу, чтобы мой вклад в осуществление проектов, наполнивших карманы Бидвелла, был оценен по достоинству.
— Только и всего? — удивился. Мэтью. — Ни особняка, ни статуи?
— Я реалист, сэр, и понимаю, что большего мне из Бидвелла не вытянуть.
— Думаю, вам все же стоит хотя бы замахнуться на особняк. А сейчас, извините, я должен вас покинуть.
— Постойте! — окликнул Уинстон уже уходившего Мэтью. — Как вы посоветуете поступить с телом Пейна?
— Честно говоря, я об этом не задумывался, и мне нет дела до того, как вы с ним поступите, — ответил Мэтью. — Единственное, что приходит в голову… Грунт под полом в доме Пейна ничем не отличается от кладбищенской земли по соседству. Насколько знаю, Библия у вас найдется и вы считаете себя христианином.
— А что, хорошая мысль. Да, еще один момент… — поспешил добавить Уинстон, прежде чем Мэтью продолжил свой путь. — Как нам объяснить исчезновение Пейна? И как отыскать его убийцу?
— Объяснение придумайте сами. А насчет поисков убийцы… как я понимаю, Пейн путался с чужими женами. Так что во врагах у него недостатка не было. Однако я не мировой судья, сэр. Расследование вправе начать мистер Бидвелл, как мэр этого города. Если он того пожелает… — Мэтью пожал плечами. — Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — сказал Уинстон ему вслед. — И приятных купаний.
Мэтью прямиком направился к оставленному незапертым библиотечному окну в доме Бидвелла, распахнул ставни и поставил лампу на подоконник. Затем влез в окно — осторожно, чтобы не опрокинуть расположенный рядом столик с шахматами, — взял лампу и проследовал в свою комнату наверху. Он был расстроен тем, что не удалось найти никаких признаков пиратского клада, но возлагал надежды на завтрашний — точнее, уже сегодняшний — день, который мог указать верный путь в лабиринте головоломных вопросов.

Когда пятничным утром грянул петушиный хор, Мэтью пробудился и смог задержать в памяти лишь один отчетливый образ из уже тающего сновидения: разговор с Джоном Гудом о найденных монетах и его слова: «Мэй вбила себе в голову, что нам надо бежать во Флориду».
Он поднялся с постели и посмотрел в окно. Красное солнце вставало на восточном горизонте. Дождя не предвиделось, судя по светлым тонам немногочисленных облаков, которые, как галеоны на всех парусах, плыли в рассветном небе.
Флорида, подумал он. Испанские владения, откуда можно добраться до великих — пусть и ненавидимых англичанами — городов вроде Мадрида и Барселоны. А также до португальской родины Рейчел.
Он вспомнил слова Шоукомба: «Ты наверняка знаешь, что испанцы засели во Флориде, а это меньше семидесяти лиг отсюда. Они рассылают по всем нашим колониям своих шпионов, и те пускают слух, будто всякая черная ворона, улетев от хозяина во Флориду, станет там свободным человеком. Неужто никогда об этом не слыхал? То же самое испанцы обещают всем бандитам, убийцам и прочей мрази».
Семьдесят лиг, подумал Мэтью. Это примерно двести миль. И это не просто двухсотмильное путешествие. Как насчет диких зверей и столь же диких индейцев? С водой проблем не будет, но как насчет еды? Как насчет укрытия, если небесные хляби разверзнутся вновь? По сравнению с этим их недавнее бегство из трактира Шоукомба по раскисшей лесной дороге выглядело как идиллическая послеобеденная прогулка.
Но ведь некоторым удавалось живыми добраться до Флориды, преодолев при этом куда больше двухсот миль. Даже Мэй, в ее-то возрасте, без колебаний решилась на побег. С другой стороны, это была ее последняя надежда на свободу.
Ее последняя надежда.
Мэтью отвернулся от окна, подошел к тазику с водой на комоде и ополоснул лицо. Промелькнувшая в его голове — и даже не успевшая толком оформиться — мысль была самой нелепой и безумной из всех возможных. Он не имел никаких навыков охотника или следопыта и вдобавок гордился своим британским подданством. Нет-нет, надо сразу же подавить столь сумасбродные мысли и даже малейшие намеки на них.
Он побрился, оделся и через коридор прошел в комнату судьи. Очевидно, последнее снадобье доктора Шилдса оказалось действенным, поскольку Вудворд все еще пребывал в царстве сна. Потрогав его руку, Мэтью возрадовался: в течение ночи лихорадочный жар спал.
Завтракал Мэтью в одиночестве. Подкрепившись омлетом с ветчиной и чашкой чая, он вышел из дома. Предстояла еще одна непростая встреча: с крысоловом в его чисто прибранном гнездышке.
Утро выдалось теплым и солнечным, хотя порой и набегала тень от череды белых облаков. На улице Усердия он ускорил шаг, минуя лагерь Исхода Иерусалима, но ни пастыря, ни его родственничков нигде не было видно. Вскоре он достиг участка близ дома Гамильтонов, где стала лагерем актерская труппа. Несколько лицедеев расположились вокруг костра, над которым были подвешены три котелка. Дородный мужчина фальстафовского типа курил длинную трубку и, выразительно жестикулируя, что-то рассказывал двум своим коллегам. Женщина такой же, если не еще более массивной комплекции орудовала иглой и нитью, чиня шляпу с красным пером, а другая, постройнее, занималась чисткой сапог. Мэтью имел слабое представление о ремесле актеров, однако знал, что все роли на сцене играют мужчины; так что эти две особы, скорее всего, были актерскими женами, сопровождающими труппу.
— Добрый день, молодой человек! — приветствовал его один из лицедеев и помахал рукой.
— И вам добрый день! — кивая, ответил Мэтью.
Еще через несколько минут он добрался до умирающих садов. По-своему символично, что именно здесь решили казнить Рейчел: в данном случае правосудие оказалось таким же кривым и уродливым, как эти деревца. Мэтью взглянул на голое бурое поле, посреди которого высился отесанный столб для казни. Вокруг его обложенного камнями основания громоздилась куча из сосновых поленьев и вязанок хвороста. Еще одна куча дров лежала ярдах в двадцати от столба. Этот пустырь был выбран с таким расчетом, чтобы легко вместить всех городских зевак и чтобы при этом ни одна случайная искра не смогла долететь до окрестных крыш.
В понедельник на рассвете Рейчел доставят сюда на повозке и привяжут к столбу. Далее под руководством Бидвелла пройдет фарсовая церемония, а когда страсти в толпе достаточно разгорятся, к дровам будут поднесены факелы. Чтобы пламя костра не ослабевало, в него будут подкидывать поленья из соседней кучи. Мэтью никогда не видел казни через сожжение, но полагал, что процесс должен быть долгим, жутким и очень мучительным. Одежда и волосы Рейчел сгорят быстро, а потом изжарится плоть, но если поддерживать огонь на умеренном уровне, полное сожжение займет несколько часов. Быть может, целый день, ибо Мэтью подозревал, что даже самое яростное пламя не способно в короткий срок полностью испепелить человеческое тело.
Нельзя предугадать, на каком этапе Рейчел потеряет сознание. Она надеялась умереть с достоинством и готовила себя к этому всеми возможными для нее способами, но может случиться так, что ее крики будут разноситься по всему Фаунт-Ройалу в пределах городской ограды. Также не исключено, что Рейчел умрет от удушья прежде, чем ее пожрет пламя, если ей хватит выдержки для того, чтобы ускорить свою смерть, активно вдыхая горячий дым. Да только кому под силу в минуты агонии сделать что-либо осознанное, а не просто вопить от боли и корчиться в страшных муках?
Мэтью предположил, что костер будет гореть всю ночь и многие горожане проведут здесь все это время, радостно наблюдая за тем, как ведьма превращается в слабую тень самой себя. Обгорит и столб, но его будут регулярно поливать водой, чтобы не рассыпался до срока. А утром во вторник, когда от тела останутся лишь пепел и обугленные кости, придет кто-нибудь — возможно Сет Хэзелтон, — чтобы молотом раздробить на мелкие части череп и скелет. Скорее всего, одновременно с ним сюда нагрянет и Лукреция Воган с целым набором корзинок, горшочков и прочих сосудов, спеша поживиться останками ведьмы для амулетов против злых чар. Учитывая ее алчность и предприимчивость, Мэтью вполне допускал, что эта женщина заключит позорную сделку с Бидвеллом и пастырем Иерусалимом: первый может оплатить начальные расходы, включая упаковку зловещего товара, а второй — заняться его распространением по городам и весям вдоль побережья колоний.
Но сейчас надо было избавиться от этих мыслей, ибо они подрывали его веру в то, что решение проблемы еще может быть найдено до наступления рокового понедельника.
Он двинулся дальше по улице Усердия. Наконец впереди показалась струйка белого дыма над трубой дома Линча. Повелитель крыс готовил себе завтрак.
Ставни были широко раскрыты. Линч явно не ожидал появления здесь посторонних. Дойдя до двери под висящими крысиными скелетами, Мэтью без промедления постучался.
Прошло несколько секунд. И вдруг ставни на ближайшем окне затворились — без шума или спешки, а скорее аккуратно и деловито. Мэтью постучал в дверь снова, на сей раз настойчивее.
— Кто там? — донесся изнутри настороженный голос Линча.
Мэтью слегка улыбнулся, понимая, что Линч вполне мог бы это узнать, просто выглянув из окна.
— Это Мэтью Корбетт. Мы можем поговорить?
— Я завтракаю. Нет охоты спозаранку точить лясы.
— Это займет всего минуту.
— У меня нет и минуты. Проваливай.
— Мистер Линч, — сказал Мэтью, — у меня к вам очень важный разговор. Если вы возражаете, я буду вынужден настаивать.
— Настаивай сколько влезет, мне от того ни холодно ни жарко.
Послышались звуки шагов, удаляющихся от двери. Закрылись ставни на втором окне, а потом и на третьем. Последнее окно захлопнулось резче, с презрительным стуком.
Мэтью знал один верный способ, как заставить Линча открыть дверь, хотя это было рискованно. Но он решил пойти на риск.
— Мистер Линч! — сказал он, подойдя к двери почти вплотную. — Что вас так заинтересовало в культуре Древнего Египта?
Внутри брякнул упавший на пол котелок.
Мэтью сделал несколько шагов назад и стал ждать, сцепив руки за спиной. Лязгнул открываемый с яростной силой внутренний засов. Но, вопреки ожиданиям Мэтью, дверь не распахнулась сей же миг, чуть не слетая с петель. Вместо этого возникла пауза.
Самоконтроль, подумал Мэтью. Самоконтроль — это религия Линча, и он сейчас обращается с молитвой к своему богу.
Дверь отворилась. Медленно. И только на щелочку.
— Культура Египта? Что за вздор ты несешь, парень?
— Вы знаете, о чем я говорю. О книге, что лежит у вас в столе.
И снова потянулась пауза. Но теперь в ней уже чувствовалась угроза.
— Оххх, так это ты залезал ко мне в дом и рылся в моих вещах?
Теперь дверь открылась шире, и в проеме возникла чисто вымытая, но небритая физиономия Линча. Его бледные, леденисто-голубые глаза нацелились на Мэтью, как двустволка; зубы насмешливо оскалились.
— Я увидел следы твоих грязных башмаков на полу. И ты неплотно закрыл мой сундук. Надо быть слепым, чтобы не заметить щель в четверть дюйма.
— Вы весьма наблюдательны. Этому способствует ловля крыс?
— Так и есть. Однако же я проглядел двуногого крысеныша, который добрался до моего сыра.
— А сыр у вас очень занимательного сорта, — сказал Мэтью, сохраняя дистанцию между собой и дверью. — Никак не ожидал найти внутри такой… скажем… образцовый порядок, учитывая внешний вид вашей лачуги. И никогда бы не подумал, что вы изучаете Древний Египет.
— Есть закон, — промолвил Линч, все так же ухмыляясь и не сводя глаз с Мэтью, — насчет незваного проникновения в чужой дом. В нашем городе, сколько помню, за это полагается десяток плетей. Сам сдашься Бидвеллу или мне на тебя донести?
— Десять плетей. — Мэтью нахмурился, качая головой. — Получить десять плетей мне бы очень не хотелось, мистер Линч.
— А то и пятнадцать, если я смогу доказать, что ты стянул у меня какую-нибудь вещь. И знаешь что? Я как раз недавно заметил пропажу…
— Сапфировой броши? — перебил его Мэтью. — Нет, она в ящике стола, куда я ее вернул.
И он в ответ улыбнулся Линчу.
Выражение лица крысолова не изменилось, разве что глаза прищурились чуть сильнее.
— А ты наглец еще тот! Но и ловкач, должен это признать. Так повторил мой узел на бечевке, что я обманулся… а меня обмануть мало кому удавалось.
— Я думаю, главный обманщик здесь вы, мистер Линч. К чему этот ваш маскарад?
— Маскарад? Ты говоришь загадками, парень.
— Вы только что употребили очень подходящее слово, мистер Линч. Вы сами являетесь загадкой, которую я намерен разгадать. Зачем вы перед горожанами выставляете себя… скажу без обиняков… грязным безграмотным отщепенцем, хотя на самом деле вы образованный человек, любящий чистоту и порядок? Идеальный порядок, я бы даже сказал. Может, к этому стоит добавить вопрос о вашем финансовом положении, если столь драгоценная брошь действительно принадлежит вам?
Ни слова, ни какой-либо иной реакции от Линча не последовало, но по блеску этих необычных глаз Мэтью понял, что мозг противника работает вовсю, перемалывая в тончайшую пыль все только что услышанное, чтобы затем это взвесить и оценить.
— Подозреваю, что и ваш припортовый лондонский акцент является подделкой, — продолжил Мэтью. — Я прав?
Линч коротко, негромко рассмеялся.
— Да у тебя сквозняк в черепушке, малец. На твоем месте я бы прочистил мозги, нажравшись в хлам или выпросив у здешнего лекаря целую чашку опия.
— Вы не тот, кем прикидываетесь, — сказал Мэтью, выдерживая его острый взгляд. — Тогда… кто вы такой?
Линч ненадолго задумался. Потом облизнул нижнюю губу и сказал:
— Зайди в дом, и там все обсудим.
— Нет, спасибо. Мне приятнее стоять на солнышке. Кстати… по дороге сюда я пообщался с одним из лицедеев. Если со мной… что-нибудь случится… он наверняка вспомнит, что я шел в этом направлении.
— Да что с тобой может случиться? Хватит нести чушь. Заходи, и я расскажу все, что ты хочешь узнать.
Линч поманил его согнутым пальцем.
— Вы можете все рассказать здесь точно так же, как внутри.
— Нет, здесь не получится. Кроме того, мой завтрак остывает. Слушай сюда: я открою нараспашку все ставни и дверь. Это тебя успокоит?
— Не особо. Все равно здесь на отшибе никого не дозовешься, если что.
— Короче, либо заходи, либо нет, а мне уже надоел этот пустой треп.
Он широко распахнул дверь и ушел вглубь дома. Вскоре открылись во всю ширь ставни на ближайшем окне. За ним открылось еще одно, а потом третье и четвертое.
Со своей позиции Мэтью видел, что Линч — в светло-коричневых бриджах и серой рубахе навыпуск — возится у очага. Внутри царила все та же, почти неестественная чистота, как и при его первом посещении этого дома. Мэтью понял, что между ним и крысоловом начался поединок нервов, и предложение войти в дом было вызовом в ответ на упомянутый им интерес Линча к египетской культуре.
Крысолов помешивал еду в сковороде, добавляя туда что-то из банки — видимо, специи. Затем, не глядя в сторону Мэтью, взял деревянную тарелку и наполнил ее едой.
Мэтью наблюдал за тем, как Линч уселся за стол, поставил перед собой тарелку и начал есть — неторопливо и аккуратно. Стало ясно, что стоянием снаружи Мэтью ничего не добьется, но он боялся заходить в дом крысолова даже при распахнутых окнах и двери. И все же… вызов был брошен, и его следовало принять.
Медленно и осторожно он подошел к дверному проему и задержался там, следя за реакцией Линча. Тот поглощал что-то похожее на рагу из яичницы-болтуньи, кусочков колбасы и картофеля. С еще большей осторожностью Мэтью перешагнул порог, но удалился от него не более чем на длину руки.
Линч продолжал есть, периодически вытирая губы коричневой салфеткой.
— У вас манеры воспитанного человека, — сказал Мэтью.
— Моя мама воспитала меня правильно, — прозвучало в ответ. — Я не из тех, кто шныряет по чужим домам и роется в чужих вещах.
— Полагаю, вы можете объяснить наличие среди ваших вещей этой книги? А также броши?
— Запросто. — Линч посмотрел в окно, перед которым стоял его стол. — Но с какой стати я должен что-то тебе объяснять? Это мое личное дело.
— Тут вы правы, но, с другой стороны, вы же понимаете, как… странно это выглядит?
— Странность — это одна из тех вещей, которые каждый понимает на свой лад, разве не так?
Он отложил нож и вилку и повернул кресло на несколько дюймов, так чтобы лучше видеть Мэтью. Это движение заставило Мэтью попятиться. Линч ухмыльнулся:
— Я тебя пугаю?
— Да, пугаете.
— А с чего тебе меня бояться? Что я тебе сделал, кроме того, что спас твою задницу, которую едва не обглодали тюремные крысы?
— Лично мне вы ничего плохого не сделали, — согласился Мэтью, готовясь к следующему выпаду. — Но я хочу понять, что вы сделали с Вайолет Адамс.
Надо отдать должное Линчу и его стальным нервам: он лишь слегка поморщился.
— Ты о ком?
— О Вайолет Адамс. Уверен, вы знаете эту девочку и ее семью.
— Ах да. Они живут на этой улице. Намедни почистил их дом от крыс. И что же я, по-твоему, сделал с этой пигалицей? Задрал ее платье и потыкался в дырочку?
— Нет, ничего столь грубого… и столь банального, — сказал Мэтью. — Но у меня есть основания считать, что вы могли…
Линч внезапно поднялся, и Мэтью вздрогнул, чуть не выскочив за порог.
— Гляди не обмочись, — сказал Линч, забирая со стола опустевшую тарелку. — Я за добавкой. Извини, что тебе не предлагаю.
Линч подошел к очагу, вновь наполнил тарелку и вернулся к столу. Садясь, он повернул кресло еще на несколько дюймов, и теперь они с Мэтью оказались почти лицом к лицу. На грудь Линча лег солнечный луч из окна.
— Давай загибай дальше, — сказал он и продолжил трапезу, держа тарелку на коленях. — На чем ты остановился?
— Э-э… я говорил… У меня есть основания считать, что вы надругались над Вайолет Адамс иным, не физическим способом.
— И что это за способ такой?
— Насилие над сознанием, — ответил Мэтью.
Линч перестал жевать. Но всего на несколько секунд. Затем он снова заработал челюстями, разглядывая солнечное пятно на полу между ними.
Мэтью приготовился к решающему удару — в самое сердце, дабы увидеть цвет крови противника.
— Я считаю, что вы внушили девочке, будто она встречалась с Сатаной в доме Гамильтонов. Я считаю, что вы также причастны к появлению подобных фантазий у многих местных жителей, включая Джеремию Бакнера и Элиаса Гаррика. И это вы спрятали кукол под полом Рейчел Ховарт, а потом наслали на Кару Грюнвальд фальшивое видение, благодаря которому эти куклы были обнаружены.
Линч продолжал неторопливо завтракать, как будто все эти обвинения не прозвучали вовсе. Но когда он заговорил, его голос… как-то изменился, хотя Мэтью не смог определить, как именно, разве что стал чуть ниже.
— И каким образом, по-твоему, я все это проделал?
— Не имею понятия, — сказал Мэтью. — Если только вы не колдун, обучавшийся темной магии у самого Дьявола.
Тут Линч от души рассмеялся и поставил тарелку на стол.
— Ну ты и выдал! Стало быть, я колдун? О да! Хочешь, в доказательство прямо сейчас загоню тебе в зад шаровую молнию?
— В этом нет необходимости. Но если вы хотите опровергнуть мою теорию, предлагаю начать с вашего маскарада.
Улыбка Линча погасла.
— А если я откажусь, ты спалишь меня на костре вместо твоей крали? Послушай моего совета: когда обратишься к доктору Шилдсу, проси у него сразу бочонок опия.
— Уверен, что мистер Бидвелл заинтересуется этим так же, как и я, — спокойно продолжил Мэтью. — Особенно после того, как я сообщу ему о книге и броши.
— То есть ты еще этого не сделал? — На губах Линча промелькнула зловещая улыбка.
— Пока нет. Но не забывайте, что лицедеи видели меня по дороге к вам.
— Лицедеи! — Линч вновь расхохотался. — Да у этих актеришек ума меньше, чем у крыс, малец! Они не замечают ничего вокруг и целыми днями пялятся на свои дурацкие рожи в зеркале!
Эти слова были произнесены с таким яростным презрением… что Мэтью внезапно понял.
— Вот оно что, — сказал он. — Ну конечно же! Вы профессиональный актер, не так ли?
— Я уже говорил тебе, что какое-то время работал в цирке, — быстро ответил Линч. — У меня был номер с обученными крысами. И с актерами случалось иметь дело, к моему сожалению. Я скажу так: в пекло все их лживое вороватое племя! А теперь взгляни-ка на это.
Открыв ящик стола, он извлек оттуда египетскую книгу и кошелек с сапфировой брошью. Выложил обе вещи на стол, а затем достал из кошелька коричневый сверток и начал ловко развязывать узел.
— Видимо, мне придется дать некоторые объяснения, раз уж на то пошло.
— Буду признателен, — сказал Мэтью, а про себя добавил: «И с большим интересом послушаю твое вранье».
— Правда в том… что с ученостью у меня дела обстоят лучше, чем я это показываю на людях. Но акцент у меня не поддельный. Я родился на берегу Темзы и, кстати, этим горжусь.
Линч развязал бечевку, раскрыл сверток и зажал сапфировую брошь между большим и указательным пальцами правой руки. Затем поднес драгоценность к солнечному свету и воззрился на нее своими бледными, пронзительными глазами.
— Эта вещица принадлежала моей матери, упокой Господь ее любящую душу. Да, за нее можно выручить кучу монет, но я никогда с ней не расстанусь. Никогда. Это единственное, что напоминает мне о маме.
Он чуть-чуть повернул брошь, и отраженный от золотой оправы солнечный луч упал на лицо Мэтью.
— Красотища, ты согласен? Очень красивая. Какой была и мама. Просто прелесть.
Он снова повернул брошь и попал золотым лучиком в глаза Мэтью. Голос Линча понизился до еле слышного шепота.
— Я ни за что с ней не расстанусь. Ни за какие деньги. Такая красивая. Очень, очень красивая.
Брошь повернулась… сверкнул отблеск…
— Никогда. Ни за какие деньги. Видишь, как она блестит? Такая красивая. Как и моя мама. Очень, очень красивая.
— Брошь… отблеск… брошь… отблеск…
Мэтью не отрывал глаз от золотистого сияния. Линч начал медленно вращать драгоценность в потоке солнца, его плавные движения завораживали.
— Да, — сказал Мэтью, — красивая.
Ему пришлось сделать над собой неожиданно большое усилие для того, чтобы отвести взгляд от броши.
— Я спрашивал насчет книги.
— А-а-а, книга!
Линч медленно поднял указательный палец левой руки, фокусируя на нем внимание Мэтью, а затем описал им кружок в воздухе и плавно опустил к броши. Взгляд Мэтью последовал за этим движением — и вот он опять смотрит на брошь… отблеск… брошь…
— Книга, — тихо повторил Линч. — Книга, книга, книга…
— Да, книга, — сказал Мэтью и попытался снова оторвать взгляд от драгоценности, но Линч вдруг перестал вращать ею под лучом солнца — примерно на три секунды.
И эта неподвижность странным образом оказалась не менее завораживающей, чем движение. Далее Линч начал медленно, кругами, перемещать брошь из света в тень и обратно.
— Книга, — произнес Мэтью.
Что удивительно: его голос прозвучал как-то отдаленно, словно он слышал самого себя, говорящего из соседней комнаты.
— Почему…
Брошь… отблеск… брошь… отблеск…
— Почему именно египетская культура?
— Она очаровывает, — сказал Линч. — Я очарован египетской культурой.
Брошь… отблеск…
— Очарован, — повторил Линч; теперь и его голос доносился как будто издалека. — Как они смогли… создать империю… на зыбучих песках пустыни. Зыбучий песок… повсюду… зыбучий песок… течет… плавно, плавно…
— Что? — прошептал Мэтью.
Брошь… отблеск… брошь…
— Зыбучий… зыбучий песок, — сказал Линч.
…Отблеск…
— Слушай, Мэтью, слушай.
Мэтью слушал. Ему казалось, что комната вокруг погружается в темноту, а единственным источником света остается брошь в руке Линча. Он не слышал никаких других звуков, кроме низкого, гулкого голоса Линча, и вскоре заметил, что с нетерпением ждет каждого следующего слова.
— Слушай… Мэтью… зыбучий песок… зыбучий… так красиво…
Казалось, теперь голос шепчет ему в самое ухо. Нет-нет: Линч еще ближе. Ближе…
Брошь… отблеск… брошь… Ближе.
— Слушай, — приглушенно скомандовал голос, теперь уже почти неузнаваемый. — Слушай… тишину.
…Отблеск… зыбучий, зыбучий песок… брошь… такой красивый свет…
— Слушай, Мэтью. Тишину. Все. Тихо. Все. Так красиво. Зыбучий, зыбучий песок. Тихий, тихий. Город… затих. Словно… весь мир… затаил дыхание…
— Уйх! — Этот панический возглас походил на звук, издаваемый утопающим при попытке глотнуть воздуха. Мэтью шире открыл рот… услышал собственный вздох… и жуткий шум…
— Тише, тише, — размеренно и певуче нашептывал Линч. — Все. Тихо. Все. Так…
— Нет! — Мэтью шагнул назад и наткнулся на дверной косяк. Он сумел-таки отвести глаза от сверкающей броши, хотя Линч продолжал водить ею по свету и тени. — Нет! Вы же не… станете…
— Что такое, Мэтью? — Линч улыбнулся, проникая взглядом сквозь череп Мэтью прямо в его мозг. — Чего я не стану делать?
Он поднялся из кресла… медленно… плавно… как зыбучий песок…
Мэтью объял ужас, какого он еще никогда не испытывал. Ноги стали тяжелыми, как будто на них надели чугунные сапоги. Линч надвигался, протягивая к нему руку таким странно долгим движением, что, казалось, замедлилось само время. Мэтью не мог не смотреть в глаза Линчу, которые сделались центром всего мира, а вокруг была тишина… тишина…
Он видел, что пальцы Линча вот-вот схватят его за рукав.
Собрав все оставшиеся силы, Мэтью крикнул «Нет!» прямо в лицо крысолову. Тот моргнул, и его рука приостановилась на какую-то долю секунды.
Этого было достаточно.
Мэтью развернулся и выскочил из дома. Он бежал почти вслепую, поскольку его веки опухли, а глаза налились кровью. Бежал, несмотря на тяжесть в ногах и такую сухость в горле, словно его заполнил зыбучий песок. Бежал с гремящей в ушах тишиной, отчаянно ловя ртом воздух, как будто украденный из его легких несколькими секундами ранее.
Он бежал по улице Усердия, и солнечное тепло растапливало лед, сковавший его мышцы и кости. Он не смел оглянуться… Не смел оглянуться… Не смел…
И на бегу — по мере удаления от коварной ловушки, лишь чудом избегнутой, — Мэтью начал осознавать всю мощь и запредельность влияния, коим обладал Линч. Противоестественно… кошмарно… воистину зыбучие пески… зыбучие… чары и тишина, тишина… все это не иначе как от самого Дьявола.
Теперь это проникло в голову Мэтью. И по-прежнему там оставалось, что пугало его еще больше, ибо такое вторжение в разум — его самый ценный ресурс — казалось чем-то совершенно невероятным.
Он бежал и бежал, задыхаясь и обливаясь потом.

Глава тридцать вторая

Мэтью сидел на траве у источника. Пригревало солнце, но его бил озноб.
Прошло полчаса после его бегства из дома Линча, но последствия этой встречи все еще давали о себе знать. Он устал, испытывал тяжесть во всем теле, но хуже того был страх, который пронизывал его до глубины души. Мэтью подумал — хотя сам процесс мышления сейчас давался ему тяжелее, чем когда-либо в жизни, — что Линч поступил с его сознанием примерно так же, как ранее Мэтью поступил с жилищем Линча: вторгся туда без дозволения, порылся в вещах и ушел, оставив немного грязи на память о своем визите.
В их поединке победа, несомненно, осталась за Линчем.
Зато — и так же несомненно — Мэтью теперь знал, что призрачная рука, способная проникать в сознание людей, внушая им фальшивые образы, принадлежала не кому иному, как Линчу. Мэтью считал себя сообразительным и осторожным; но если даже он поддался чародейскому влиянию крысолова, насколько же легче тому было овладеть умами простодушных, туповатых селян вроде Бакнера или Гаррика. Не исключено, что люди, в сознание которых внедрялись сцены отвратительных оргий, были заранее тщательно отобраны Линчем с учетом их восприимчивости к такому воздействию. Должно быть, Линч накопил изрядный опыт в этих более чем странных делах и мог по особым признакам оценить, насколько пригоден для манипулирования тот или иной человек. В случае с Мэтью, однако, он сразу попытался прорвать его ментальную защиту, но не слишком в этом преуспел. Возможно, Линч не стал бы даже пытаться, не окажись он в отчаянном положении.
Мэтью подставил лицо солнцу, дабы выжечь последние крупицы зыбучего песка из кладовых своей памяти.
Судя по всему, Линч недооценил Вайолет Адамс. Девочка оказалась более смышленой, чем можно было предположить по ее робким манерам. Мэтью не сомневался, что дом, где она якобы видела Сатану и беловолосого карлика, не был настоящим домом Гамильтонов, а существовал только в ее воображении. При этом голос из темной задней комнаты был смутным воспоминанием о вводившем ее в транс Линче. Конечно, в те самые минуты он не пел, но поскольку память о реальных событиях была заперта чарами Линча, то песенка — которую она слышала во время работы крысолова в их доме — могла сыграть роль ключа.
Другой вопрос: где и когда Вайолет была введена в транс? Как полагал Мэтью, если бы память у Бакнера и Гаррика была в порядке, они могли бы сообщить о визитах Линча и к ним — дабы уничтожить крысиное гнездо или «предварительно» разбросать отравленную приманку. Допустим, Линч предлагал хозяину дома пройти в амбар якобы для показа следов крысиной активности, а там — вне поля зрения жены или других родственников — обрушивал на него всю мощь своего загадочного оружия, удаляя из памяти реальные события и заменяя их очень живыми и яркими фантастическими картинами. Мэтью особенно поражало то обстоятельство, что появление этих псевдовоспоминаний могло быть отложено во времени — то есть по мысленному приказу Линча они возникали у человека не сразу, а лишь несколько ночей спустя. Одновременно полностью стирались воспоминания о ворожбе крысолова… кроме случая с Вайолет Адамс, в чьем сознании запечатлелась песенка Линча.
Это было какое-то неслыханное, чудовищное наваждение! Наверняка тут не обошлось без колдовских чар! Однако же это творилось на самом деле, и творилось прямо здесь, а следствием этого должно было стать сожжение Рейчел утром в понедельник.
И что мог с этим сделать Мэтью?
Похоже, ничего. Да, он мог пойти к Бидвеллу и все ему рассказать, но результат был предсказуем: Бидвелл велит заковать Мэтью в кандалы и поместить его в комнату с мягкой обивкой стен, где он не будет представлять опасности ни для других, ни для самого себя. О том, чтобы изложить эту теорию судье, не могло быть и речи. Даже если Вудворд будет в состоянии слушать и отвечать, он сочтет Мэтью окончательно поддавшимся ведьмовским чарам, а это открытие может свести его в могилу.
Судя по всему, крысолов добился много большего, чем успеха в одном поединке. Линч дал понять, что вся эта война уже окончена, и объявил себя бесспорным победителем, полностью переиграв противника.
Мэтью подтянул колени к подбородку, глядя на голубую воду источника. Настало время задать себе вопрос, который казался ему самым главным — и самым сложным — из всех в этом мире: «Почему?»
Что побудило Линча приложить столько усилий, дабы выставить Рейчел ведьмой? И почему столь коварный и ловкий мошенник обосновался именно в этом захолустном городке? Причастен ли он к убийствам преподобного Гроува и Дэниела Ховарта? А если Рейчел была лишь пешкой в его хитроумной игре (предположим, что главной целью был Бидвелл), то стоило ли пускаться в такие крайности ради уничтожения Фаунт-Ройала? Возможно ли, что Линч творил здесь свои темные дела по заданию людей из Чарльз-Тауна?
Мэтью вполне допускал, что завистливые торгаши Чарльз-Тауна могли подстроить сожжение нескольких пустых домов, но чтобы посылать сюда наемных убийц — это было уже чересчур. Хотя чужая душа — потемки. Да и золоту далеко не впервой оплачивать пролитие алой крови.
Мэтью прищурился, наблюдая за рябью на поверхности воды от налетевшего весеннего бриза.
Золото. Да. Золотые монеты. Точнее, золотые и серебряные. Испанской чеканки.
В голове у него начала складываться теория, достойная осмысления.
Допустим — хоть он и не нашел там ничего прошлой ночью — на дне озерца действительно спрятан пиратский клад. Допустим, Линч — или как там его настоящее имя — каким-то образом узнал об этом, возможно за несколько месяцев или даже лет до своего появления на здешней сцене. А когда Линч наконец сюда прибыл, оказалось, что вокруг источника с сокровищами уже выросло поселение. Что в таком случае он мог сделать, чтобы заполучить этот куш, ни с кем не делясь?
Ответ: он мог спровоцировать ведьмовскую истерию и подождать, когда Фаунт-Ройал зачахнет и умрет.
Быть может, Линч уже неоднократно по ночам нырял в озеро и нашел там… Ого-го! — внезапная догадка осенила Мэтью… нашел там не только золото и серебро… но и сапфировую брошь.
Почему бы в пиратском кладе, помимо монет, не быть и драгоценным украшениям? Или неоправленным бриллиантам? Если Линч и впрямь добыл эту брошь на дне источника, то он понял, что город необходимо очистить от жителей, прежде чем всерьез приступать к подъему клада.
Да, подумал Мэтью. Да. Это достаточная причина для того, чтобы убить двух человек и создать легенду о ведьме. Но погоди… В таком случае сожжение ведьмы отнюдь не в интересах Линча. Ведь с устранением «ведьмовской угрозы» ситуация в Фаунт-Ройале, по идее, должна будет оздоровиться. Что еще он может сделать, чтобы упадок города продолжился? Сотворить новую ведьму? Но это будет связано с немалым риском и потребует нескольких месяцев подготовки. Чем искать замену Рейчел, идеально подходившей на роль ведьмы, разумнее будет как-то обернуть себе на пользу ее смерть.
Может… путем еще одного убийства? Интересно, кто может стать новой «жертвой Сатаны», лежащей с распоротым горлом в полутемной комнате или коридоре?
Мэтью подозревал, что на сей раз Линч постарается нанести такой удар, от которого Фаунт-Ройал уж точно не оправится. Тогда кого из видных горожан могут найти в луже собственной крови? Доктора Шилдса? Учителя Джонстона? Эдварда Уинстона? Нет. Все трое были важны, но не были незаменимы в будущем Фаунт-Ройале.
Значит, следующей жертвой станет сам Бидвелл.
Мэтью поднялся с травы, покрываясь гусиной кожей. Неподалеку какая-то женщина набирала воды в два ведра, беседуя с мужчиной, который наполнял бочонок. Их лица — пусть со следами тяжких трудов и лишений — больше не были омрачены тревогой; в них читалась уверенность, что теперь с Фаунт-Роайлом все в порядке… или скоро будет в порядке, осталось лишь казнить ведьму.
Они мало что знают, подумал Мэтью. Здесь все, кроме Линча, мало что знают. И Бидвелл знает намного меньше, чем должен бы знать, ибо последние конвульсии Рейчел на костре приведут в действие новый план, цель которого — его горло, разорванное как у предыдущих жертв.
И что мог с этим сделать Мэтью?
Ему нужны были улики. Одной сапфировой броши недостаточно; кроме того, Мэтью не сомневался, что теперь Линч перепрячет ее так, что даже крысы не отыщут. Найденные Гудом монеты здесь пришлись бы кстати, но, предъявив их, он обманет доверие Гуда. Очевидно, Линч и был тем самым вором, который ночью проник в дом Бидвелла и похитил из комнаты Мэтью золотую монету, чтобы выяснить, откуда она взялась — не из пиратского ли клада? Другой вопрос: каким образом испанская монета попала к индейцу?
Теперь Мэтью более-менее пришел в себя. В дом крысолова он больше не сунется даже за бочку золотых монет. Но если удастся найти хоть что-то изобличающее Линча… хоть какое-то доказательство, которое можно предъявить Бидвеллу…
— Вот вы где! А я как раз вас ищу!
Этот окрик — внезапный и пронзительный, как осиное жало, — заставил его вновь содрогнуться от ужаса.
Повернувшись, он оказался лицом к лицу с привычно сияющей Лукрецией Воган. На ней было платье сиреневого цвета; волосы покрывал жесткий белый чепец; в руках она держала корзинку.
— Я надеялась нынче застать вас в лучшем расположении духа.
— Э-э… да… расположение духа… — пробормотал Мэтью, сдвигаясь в сторону с намерением ее обойти.
— Мистер Корбетт, позвольте сделать вам небольшой подарок. Я знаю, что… наш вчерашний ужин мог оставить у вас неприятный осадок, и потому…
— Все в порядке, — сказал Мэтью. — В этом нет необходимости.
— Как раз есть! Поскольку вам понравилось угощение — хотя моя дочь и постаралась испортить вечер всем нам, — я испекла для вас пирог. Надеюсь, вы любите сладкий картофель?
Она извлекла из корзинки румяный пирог на белом глиняном блюде, украшенном по краю росписью из алых сердечек.
— Он… выглядит просто чудесно, — сказал Мэтью. — Но я не могу его принять.
— Чепуха! Очень даже можете! А блюдо отдадите, когда придете к нам на ужин в следующий раз. Скажем… во вторник к шести часам?
Заглянув ей в глаза, Мэтью узрел там пагубную смесь алчности и страха. По возможности смягчая тон, он произнес:
— Миссис Воган, я не могу принять ваш дар. Как не могу принять и ваше приглашение на ужин.
Она уставилась на Мэтью, приоткрыв рот и все еще протягивая ему блюдо с пирогом.
— Не в моей власти помочь вашей дочери, — продолжил Мэтью. — Похоже, у нее свой взгляд на вещи, отличный от вашего, и в этом вся суть конфликта. Сочувствую вашей проблеме, но ничего не могу для вас сделать.
Ее рот разинулся шире.
— Еще раз благодарю за ужин. Он мне действительно понравился, и общение было занимательным. А сейчас, если позволите…
— Ты… неблагодарный… щенок! — вдруг прошипела миссис Воган. Ее щеки раскраснелись, а взгляд сделался полубезумным от ярости. — Ты хоть представляешь, как я намучилась, чтобы тебе угодить?
— Э-э… я сожалею, но…
— Он сожалеет! — язвительно передразнила она. — Сожалеет. Да ты знаешь, сколько денег и времени я потратила на новое платье Шериз? Ты знаешь, как долго я провозилась, готовя угощение и наводя чистоту в доме для твоего удовольствия? Ты и об этом сожалеешь тоже?
Мэтью отметил, что за ними с интересом следят несколько горожан, набирающих воду в источнике. Если это же заметила и Лукреция, то она все равно не сочла нужным сдерживаться и продолжила пальбу из всех пушек.
— Однако ты явился к нам в дом и набил пузо до отвала, не так ли? Сидел там, как лорд на пиру! И даже хлеб с собой утащил! А теперь он, видите ли, сожалеет!
Слезы обиды и гнева — беспочвенных, по разумению Мэтью, — выступили у нее на глазах.
— Я-то считала вас джентльменом! А вы если даже и джентльмен, то самого жалкого пошиба!
— Миссис Воган, — твердо заявил Мэтью, — я не могу спасти вашу дочь от того, что вы воспринимаете как…
— А кто просил тебя кого-нибудь спасать, трепло ты надутое? Как ты смеешь обращаться со мной, будто я какая-то молочница! Я пользуюсь уважением в этом городе! Слышишь? Уважением!
Она кричала ему прямо в лицо. Мэтью ответил спокойно:
— Да, я вас слышу.
— Будь я мужчиной, ты бы не рискнул передо мною чваниться! Да чтоб ты провалился! Катись к черту вместе со своим Чарльз-Тауном и всей вашей братией, мнящей себя лучше других!
— Прошу прощения, — сказал он и направился в сторону особняка.
— Да-да, катись отсюда! — завопила она. — Проваливай в Чарльз-Таун к себе подобным! Городской хлыщ!
Ее голос сорвался на высокой ноте, но она сделала над собой усилие и продолжила:
— Гуляй там в своих поганых парках, танцуй на срамных балах! Беги отсюда во всю прыть!
Мэтью не побежал, но удалился весьма быстрым шагом. На миг подняв глаза, он увидел в открытом окне кабинета на втором этаже самого хозяина дома, который с ухмылкой наблюдал эту малоприятную сцену. Встретившись взглядом с Мэтью, Бидвелл прикрыл рукой ухмыляющийся рот.
— Эй, погоди! — не унималась впавшая в раж Лукреция Воган. — Вот, можешь забрать свой пирог!
Мэтью оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она зашвыривает пирог вместе с блюдом далеко в озеро. Напоследок метнув в него взгляд, способный прожечь лист железа, она развернулась на каблуках и пошла прочь с гордо задранным подбородком — как-никак она только что поставила чарльз-таунского заморыша на положенное ему незавидное место.
Войдя в особняк, Мэтью сразу направился в комнату Вудворда. Ставни там были закрыты, но, по ощущениям Мэтью, вопли взбешенной дамочки могли переполошить всех птиц на окрестных болотах и уж тем паче разбудить судью. Последний, однако, все еще спал, хотя и заворочался, когда Мэтью подошел к его кровати.
— Сэр, — произнес Мэтью, трогая его за плечо. — Сэр.
Опухшие от сна глаза Вудворда чуть-чуть приоткрылись, и сквозь эти щелочки он попытался разглядеть вошедшего.
— Мэтью? — прошептал он.
— Да, сэр.
— Ох… я так и подумал, что это ты. Мне снился сон. Визгливо каркала ворона. Теперь это прекратилось.
— Принести вам что-нибудь?
— Нет. Я просто… устал… страшно устал. Здесь был доктор Шилдс.
— Он приходил этим утром?
— Да. Сказал мне… что сегодня пятница. У меня все смешалось… дни и ночи.
— Могу себе представить. Вам было очень плохо.
Вудворд с усилием сглотнул.
— Снадобье… которое дает мне доктор Шилдс. У него… противный вкус. Я попросил… в следующий раз добавить туда сахара.
Это вселяет надежду, подумал Мэтью. Судья в ясном уме, и к нему возвращаются вкусовые ощущения.
— Думаю, это лекарство идет вам на пользу, сэр.
— Горло все еще саднит. — Он поднес руку к больному месту. — Но сейчас как будто… немного полегчало. Скажи… мне это приснилось или… доктор Шилдс действительно засовывал мне в зад какую-то трубку?
— Вам промывали кишечник, — сказал Мэтью, при этом подумав, что ему нескоро удастся забыть подробности этой отвратительной, но необходимой процедуры; то же касалось и служанки, которой поручили выносить и очищать два горшка, полные черных дегтеобразных испражнений.
— А-а-а, да… теперь понятно. Мои извинения… всем в этом участвовавшим.
— В извинениях нет нужды, сэр. Вы держались самым достойным образом, какой вообще возможен… э-э… в столь неприятной ситуации.
Мэтью взял оставленную на комоде чашу с водой и один из лежавших там кусков чистой ткани.
— Ты как всегда… дипломатичен, — прошептал Вудворд. — От этого снадобья… такая усталость. Мэтью… что у меня… со спиной?
— Доктор ставил вам присосные банки.
Мэтью обмакнул ткань в чашу с водой.
— Присосные банки, — повторил Вудворд. — Да… припоминаю. Очень больно.
Он через силу улыбнулся.
— Похоже… я был уже в шаге от смерти.
— Нет, совсем не так близко. — Мэтью отжал прохладную ткань и стал бережно обтирать все еще мертвенно-бледное лицо Вудворда. — Точнее будет сказать так: вы двигались в опасном направлении. Но теперь вам уже лучше, скоро пойдете на поправку. Я в этом не сомневаюсь.
— Хочется верить… что ты прав.
— Хотите верьте, хотите нет, но я прав, и точка. Худшая стадия вашей болезни уже позади.
— Скажи это… моему горлу… и моим ноющим костям. Ох, я грешен уже тем… что стар.
— Ваш возраст никак не связан с вашим состоянием, сэр. — Мэтью приложил влажную тряпицу к его лбу. — И вообще, вы не так уж и стары.
— Нет… на мне большой груз прошлого. — Вудворд уставился в пространство слегка остекленевшим взглядом, тогда как Мэтью продолжал смачивать его лицо. — Я многое бы отдал… чтобы быть… тобой, сынок.
Рука Мэтью приостановила движение всего на пару секунд.
— Быть тобой, — повторил Вудворд. — Быть на твоем месте. Когда весь мир… тебе открыт… и впереди полным-полно времени.
— У вас также впереди еще много времени, сэр.
— Моя стрела… уже давно в полете, — прошептал он. — И… где она упадет… мне неведомо. Но ты… ты… еще только натягиваешь свой лук. — Он испустил протяжный, обессиленный вздох. — Мой тебе совет… выбери достойную цель.
— У вас еще будет возможность помочь мне с выбором цели, сэр.
Вудворд тихо рассмеялся, хотя это сопровождалось болями в горле, судя по гримасе, которой завершился его смех.
— Вряд ли… я смогу еще чем-то… тебе помочь, Мэтью. В этой поездке… я убедился… что у тебя толковая голова на плечах. Ты стал взрослым мужчиной… со всем тем, что этому сопутствует… как горьким, так и сладким. И ты хорошо начал… взрослую жизнь… когда настоял на своем… и не спасовал даже передо мной.
— Но разве вас не рассердили мои возражения?
— Было бы… намного хуже… если бы ты их не высказал, — ответил он.
— Спасибо, сэр, — сказал Мэтью.
Закончив свое дело, он бросил тряпицу в чашу и отнес последнюю обратно на комод.
— Но все это не значит… — продолжил Вудворд настолько громко и отчетливо, насколько это было в его силах, — что я с тобой согласен. Я по-прежнему считаю… что эта женщина стала твоей ночной птицей… норовящей увлечь тебя во тьму. Но… каждый из нас однажды слышит зов ночной птицы… так или иначе. И противление этому зову либо… закаляет наш дух, либо губит его безвозвратно. Когда-нибудь ты это поймешь. Спустя много времени… после того, как навеки умолкнет ведьма.
Мэтью стоял у комода, опустив голову.
— Сэр, — сказал он, — должен вам сообщить…
И умолк. Стоило ли продолжать? Судья все равно его не поймет. Никогда. Тем более сейчас, когда Мэтью было сложно собраться с мыслями после того, как Линч покопался у него в мозгах. Нет, нельзя взваливать такой груз на судью, это лишь навредит его выздоровлению, а пользы никакой не принесет.
— Что сообщить? — спросил Вудворд.
— Что у мистера Бидвелла сегодня званый ужин, — сказал он первое, что пришло в голову. — В город забрела актерская труппа, и он, похоже, намерен славно их угостить. Так что… если вас побеспокоят громкие голоса и шум застолья, знайте, в чем дело.
— Что ж, истерзанному Сатаной городу… будет лишь во благо… шум веселых голосов. — Веки Вудворда вновь сомкнулись. — Однако… я очень устал. Зайди попозже… и мы обсудим… возвращение домой. Жду не дождусь… этой поездки.
— Да, сэр. Спите спокойно.
И Мэтью удалился.
У себя в спальне он сел в кресло у окна и стал дочитывать сборник английских пьес. Не то чтобы его увлекло это чтиво, но нужно было дать отдых мозгу после долгих блужданий в лабиринте загадок. К тому же, как известно, большая картина лучше видится на расстоянии. Он провел за книгой минут десять, когда его отвлек стук в дверь.
— Молодой сэр, — услышал он голос миссис Неттлз, — мистер Бидвелл велел кое-что вам передать.
Мэтью открыл дверь и увидел экономку с серебряным подносом, на котором стоял красивый бокал дутого стекла, наполненный янтарной жидкостью.
— Что это?
— Мистер Бидвелл попросил меня откупорить очень старую бутылку рома. Он сказал, что вам сейчас в самый раз вкусить этого, чтобы перебить вкус дряни, которой вам недавно пришлось хлебнуть. — Она вопросительно взглянула на Мэтью. — Я всего лишь прислуга, и я не уточнила, о чем это он.
— Очень любезно с его стороны. Благодарю вас.
Мэтью взял бокал и понюхал его содержимое. Ядреный аромат обещал благополучно переправить его в тот же мирный Элизиум, где сейчас обретался судья. И, хотя час был слишком ранний для близкого знакомства с таким крепкоградусным другом, Мэтью решил позволить себе пару глотков.
— У меня еще одно поручение от мистера Бидвелла, — сказала миссис Неттлз. — Он хочет знать, где вы намерены ужинать: в своей комнате, на кухне или в таверне. Он просил передать, что охотно оплатит ваш счет у Ван Ганди.
Мэтью догадался, что таким образом Бидвелл дает понять, что на банкет с лицедеями он не приглашен. Отныне Бидвелл более не нуждался в услугах мирового судьи и его секретаря, а посему — с глаз долой, из сердца вон. Также Мэтью подозревал, что Бидвеллу хотелось избежать присутствия на этой вечеринке не в меру любознательного юноши.
— Я поужинаю в таверне, — сказал он.
— Да, сэр. Не желаете еще чего-нибудь?
— Нет, — ответил Мэтью, но тут же ему пришла в голову новая идея. — Хотя… да.
Это была очередная идея из разряда недопустимых — словно тем самым проверялся на прочность барьер, отделявший его здравомыслие от безумия.
— Вы не зайдете ко мне на минутку?
Экономка вошла в комнату, притворив за собой дверь. Мэтью сделал первый глоток рома, огнем скользнувшего по пищеводу. Потом, подойдя к окну, окинул взглядом невольничий квартал и приливные болота за ним.
— У меня много дел, — напомнила миссис Неттлз.
— Да-да. Простите, что задерживаю, но… я должен вас спросить… — Он снова умолк, понимая, что в следующие секунды для него начнется ходьба по тонкому канату над опасной пропастью.
— Во-первых, — наконец решился он, — этим утром я побывал на поле, где будет проходить казнь. Я видел столб… кучи дров… Там почти все готово.
— Да, сэр, — произнесла она без всякого выражения.
— Я знаю, что Рейчел Ховарт невиновна. — Мэтью посмотрел прямо в темные глаза миссис Неттлз, полускрытые складками век. — Вы слышите? Я это знаю. Я также знаю, кто стоит за двумя убийствами и за обвинениями против Рейчел… но у меня нет никаких доказательств.
— Вы можете назвать имя этого человека?
— Нет. Поймите меня правильно, это не потому, что я вам не доверяю. Просто я не хочу вовлекать вас в эту историю, чтобы вы страдали, как и я. И потом… здесь есть еще кое-какие непонятные мне обстоятельства, так что лучше не называть имен.
— Как вам будет угодно, сэр, — произнесла она с нескрываемой досадой.
— Рейчел сожгут в понедельник утром, — продолжил он. — В этом не может быть сомнений. Если только за оставшееся до казни время не случится чего-то настолько чрезвычайного, что приговор судьи придется пересматривать. Либо все же найдутся доказательства невиновности Рейчел. И я, будьте уверены, продолжу поиски, землю буду рыть.
— Все это очень хорошо, сэр, но при чем тут я?
— К вам у меня есть вопрос в этой связи, — сказал Мэтью.
Он повторно глотнул рома и подождал, когда перестанут слезиться глаза. Итак, он добрался до конца каната, а далее находилось… что?
Мэтью набрал в легкие воздуха, выдохнул и начал.
— Что вы знаете о Флориде?
Миссис Неттлз не моргнула и глазом.
— Флорида… — повторила она.
— Да. Вероятно, вам известно, что это территория Испании? Примерно в двухстах милях от…
— Я знаю, о чем вы говорите. И конечно, слыхала про тамошних испанцев. Худо-бедно представляю, что творится окрест.
Мэтью вновь посмотрел на болото и море вдали за окном.
— Тогда знаете ли вы — хотя бы по слухам — о том, что испанцы предлагают убежище английским преступникам и беглым рабам?
Миссис Неттлз чуть помедлила с ответом.
— Да, сэр, я об этом слыхала. От мистера Бидвелла, когда он как-то за ужином толковал с мистером Уинстоном и мистером Джонстоном. В прошлом году отсюдова удрал молодой раб, Моргантус Криспин, со своей женой. Мистер Бидвелл решил, что они отправились во Флориду.
— Мистер Бидвелл пытался их поймать?
— А то как же. Он послал вдогон Соломона Стайлза и с ним еще троих.
— Им это удалось?
— Удалось, — сказала она, — найти трупы. То, что от них осталось. Мистер Бидвелл говорил Гуду, что их кто-то сожрал, прямо-таки разорвал на куски. Похоже на медведя, по его словам.
— Мистер Бидвелл рассказал об этом Джону Гуду? — Мэтью удивленно поднял брови. — Зачем? Чтобы другим рабам неповадно было сбегать?
— Да, сэр, я так думаю.
— А тела привезли обратно? Вы их видели?
— Нет, сэр. Их оставили на месте, потому как они уже ничего не стоили.
— Не стоили, — хмыкнул Мэтью. — Но тогда скажите мне: возможно ли, что рабов на самом деле не убили? Может, их так и не нашли, а Бидвелл просто сочинил эту историю?
— Этого я не знаю, сэр. Если даже и так, то мистер Бидвелл не стал бы мне сообщать.
Мэтью кивнул и сделал третий глоток рома.
— Рейчел умрет за преступления, которые не совершала, потому что кто-то решил использовать ее в своих махинациях. И я не могу ее спасти. Как бы я того ни хотел… как бы я ни был уверен в ее невиновности… я не могу ничего сделать. — За этими словами как-то сам собой последовал четвертый обжигающий глоток. — Помните, как вы сказали мне, что Рейчел нужен заступник, готовый на все?
— Помню.
— Так вот… сейчас он нужен ей больше, чем когда-либо. Скажите, а были другие случаи побегов, кроме Криспина и его жены? Кто-нибудь еще пытался добраться до Флориды, но был пойман и возвращен?
У экономки медленно отвисла челюсть.
— Господи помилуй, — прошептала она, — вы хотите узнать, каким путем лучше добраться туда от наших краев, да?
— Ничего подобного я не говорил. Я только спросил…
— Что вы спросили и что вы хотели узнать, — сказала миссис Неттлз, — это две разные вещи. Я смекнула, к чему вы клоните, сэр, хоть и не верю своим ушам.
— И что же такое вы смекнули?
— Сами знаете. Вы собрались вызволить ее из тюрьмы и бежать с ней во Флориду.
— Да я и словом ни о чем таком не обмолвился! И пожалуйста, сбавьте тон.
— Ну еще бы вы выложили все начистоту, — сурово сказала она. — Однако мне для понимания достало и ваших околичностей!
Она на шаг приблизилась к Мэтью, в своем сплошь черном наряде похожая на вдруг пришедший в движение участок темноокрашенной стены.
— Послушайте меня, молодой человек, — и как следует, не вполуха. Для начала: насколько я знаю, до Флориды от нас будет миль полтораста, а не две сотни… да только вы с миссис Ховарт и пяти миль не пройдете, как вас либо растерзает дикое зверье, либо скальпируют дикие индейцы!
— Вы забыли, что мы с судьей добрались до Фаунт-Ройала пешком через лес. Мы прошли много больше пяти миль по глубокой грязи, под проливным дождем.
— Верно, сэр, но посмотрите теперь на судью. Лежит пластом — и все из-за вашего хождения по лесу. Если вы думаете, что его подкосило не это, вы глубоко заблуждаетесь!
Мэтью хотел бы гневно возразить, но в глубине души он признавал правоту миссис Неттлз.
— Сроду не слыхивала ничего подобного!
Она скрестила руки (с зажатым в правой серебряным подносом) поверх своего массивного бюста, принимая обличительную позу.
— Это дьявольски опасная земля! Мне случалось видеть взрослых мужчин, — у которых было всяко поболее мяса на костях, чем у вас, — которым она подломила колени! И как вы намерены это проделать? Спокойненько вывести ее из тюрьмы, сесть на парочку лошадей и этаким манером выехать за ворота? Ох навряд ли!
Мэтью допил ром, на сей раз почти не почувствовав жжения в горле.
— Но даже если вы сумеете отсюда выбраться, — продолжила экономка, — и каким-то чудом доставите ее во Флориду, что потом? Неужто вы думаете передать ее испанцам и потом вернуться сюда? Нет, вы опять глубоко заблуждаетесь! Пути назад уже не будет. Никогда. Вам придется провести остаток жизни среди этих конквис… этих кондо… этих пожирателей улиток!
— Лишь бы они не смешивали их с кровяной колбасой, — пробормотал Мэтью.
— Что?
— Ничего. Так… мысли вслух.
Слизнув последнюю каплю с края бокала, он протянул его миссис Неттлз. Та вернулась к роли прислуги и подставила серебряный поднос, принимая пустую посуду.
— Спасибо за сведения и за вашу искренность, — сказал Мэтью.
Вопреки ожиданиям, под воздействием рома его паруса не наполнились ветром, а вяло обвисли, как в штиль. Ощущалась легкость в голове, и в то же время было тяжело на сердце. Он подошел к окну и, склонив голову, оперся рукой о стену рядом с рамой.
— Да, сэр. Вам больше ничего не нужно? — Миссис Неттлз задержалась у двери в ожидании ответа.
— Еще один вопрос, — сказал Мэтью. — Допустим, кто-нибудь вывез бы вашу сестру во Флориду сразу после того, как ее обвинили в колдовстве и приговорили к смерти, и сейчас она была бы жива. Вы бы этого хотели?
— Конечно, сэр. Но я никогда бы не попросила другого человека отдать за это свою жизнь.
— Миссис Неттлз, моей жизни и так придет конец, когда Рейчел сожгут на костре в понедельник утром. Знать то, что знаю я, и не иметь возможности спасти ее законным путем… для меня это уже слишком. Ведь потом этот груз так и будет лежать на душе, со временем делаясь только тяжелее.
— Если так, я сожалею, что когда-то попросила вас помочь миссис Ховарт.
— Все так и есть, — ответил он не без горячности. — Вы меня попросили, я попытался… и вот что мы имеем.
— Боже мой! — вдруг тихо воскликнула миссис Неттлз, широко открывая глаза. — Боже ты мой…
— Вы что-то хотите сказать? Если да, я буду рад вас послушать.
— Вы к ней… прониклись, верно?
— Проникся? Да, я проникся ответственностью за ее жизнь!
— Я не только об этом. Вы меня отлично поняли. Боже мой… Кто бы мог такое предположить?
— Теперь вы можете идти. — С этими словами он повернулся к ней спиной и притворился, будто разглядывает вдали за окном нечто его заинтересовавшее.
— А она об этом знает? Должна знать. Это может облегчить…
— Пожалуйста, уйдите, — процедил он сквозь зубы.
— Как скажете, сэр, — покорно вздохнула она и вышла, затворив дверь за собой.
Мэтью опустился в кресло и закрыл руками лицо. И за что ему такие муки? Хотя это были мелочи по сравнению с тем, что ждало Рейчел через какие-то семьдесят два часа.
Он не мог этого вынести. Не мог. Он знал, что, куда бы он ни убежал в понедельник утром… где бы ни скрылся… он все равно будет слышать предсмертные крики Рейчел и запах горелой плоти.
Его слегка развезло с бокала обжигающего рома, но сейчас он мог бы запросто осушить и целую бутылку. Он уперся в тупик. Ничего больше нельзя было сказать, сделать или отыскать. Линч выиграл. Когда Бидвелла найдут убитым примерно через неделю — конечно, уже после отъезда Мэтью и судьи, — истории о мести Сатаны мигом разлетятся по Фаунт-Ройалу, а еще спустя месяц, если не раньше, город совсем опустеет. Тогда Линч сможет поселиться в особняке и жить там этаким повелителем призраков, без помех занимаясь добычей сокровищ.
Мэтью впадал в отчаяние. Стены комнаты начали медленно вращаться вокруг него — не будь объяснением этому только что выпитый «Сэр Ричард», он мог бы испугаться, что Линч все еще орудует у него в голове.
Отдельные детали были налицо… но из них не складывалась цельная картина.
Взять хотя бы землемера. Кто это был? Может, самый обычный землемер, в конце концов? Взять золотую монету Шоукомба. Где ее мог раздобыть индеец? Взять исчезновение Шоукомба и его гнусных сообщников. Куда они все так спешно отбыли, даже не прихватив свои пожитки?
И еще убийство преподобного Гроува.
Он мог понять, с какой целью Линч убил Дэниела Ховарта. Но зачем было убивать священника? Дабы показать, что Дьяволу нипочем и служитель Господа? Устранить того, на кого горожане могли бы рассчитывать как на защитника от сил зла? Или это было сделано по совсем другой причине, которую Мэтью упустил из виду?
Мысли начали путаться в голове. Стены кружились все быстрее. Надо бы встать и перебраться в постель, если это у него получится. Итак… раз… два… три!
Покачиваясь, он успел доковылять до постели, прежде чем его подкосило вращение комнаты. Перевернувшись на спину, он широко раскинул руки и с глубоким вздохом временно покинул сей злосчастный мир.

Глава тридцать третья

К половине восьмого в таверне Ван Ганди жизнь била ключом. Обычно по пятничным вечерам освещаемый лампами, насквозь прокуренный зал этого питейно-обжорного заведения привечал с полудюжины завсегдатаев — как правило, местных любителей почесать языком в теплой компании, подальше от своих жен и детей. Но в эту пятницу общее праздничное настроение — по причине отличной погоды и неминуемого конца Рейчел Ховарт — собрало здесь десятка полтора мужчин, которые шумно общались, порой переходя на крик, жевали солонину и знай прикладывались к емкостям с вином, ромом или сидром. Для особо рисковых клиентов у хозяина таверны имелся кукурузный самогон, гарантирующий их носам нежданное свидание с твердой почвой.
Сам Ван Ганди — краснолицый здоровяк с подстриженной козлиной бородкой и торчащими над черепом редкими пучками пепельных волос — был донельзя воодушевлен таким наплывом посетителей. Посему он взял свою лютню, расположился в центре зала и начал услаждать их слух малопристойными песенками про пышнотелых женушек, похотливых коробейников и дубликаты ключей к поясам верности. Его вдохновенные завывания имели столь большой успех у публики, что заказы на крепкое пойло загремели со всех сторон, а разносившая выпивку кислолицая грымза удостоилась таких сальных взглядов, что могла бы на миг возомнить себя новой Еленой Троянской.
— А вот новая песня! — рявкнул Ван Ганди, мощным выдохом разгоняя висящие перед ним клубы табачного дыма. — Сегодня сочинил!
Он взял аккорд, по благозвучию сравнимый с воплями мартовских котов, и начал:

Послушайте все мой печальный рассказ,
Печальней его не найдется у вас.
Он будет о ведьме из Фаунт-Ройала
Со свитой чертей, чтобы пусто им стало.
Сравнить ее не с чем — вот сложный вопрос:
Сравненье с дерьмом оскорбляет наво-о-оз!

Взрыв смеха и дружно поднятые кружки вознаградили его старания, однако Ван Ганди, будучи истинно творческой натурой, не остановился на достигнутом.

Поверьте, страшнее истории нету:
Когда мы сживем эту ведьму со свету,
Избавив себя от страданий и слез,
Она и в аду будет делать отсо-о-ос!

Мэтью начал опасаться, что порожденный этой одой ураган восторга сорвет крышу с таверны. Он предусмотрительно выбрал столик в глубине зала, как можно дальше от средоточия буйного веселья, но даже две кружки вина, дополненные порцией сидра, не смогли приглушить зудящую боль в ушах — так жестоко терзали их завывания Ван Ганди. Эти болваны были просто невыносимы! От их громогласного гогота и жалких потуг на юмор у Мэтью сводило живот. Этому сопутствовала тревожная мысль: затянувшееся пребывание в этом городишке может сделать его горьким пьяницей и опустить до уровня личинок, живущих припеваючи в кучке собачьего кала.
А Ван Ганди меж тем обратил свой талант на импровизированные куплеты о своих клиентах. Качнув головой в сторону сидящего неподалеку джентльмена, он ударил по струнам и выдал:

О Дике Кашинге спою, старик он хоть куда,
Да вот жену замучила евоная елда.
Она хотела трение маслицем унять,
Но оттого на передке сгорела волосня.

И снова хохот, галдеж, стук сдвигаемых кружек. Тут же нашелся новый объект, достойный воспевания:

Кто с Аберкромби сцапался, тот явно не учел,
Что злости в нем поболее, чем в целом рое пчел.
Десятерых он перепьет, свалив под стол в чаду,
И опосля их женушкам распашет борозду!

Это была сущая пытка! Мэтью отодвинул в сторону тарелку с курятиной и бобами — и без того не очень аппетитный ужин опротивел ему окончательно после скабрезных нападок на Рейчел, которая могла бы одним горделивым взглядом заставить эту свору шутов прикусить языки.
Он допил остатки сидра и поднялся со скамьи. В этот момент Ван Ганди разродился очередным режущим слух опусом:

Соломон Стайлз — удалец, чтоб не сглазить:
Горазд все звериные чащи облазить.
По тропам индейским мастак он ходить,
Чтоб скво подловить и ей тут же всадить!

Повернувшись к двери, Мэтью увидел только что вошедшего мужчину, который в ответ на обращенные к нему выкрики и смех снял кожаную треуголку и отвесил насмешливый поклон этому сборищу идиотов. Затем он проследовал в зал и занял свободный столик, а неуемный Ван Ганди нашел новую жертву для своих пошлых куплетов — ухмыляющегося типа по имени Джетро Садракер.
Мэтью опустился на стул, сообразив, что представляется интересная возможность, которой надо правильно воспользоваться. Вновь вошедший был не иначе как тем самым Соломоном Стайлзом, которого Бидвелл называл самым опытным из местных охотников и который среди прочего охотился на беглых рабов. Выждав, пока Стайлз — сухопарый жилистый мужчина лет пятидесяти — сделает заказ подошедшей служанке, Мэтью встал и направился к его столу.
Но не успел он представиться, как Ван Ганди исторг из несчастной лютни новый аккорд и проорал следующее:

Мэтью Корбетту лишь посочувствовать можно:
Бедняга покусан гадюкой пирожной,
Которая слова без яда не скажет,
А дочь ее булки печет между ляжек!

Мэтью начал заливаться краской еще до того, как его окатила волна общего хохота, и сделался багровым к тому моменту, когда она схлынула. При этом лицо Соломона Стайлза исказила лишь рассеянная улыбка. Обветренное, с квадратной челюстью, это лицо казалось вытесанным из гранита, как надгробная скульптура. Короткие черные волосы были на висках тронуты сединой; от левой брови через весь лоб тянулся рваный шрам, оставленный кинжалом или рапирой; нос походил формой на индейский томагавк; темно-карие глаза пытливо созерцали стоявшего перед ним молодого человека. Одет охотник был непритязательно: в серые бриджи и простую белую рубашку.
— Мистер Стайлз? — обратился Мэтью, все еще красный от смущения, хотя Ван Ганди, бряцая по струнам, уже забыл о нем и пронзал своим остроумием кого-то другого. — Меня зовут…
— Мне известно ваше имя, мистер Корбетт. Вы тут знаменитость.
— А-а-а, да. Вообще-то… сегодняшний случай у источника был просто недоразумением.
— Я не об этом, а о вашей схватке с Хэзелтоном. Я видел, как вас наказывали плетью.
— Понятно. — Мэтью сделал паузу, но Стайлз не предложил ему сесть. — Можно составить вам компанию?
Стайлз молча указал на скамейку по другую сторону стола, и Мэтью сел.
— Как здоровье судьи? — спросил Стайлз. — Все так же плохо?
— Нет, он пошел на поправку. Надеюсь, он скоро встанет на ноги.
— Может, и на казни поприсутствует?
— Может быть.
— Хорошо бы ему лично за всем проследить и удостовериться, что правосудие свершилось должным образом. Между прочим, я сам выбирал дерево для столба.
— Вот как? — пробормотал Мэтью, опуская глаза, чтобы смахнуть воображаемую пыль со своего рукава. — Я этого не знал.
— Мы вчетвером — Ганнибал Грин, я и еще двое — привезли этот столб и вкопали в землю. Вы его уже видели?
— Да, видел.
— И что скажете? Подходящий?
— Думаю, вполне.
Стайлз извлек из кармана кисет, небольшую трубку черного дерева и коробочку из слоновой кости.
— Я унаследовал это задание от Николаса, — сказал он, набивая трубку. — А шельмец отвертелся — небось на коленях упрашивал Бидвелла.
— Сэр?
— Я о Николасе Пейне. Уинстон сказал мне, что этим утром Бидвелл отправил его в Чарльз-Таун и еще дальше, на побережье Виргинии. За какими-то припасами. Чего только не сделает этот шельмец, чтобы увильнуть от серьезной работы!
Он достал из коробочки серник, зажег его от огня настольной лампы и раскурил трубку.
Мэтью догадался, что Уинстон ранним утром проделал какой-то трюк, создав для дозорного на вышке у ворот видимость отъезда Пейна. Вероятно, с Бидвеллом было достигнуто соглашение, благоприятное для карманов и будущего статуса Уинстона.
— Он умер, — молвил Стайлз, выпуская клуб дыма.
У Мэтью перехватило дыхание.
— Что, простите? — пробормотал он.
— Умер, — повторил Стайлз. — Для меня, во всяком случае. Сколько раз я ему помогал в ответ на его просьбы, а теперь он отлынивает, когда нужно попотеть! К тому же он совсем сдурел, если поехал по этой дороге в одиночку. Кому, как не ему, это знать! Сдается мне, Бидвелл опять затеял какую-то интригу. — Стайлз задумчиво склонил голову набок, цедя дым сквозь зубы. — Вы случайно не в курсе?
Мэтью сложил руки и провел несколько секунд в размышлениях.
— Разве что случайно, — сказал он. — Удивительно, чего только не услышишь в доме Бидвелла. Сам не желая того, конечно же.
— Разумеется.
— Я уверен, что мистер Бидвелл и мистер Уинстон будут это отрицать, — продолжил Мэтью, заговорщицки наклоняясь через стол к собеседнику, — но я ненароком услышал… или мне только послышалось, вы же понимаете… разговор о мушкетах.
— О мушкетах, — повторил Стайлз и сделал новую затяжку.
— Да, сэр. Может, решили закупить партию мушкетов? Тогда не об этом ли поехал договариваться мистер Пейн?
Стайлз хмыкнул, попыхивая трубкой. Служанка принесла ему миску с дымящимся куриным рагу, ложку и чарку рома. По такому случаю Мэтью заказал еще одну порцию сидра.
— Я вот что подумал, — сказал Мэтью после паузы, в ходе которой Стайлз отложил свою трубку и приступил к еде. — Может, мистер Бидвелл опасается нападения индейцев?
— Нет, исключено. Он бы обратился ко мне при первом известии, что краснокожие нанесли боевую раскраску.
— Но вблизи Фаунт-Ройала ведь есть индейцы?
— Вблизи. Вдали. Где-то там. Мне попадались в лесу их знаки, но живьем ни одного краснокожего я не видел.
— То есть они настроены не воинственно?
— Об их настроениях я судить не берусь. — Стайлз глотнул рома. — Вы хотите спросить, ожидаю ли я атаки с их стороны? Нет. А если спросите, намерен ли я собрать отряд и напасть на них, я также скажу «нет». Я не стал бы этого делать, даже если бы знал, где они находятся.
— Зато они прекрасно знают, где находимся мы.
Стайлз рассмеялся:
— Недурно сказано, молодой человек! Да, краснокожие ни разу не попадались мне в здешних лесах, однако я встречал их раньше, к северу отсюда. Они ходят по лесной подстилке так же бесшумно, как птицы летают по воздуху. Они могут как сквозь землю провалиться прямо у тебя на глазах, а потом вдруг возникнуть за твоей спиной. Я уверен, что они внимательно следят за нами, но мы их не увидим никогда, пока они сами не пожелают нам показаться. А сейчас они этого явно не желают.
— Значит, по-вашему, обычный путник на лесной дороге может не бояться за свой скальп?
— Лично я за свой не боюсь, — сказал Стайлз и отправил в рот ложку рагу. — Опять же, при мне всегда мушкет и нож, и я всегда знаю, в каком направлении надо убегать. И я предпочитаю не бродить по лесам в одиночку. Там опасны не столько краснокожие, сколько дикое зверье.
Мэтью получил свою кружку сидра. Он отпил немного, медля, прежде чем сделать следующий ход.
— Но если дело не в индейцах, — произнес он задумчиво, — должна быть какая-то другая причина для закупки мушкетов.
— И что это может быть, по-вашему?
— Не знаю. Хотя… миссис Неттлз однажды в разговоре со мной упомянула раба, сбежавшего в прошлом году. Со своей женой. Моргантус Криспин — кажется, так его звали.
— Да, Криспин. Помню этот случай.
— Насколько я понял, они пытались добраться до Флориды?
— Да. Но были убиты и наполовину съедены всего в паре лиг от города.
— Хм… — протянул Мэтью. Выходит, эта история была правдива. — Однако, — заметил он, — не исключена возможность — заметьте, я говорю лишь о возможности — того, что мистер Бидвелл предостерегается на случай новых побегов по примеру Криспина, а само по себе наличие мушкетов поможет… скажем так… держать в узде живую собственность. Особенно после того, как сюда завезут партию более молодых и здоровых рабов для осушения болот.
Промочив горло сидром, он продолжил:
— Позвольте полюбопытствовать, мистер Стайлз. Как вы считаете, может ли на самом деле кто-нибудь… я имею в виду раба… добраться отсюда до Флориды?
— Двоим из них это почти удалось, — ответил Стайлз, и Мэтью тотчас навострил уши. — Это было в первый год после основания Фаунт-Ройала. Сбежали два раба — брат и сестра, — и я был отправлен в погоню вместе с тремя помощниками. Мы настигли их всего в полудюжине лиг от испанских владений. Да и это, думаю, нам удалось лишь потому, что они зажгли сигнальный огонь, прося о помощи. Брат сорвался в глубокий овраг и сломал лодыжку.
— Их доставили обратно?
— Да. Бидвелл сразу приказал заковать их в цепи, увезти на север и там продать. Негоже держать здесь рабов, которые могут описать местность между нами и Флоридой, а то еще и карту нарисовать.
Стайлз повторно раскурил погасшую трубку.
— А теперь ваша очередь пояснить кое-что. Если, конечно, вспомните, — произнес он после хорошей затяжки. — Скажите, когда миссис Неттлз упомянула тот случай, о чем именно шел разговор? Я вот к чему: вы, часом, не замечали, чтобы Бидвелл тревожился по поводу рабов?
Мэтью вновь поразмыслил, прежде чем ответить.
— Помнится, мистер Бидвелл выражал некоторое беспокойство, когда я собрался посетить невольничий квартал. Он выразился в том смысле, что это может… э-э… повредить моему здоровью.
— Я бы ни в коем разе не стал туда соваться без особой нужды, — сказал Стайлз, прищуривая глаза. — Но Бидвелл, похоже, и впрямь опасается бунта. Подобные случаи уже были в других местах. Неудивительно, что он держит свои опасения в тайне! Мы еще с ведьмой не успели покончить, и тут вдруг — бунт рабов! Это вконец добьет Фаунт-Ройал.
— Я думаю точно так же, — согласился Мэтью. — И потому лучше будет об этом помалкивать.
— Само собой. Я не хочу, чтобы меня обвинили в сеянии паники.
— Как и я. Но, раз уж на то пошло, мне вот что интересно, сэр… Простите мое невежество в этих вопросах, но ведь не всем же быть великими охотниками… Я вот не представляю, как вообще можно проделать столь долгое путешествие, отсюда до самой Флориды, и при этом не заблудиться? Кстати говоря, сколько это получится миль?
— По моей прикидке, сто сорок семь миль самым прямым путем.
— Самый прямой путь по дремучему лесу? — Мэтью сделал еще глоток. — Опять же не могу не восхититься, сэр. Для этого надобно иметь просто невероятное чувство направления!
— Я, конечно, могу гордиться своими навыками… — Стайлз затянулся, слегка откинул голову назад и выпустил струю дыма к потолку. — Однако должен признать, что в том походе я пользовался картой.
— О! Так у вас есть карта?
— Не моя. Это карта Бидвелла. Он купил ее у какого-то торгаша в Чарльз-Тауне. Надписи сделаны на французском, а это значит, что карта очень старая. Но на поверку она оказалась довольно точной.
— Кстати, я могу читать и говорить по-французски. Если вам нужен перевод, буду рад оказать услугу.
— Тогда обратитесь к Бидвеллу. Карта сейчас у него.
— А… — сказал Мэтью.
— Ван Ганди, козел ты старый! — гаркнул Стайлз, но беззлобно, по-свойски. — Неси еще рома! Мне и молодому человеку!
— Нет, спасибо, я уже загрузился достаточно. — Мэтью поднялся. — Мне пора идти.
— Глупости! Оставайтесь, будет весело! Ван Ганди скоро снова возьмется за лютню.
— Очень жаль пропускать такое представление, но мне сегодня еще нужно кое-что прочесть.
— Вот в чем беда с вами, законниками! — с улыбкой посетовал Стайлз. — Вы чересчур много думаете!
Мэтью улыбнулся в ответ:
— Спасибо за компанию. Надеюсь, мы еще увидимся.
— Был рад познакомиться, сэр. И… благодарю за информацию. Буду держать язык за зубами, не сомневайтесь.
— Я в вас уверен, — сказал Мэтью и поспешил покинуть задымленное помещение, пока вновь не забренчал этот несносный инструмент.
По дороге к особняку Мэтью перебирал полученные сведения, как пригоршню необработанных алмазов. Значит, при определенной удаче и упорстве достичь Флориды все-таки можно. Но надо как следует подготовиться — запастись провизией, не забыть огниво и прочие необходимые вещи, — а также разыскать и тщательно изучить карту. Вряд ли она хранится в библиотеке. Скорее всего, Бидвелл держит ее где-то в своем кабинете на втором этаже.
Но как вообще можно затевать такое? Отказаться от английского подданства? Обречь себя на жизнь в чужой стране? Он владел французским и латынью, но вот испанским никогда всерьез не занимался. Допустим, он вызволит Рейчел из тюрьмы (первая проблема) и из города (вторая проблема), а потом доставит ее во Флориду (третья и самая головоломная проблема), но был ли он по-настоящему готов к тому, чтобы навсегда лишиться возможности ступить на английскую землю?
И никогда больше не увидеть Вудворда?
Вот еще одно затруднение. Если он успешно справится с двумя первыми проблемами и вместе с Рейчел сбежит из города, одно лишь известие об этом может загнать судью в гроб. Таким образом, получится, что он освободит свою ночную птицу ценой гибели человека, который некогда освободил самого Мэтью из клетки беспросветного отчаяния.
Вот в чем беда с вами, законниками. Вы чересчур много думаете.
Особняк был ярко освещен лампами и свечами. Очевидно, банкет еще не завершился. В прихожей Мэтью услышал голоса, доносившиеся из гостиной. Он вознамерился тихонько прошмыгнуть в свою комнату и уже подходил к лестнице, когда его окликнули:
— Мистер Корбетт! Присоединяйтесь к нам, пожалуйста!
Из гостиной вышел, опираясь на трость, Алан Джонстон в сопровождении седобородого мужчины, которого Мэтью счел руководителем труппы. Оба были нарядно одеты (в этом учитель определенно перещеголял актера) и держали в руках бокалы с вином. Вдобавок Джонстон напудрил лицо, как в тот вечер, когда здесь же отмечали прибытие в город мирового судьи и его секретаря. Оба имели сытый и довольный вид — явно отужинали на славу.
— Этот молодой человек — секретарь мирового судьи, — сообщил Джонстон своему спутнику. — Мистер Корбетт, позвольте представить вам мистера Филипа Брайтмена, основателя и ведущего актера театра «Красный бык».
— Очень приятно! — прогудел Брайтмен неожиданно мощным басом, от звуков которого было не грех пробудиться даже давно усопшим обитателям местного кладбища. А силой рукопожатия он мог бы помериться с кузнецом — и все это при худощавой комплекции и в целом довольно-таки невзрачном облике, что лишь отчасти компенсировалось наигранно властной манерой держаться.
— Очень рад знакомству. — Мэтью высвободил руку, дивясь такой силище и предполагая, что Брайтмена закалили многотрудные годы метаний между двумя полюсами: миром сценических образов и обыденной необходимостью кормить своих людей. — Как я понял, ваша труппа прибыла несколько раньше ожидаемого.
— Да, несколько раньше. Наши гастроли в двух других поселениях были, увы, отменены. Но теперь мы счастливы находиться здесь, среди наших драгоценных друзей!
— А, мистер Корбетт! — Из гостиной появился Уинстон, также с бокалом в руке. Гладко выбритый, в безупречно чистом синем костюме, он расслабленно улыбался. — Составьте нам компанию и познакомьтесь с мистером Смайтом!
Внезапно за спиной Уинстона возник Бидвелл и поспешил внести свою лепту.
— Уверен, у мистера Корбетта есть неотложные дела наверху. Не будем его задерживать. Я ведь прав, мистер Корбетт?
— Но я думаю, он должен хотя бы заглянуть и поздороваться со всеми, — возразил Уинстон. — Может, выпить бокальчик вина.
Бидвелл сердито покосился на Мэтью, однако интонацией своего раздражения не выдал.
— Как вам будет угодно, Эдвард, — сказал он и вернулся в гостиную.
— Идемте, — позвал Джонстон, ковыляя мимо Мэтью. — Бокал вина пойдет на пользу пищеварению.
— Я под завязку накачался сидром. Но позвольте спросить: кто такой мистер Смайт?
— Это новый постановщик в «Красном быке», — пояснил Брайтмен. — Недавно прибыл из Англии, где зарекомендовал себя наилучшим образом в театре «Крест Сатурна», а до того — в труппе Джеймса Прю. Однако мне не терпится услышать из первых уст про ведьму. Ну же, идемте!
Мэтью не успел придумать отговорку — ибо у него наверху действительно было важное дело касательно составленной неким французом карты, — как Брайтмен схватил его под руку и увлек в гостиную.
— Мистер Дэвид Смайт, мистер Мэтью Корбетт, — объявил Уинстон, представляя их друг другу. — Мистер Корбетт служит секретарем при мировом судье, мистер Смайт. Это он зачитал ведьме обвинительный приговор.
— Правда? Как интересно! И страшновато, наверное, было, да?
Смайт оказался тем самым блондином, которого Мэтью видел прибывшим вместе с Брайтменом в головном фургоне труппы. У него было открытое, дружелюбное лицо, а улыбка обнажила два ряда крепких белых зубов. По оценке Мэтью, ему было около двадцати пяти лет.
— Не так уж и страшно, — сказал Мэтью. — Меня отделяла от нее железная решетка. Да и мистер Бидвелл был со мной рядом.
— Как будто я смог бы чем-то помочь! — оживился Бидвелл, пользуясь возможностью взять ход беседы под свой контроль. — Да этой чертовке стоило только клацнуть зубами, и я бы выскочил из своих сапог!
Брайтмен гулко хохотнул. Рассмеялся и Смайт, а за ним и сам Бидвелл, но Уинстон с учителем ограничились лишь вежливыми улыбками.
Мэтью сохранил каменное лицо.
— Джентльмены, я остаюсь при своем убеждении, что… — Он уловил внезапно возникшее в комнате напряжение; смех Бидвелла резко оборвался. — Что мистеру Бидвеллу не занимать мужества в каких бы то ни было обстоятельствах.
Когда он закончил эту фразу, хозяин Фаунт-Ройала испустил почти слышимый вздох облегчения.
— Что-то я не припоминаю ни эту женщину, ни ее мужа, — сказал Брайтмен. — Они не приходили на наше представление в прошлом году?
— Кажется, нет. — Бидвелл прошел через гостиную к графину с вином и наполнил свой бокал. — Он был человеком тихого нрава… можно сказать, замкнутым… а она уже тогда начала разыгрывать свой собственный спектакль. В смысле… я не хочу этим сказать, будто у вашего занятия есть что-то общее с адскими кознями.
Брайтмен вновь рассмеялся, хотя уже совсем не так жизнерадостно.
— Кое-кто с вами не согласится, мистер Бидвелл! В частности, есть тут один святоша. Вам известно, что мы сегодня замучились прогонять из нашего лагеря оголтелого потрясателя Библией?
— Да, я об этом слышал. Уж таков этот пастырь Иерусалим: жжет пламенем глагола всех подряд, равно грешных и праведных. Но вам нечего опасаться: как только он проведет обряд санктимонии над пеплом ведьмы, мы сразу же вышвырнем сего змия из нашего Эдема.
«Остроумие нынче повсюду бьет через край!» — заметил про себя Мэтью.
— Обряд санктимонии? — спросил он вслух, вспоминая, что уже слышал это выражение от Иерусалима, когда тот впервые явился в тюрьму, дабы лицезреть «врага своего». — Что еще за бредни?
— Вам все равно этого не понять, — ответил Бидвелл, бросив на него предостерегающий взгляд.
— А я уверен, что он поймет, — возразил Джонстон. — Проповедник намерен свершить некий абсурдный обряд над пеплом миссис Ховарт, чтобы она впредь не смогла посещать Фаунт-Ройал в виде духа, фантома или еще чего-нибудь призрачного. Мне почему-то кажется, что этот самый пастырь штудировал творения Марло и Шекспира не менее усердно, чем священные тексты об Адаме и Моисее!
— О, вы сейчас произнесли имена наших актерских богов, сэр! — сказал Брайтмен с широченной улыбкой, впрочем быстро угасшей с переходом к более серьезной теме. — Однако должен сказать, что я глубоко сожалею о кончине священника. Преподобный Гроув понимал, что театральное действо облагораживает зрителя. Мне будет очень его не хватать во время нынешних гастролей. Тебе бы он понравился, Дэвид. Это был человек большой души, большой веры и, несомненно, большого ума. Мистер Бидвелл, я уверен, что вся ваша община тяжело переживает эту утрату.
— Очень тяжело, спору нет. Но когда ведьма будет мертва — слава Богу, осталось ждать недолго, — и жизнь в нашем городе вернется на круги своя, мы постараемся найти ему на замену обладателя столь же достойных качеств.
— Сомневаюсь, что вам удастся найти священника, который лучше его играл бы в шахматы! — сказал Брайтмен, снова улыбаясь. — Гроув дважды разделал меня в пух и прах!
— Он всех нас так же разделывал, — сказал Джонстон, попивая вино. — Дошло до того, что я уже отказывался садиться с ним за доску.
— Однажды ему хватило пяти минут, чтобы поставить мне мат, — вставил свое слово Уинстон. — Конечно, сбивала с толку и эта его манера сопровождать ходы комментариями на латыни, каковая для меня темный лес. По сути, я был обречен, еще только двинув первую пешку.
— Предлагаю тост, — сказал Брайтмен, поднимая бокал. — В память о преподобном Гроуве. А также о многих других, покинувших ваш город по своему выбору либо в силу обстоятельств.
К тосту присоединились все, кроме Мэтью, у которого бокала не было.
— Мне будет не хватать тех, кого я запомнил по прошлым приездам, — с печалью в голосе продолжил Брайтмен. — Прогулявшись по городу, я увидел, как много вреда причинила вам ведьма. Прежде здесь и близко не было такого количества пустых домов. И сгоревших тоже, не так ли?
— Такого точно не было, — подтвердил поджигатель Уинстон то ли с отчаянной смелостью, то ли с редкостным цинизмом.
— Все это натворили демоны? — спросил Брайтмен у Бидвелла, ответившего кивком, и затем повернулся к Джонстону. — Школа тоже сгорела?
— Да, — с гневной дрожью в голосе произнес учитель. — Сгорела дотла у меня на глазах. Самое печальное зрелище в моей жизни. Будь наша пожарная команда хоть мало-мальски обучена и не настолько ленива, школу можно было бы спасти.
— Давайте не будем снова об этом, Алан, — попросил Бидвелл, явно стараясь уйти от больной темы. — Что было, то прошло.
— Нет, я этого так не оставлю! — вскинулся Джонстон, взглядом пронзая Бидвелла. — Это было чистой воды преступление, когда так называемые огнеборцы стояли там, опустив руки, а школа — моя школа — погибала в огне! После стольких трудов, в нее вложенных!
— Да, Алан, это можно назвать преступлением, — согласился Бидвелл, глядя в свой бокал. — Но ведь свой труд в ее строительство вложили другие, тебе-то с чего так злиться? А школа еще может быть — и обязательно будет — отстроена заново.
Брайтмен нервно прочистил горло, почувствовав, что в комнате снова нарастает напряжение.
— Что ты хочешь сказать, Роберт? Что я из-за своего увечья был простым зрителем, когда другие делали всю работу? — уточнил Джонстон теперь уже ледяным тоном. — Ты это имел в виду?
— Я не говорил… не имел в виду… ничего такого.
— Джентльмены, джентльмены! — Брайтмен улыбнулся, пытаясь вернуть беседу в дружеское русло. — Не будем забывать, что Фаунт-Ройал стоит на пороге чудесного нового дня! Я не сомневаюсь, что школа и все прочие здания будут восстановлены в еще лучшем виде, а покинутые прежними друзьями дома вскоре обретут новых жильцов.
Но холодок между Бидвеллом и Джонстоном еще не исчез, и тогда Брайтмен повернулся к Смайту.
— Дэвид, помнишь, что ты рассказал мне сегодня днем? Еще до вторжения этого святоши? Мистер Бидвелл, вас это может заинтересовать!
— Да? — Бидвелл пошевелил бровями, ожидая продолжения, тогда как Джонстон похромал через комнату наполнять свой бокал.
— Это… об одном визитере, — сказал Смайт. — И это на самом деле странно. Сегодня к нам в лагерь приходил человек. Осматривался. Понимаю, это звучит неправдоподобно… но мне он показался знакомым. Походка… осанка… и все такое.
— И вы знаете, о ком идет речь? — обратился Брайтмен к Бидвеллу. — Только представьте, о вашем крысолове!
При одном упоминании об этом типе у Мэтью сдавило горло.
— Линч? — нахмурился Бидвелл. — Он вам досаждал?
— Нет, дело не в этом, — сказал Смайт. — Он как будто нас… изучал. У нас перед тем уже побывало несколько местных, просто бродивших по лагерю. Но этот человек… удивительное дело… Я понаблюдал за ним пару минут, а потом приблизился к нему сзади. В тот момент он взял синий фонарь, который мы используем в некоторых сценах моралите, и погладил пальцами стекло, а после повертел фонарь в руках… и эти характерные движения… я уже видел точно такие же. И я вроде как узнал этого человека, хотя… он был одет в какое-то рванье и сильно изменился со времени нашей последней встречи, когда мне было… где-то шестнадцать или семнадцать лет.
— Прошу прощения, — сказал Мэтью все еще сдавленным голосом, — но кем, по-вашему, мог быть мистер Линч?
— Я обратился к нему по имени. Должно быть, мой голос прозвучал удивленно. Я сказал: «Мистер Ланкастер?» И он обернулся.
Смайт поднес палец ко рту, словно, прикидывая, стоит ли продолжать свой рассказ.
— И что дальше? — не утерпел Мэтью.
— Я понимаю… всю курьезность ситуации… но у мистера Ланкастера в цирке был номер с дрессированными крысами, и когда мистер Брайтмен сообщил мне, что этот человек — местный крысолов, я был… весьма заинтригован.
— Заинтригованы? — спросил, вернувшись с наполненным бокалом, Джонстон. — Чем же?
— Я мог бы поклясться, что это был Джонатан Ланкастер, — сказал Смайт. — Да я и сейчас готов в этом поклясться. Он обернулся и посмотрел мне прямо в лицо… и я увидел его глаза. Такие… бледные, ледяные… будто пронзающие тебя насквозь. Я видел эти глаза раньше. Без сомнения, это Джонатан Ланкастер, но… — Он покачал головой и сдвинул светлые брови. — Вообще-то… я не планировал рассказывать об этом кому-либо, кроме мистера Брайтмена. Я хотел сначала отыскать мистера Ланкастера — то есть вашего крысолова, — чтобы побеседовать с глазу на глаз и выяснить, каким образом он… опустился до столь малопочтенного занятия.
— Тогда прошу меня простить! — сказал Брайтмен. — Я не понял, что это дело личного характера!
— Теперь уже ничего не попишешь. — Смайт досадливо покосился на Брайтмена. — Когда кот выпущен из мешка, очень трудно засунуть его обратно.
— То же можно сказать и о лисе, — добавил Мэтью. — Но скажите: этот Линч — или Ланкастер — с вами заговорил? Он вас узнал?
— Нет, и виду не подал, что узнает. Как только я произнес его имя, он быстро удалился. Я хотел пойти за ним, но затем подумал… может, он просто стыдится своих лохмотьев? Нехорошо докучать человеку, когда сам не уверен, он это или нет.
— Гвинетт Линч всегда был Гвинеттом Линчем, сколько я его помню, — заявил Бидвелл. — А кто такой этот Джонатан Ланкастер?
— Мистер Ланкастер работал в цирке, где мой отец был управляющим, — сказал Смайт. — Я тоже был при деле, на побегушках у отца. Как я уже говорил, у мистера Ланкастера был номер с дрессированными крысами, но он также…
В этот миг загремел дверной колокольчик — причем так свирепо, что лишь чудом не оборвался. Не прошло и пары секунд, как дверь с грохотом распахнулась и раздался душераздирающий вопль:
— Как вы посмели?! Как дерзнули вы нанести мне столь тяжкое оскорбление?!
— О Господи! — вытаращив глаза, простонал Брайтмен. — Этот ураган уже здесь!
И действительно, в комнату ворвался живой вихрь в темном облачении, увенчанный черной треуголкой. Его худое морщинистое лицо багровело от ярости; на шее вздулись тугие жилы.
— Я требую ответа! — взревел Исход Иерусалим, оскаливая рот на Бидвелла. — Почему я не был приглашен на твои предуготовления?
— Какие такие предуготовления? — в свою очередь выпалил Бидвелл, также готовый взорваться. — И как ты смеешь столь непочтительно вламываться в мой дом?
— Тебе ль вещать о непочтении, проявивши оное не только ко мне, но и к твоему Всемогущему Владыке! — Последние два слова прокатились по дому громовым раскатом, от которого, казалось, задрожали стены. — Мало того, что ты дозволил сей греховной мерзости, этим фиглярам, заявиться в твой город, так ты еще и обрек меня на близкое соседство с этой нечистью! Видит Бог, я бы сей же час оставил твой град на погибель в адском огне, если бы не готовился к обряду Верного Уложения!
— Обряд Верного Уложения? — озадачился Бидвелл. — Погоди-ка, пастырь! Помнится, речь шла о санктимонии!
— А… ну да, это другое название того же! — Голос Иерусалима на мгновение дрогнул, но тут же снова набрал силу для очередной тирады. — Иль ты мыслишь, что столь важный обряд имеет лишь одно название? Даже сам Господь именуется также Иеговой! О Всевышний, избавь слугу Твоего от слепой гордыни, обилие коей зришь Ты в месте сем!
Мэтью не был настолько ослеплен зрелищем обильной гордыни, чтобы не заметить, что Иерусалим, по своему обыкновению, уже занял центральное место на этой сцене. Брайтмен и Смайт удалились на расстояние, относительно безопасное для их ушей, Бидвелл сделал пару-тройку шагов назад, и даже неколебимый учитель попятился, а костяшки его пальцев, сжимающих набалдашник трости, побелели от напряжения.
Уинстон, однако, все еще держал позицию.
— По какому праву вы вмешиваетесь в сугубо личные дела мистера Бидвелла? — возмутился он.
— Сэр, в Царствии Божьем нет места для сугубо личных дел! — отверг его претензии проповедник. — Тяга к скрытности суть удел Сатаны! Вот почему я столь изумлен и возмущен тем фактом, что ты счел нужным сокрыть от глаз моих сию встречу с бродячими фиглярами!
— Ничего я от вас не скрывал! — огрызнулся Бидвелл. — И вообще, за каким чертом… то есть… как вы узнали, что эти господа находятся здесь?
— Я бы так и остался в неведении, когда б не сподобился навестить фиглярское становище, — как человек, исполненный миролюбия и братских чувств, — дабы потолковать с их вожаком. Там я и узнал от некоего пузатого шута, явно одержимого грехом обжорства, что мистер Брайтмен гостит у тебя! И я тотчас прозрел ваш коварный умысел!
— Что еще за умысел? — озадачился Уинстон.
— Тот, что тебе и самому всенепременно ведом! — язвительно ответствовал пастырь. — Отстранить меня от участия в церемонии казни!
— Что?! — Бидвелл заметил, что в комнату заглядывают миссис Неттлз и две служанки, вероятно напуганные сотрясающим стены громом. Хозяин взмахом услал их прочь. — Пастырь, я не понимаю, о чем вы…
— Я искал тебя, брат Брайтмен, — прервал его Иерусалим, обращаясь к актеру, — чтобы заключить уговор. Как я слышал, ты хочешь сразу после сожжения ведьмы, в тот самый вечер, показать публике свой спектакль. А я намерен тем же вечером, на пылающем поле битвы, донести до горожан послание свыше. Как великий знаток низменной человеческой природы, я понимаю, что заблудших грешников, охочих до презренной забавы, здесь найдется много больше, чем желающих услышать слово Божие, сколь бы ни был красноречив его носитель. Посему, как человек мирный и братолюбивый, я готов духовно обогатить твое представление. Скажем… я буду обращаться к толпе в каждом перерыве между сценами и к финалу достигну высот, кои, смею надеяться, так же возвысят нас всех.
Воцарилось потрясенное молчание. Наконец его прервал гневный голос Брайтмена:
— Это неслыханно! Я не знаю, кто вам это наплел, но мы отнюдь не собираемся играть спектакль в ночь сожжения ведьмы! Мы планируем показывать сцены моралите несколько вечеров подряд, начиная со следующего дня после казни!
— И кто же снабдил вас такими сведениями, пастырь? — поинтересовался Уинстон.
— Одна достойная жительница вашего города, — ответил Иерусалим. — Ранним утром ко мне пришла мадам Лукреция Воган. Она замыслила угостить собравшихся на месте казни хлебцами и пирогами и была счастлива преподнести мне образец оных.
Мэтью невольно подумал, что эта особа вполне могла ублажить распутного негодяя кое-чем еще, помимо выпечки.
— Более того, — продолжил Иерусалим, — по сему случаю мадам Воган придумала рецепт особенного хлеба и назвала его «ведьмоизбавительным караваем».
— Боже правый! — возмутился Мэтью, более не в силах сдерживаться. — Да вышвырните вы отсюда этого дурня!
— Слышу речь истинного прислужника демона! — тотчас откликнулся пастырь с глумливой ухмылкой. — Если бы твой судья хоть что-то смыслил в правосудии Божьем, он приготовил бы для тебя второй костер по соседству с ведьмой!
— Его судья… кое-что смыслит в Божьем правосудии, сэр, — донесся слабый, но решительный голос от двери гостиной.
Все головы повернулись на этот звук.
А там — о чудо! — стоял сам Айзек Темпл Вудворд, вернувшийся в этот мир из предсмертного сумрака.
— Господин судья! — вскричал Мэтью. — Вам же нельзя вставать с постели!
Он бросился к Вудворду, чтобы его поддержать, но судья остановил его, выставив вперед ладонь. Другой рукой он опирался о стену.
— Я вполне способен… вставать и передвигаться. Пожалуйста… отойди и дай мне перевести дух.
Вудворд смог не только встать с постели и спуститься по лестнице, он еще и облачился в светло-коричневые бриджи и чистую белую рубашку. Правда, он был без башмаков и с оголенными тощими икрами. Бледность его лица подчеркивали темно-лиловые впадины под глазами; череп также был молочно-белым, и на нем особенно ярко выделялись красные пигментные пятна. Щеки и подбородок покрывала седая щетина.
— Присядьте, прошу вас! Присядьте! — Бидвелл оправился от шока и подвинул кресло ближе к Вудворду.
— Благодарю… это очень кстати. Ваша лестница меня порядком вымотала.
Мэтью помог ему сесть в кресло, попутно обнаружив, что от лихорадочного жара не осталось и следа, хотя от судьи по-прежнему исходил нездоровый сладковато-кислый запах.
— Это и вправду потрясающе! — сказал Джонстон. — Похоже, новое снадобье доктора оказалось действенным!
— Полагаю… вы правы, сэр. Доза этого эликсира… трижды в день… могла бы воскресить Лазаря.
— Хвала Господу! — Мэтью положил руку на плечо Вудворда. — Я бы ни за что не позволил вам встать с постели, если б только заподозрил, что вы на такое способны, но… это чудесно!
Судья накрыл руку Мэтью своей ладонью.
— Горло все еще болит. Как и грудь. Но… любое улучшение надо приветствовать. — Он прищурился, разглядываю двух незнакомых ему мужчин. — Извините, мы с вами встречались?
Бидвелл представил их друг другу. Но ни Брайтмен, ни Смайт не подошли пожать руку судье. Мэтью отметил, что оба лицедея жмутся к дальней стене гостиной.
— Немного вина, господин судья? — Не дожидаясь ответа, Бидвелл сунул бокал в руку Вудворда. — Мы все очень рады, что в болезни произошел перелом к лучшему!
— Я рад этому не меньше вашего, — прохрипел Вудворд и глотнул вина, однако не почувствовал никакого вкуса. Затем он повернулся к пастырю, и взгляд судьи посуровел. — Отвечая на ваши слова о Божьем правосудии, сэр… должен заметить, что Господь, безусловно, самый снисходительный судья… во всем мироздании… и милость Господня превосходит всякое воображение. Иначе Он бы давно уже призвал вас на свой суд ударом молнии.
Иерусалим напрягся, готовясь дать резкий ответ, но в последний момент решил от этого воздержаться и опустил голову.
— Смиренно приношу свои извинения за слова, которые могли вас расстроить, сэр. Я никоим образом не хотел оскорбить закон.
— А почему бы и нет? — поинтересовался Вудворд и сделал еще один глоток, вновь не почувствовав вкуса. — Ведь всех остальных в этой комнате вы уже оскорбили, не так ли?
— Э-э… прошу прощения, — подал голос Брайтмен, заметно нервничая. — Мы с Дэвидом должны вас покинуть. Не сочтите за грубость, господин судья. Мы бы охотно послушали рассказ о вашем противостоянии с ведьмой, но… поймите меня правильно… для актера горло — это главный рабочий инструмент. Потому если есть вероятность… подхватить болезнь, мы…
— Ох, я об этом и не подумал! — прервал его Вудворд. — Простите меня, пожалуйста. Конечно… вам нельзя рисковать здоровьем!
— Именно так, сэр. Ну что, Дэвид, идем? Мистер Бидвелл, спасибо за любезный прием и превосходный ужин.
Брайтмен спешил покинуть особняк из боязни заразиться и потерять голос, а Мэтью не терпелось узнать побольше о Линче — или Ланкастере, или как его там, — но момент был неподходящим для этого. Посему он решил завтра с утра первым делом отыскать Смайта и обо всем его подробно расспросить.
— Я иду с вами! — объявил Иерусалим лицедеям, чем поверг их в еще большее смятение. — Нам ведь надо согласовать наши планы, вы не забыли? Начнем со сцен моралите — сколько времени они займут? Мне важно знать это заранее, чтобы… скажем так… задать правильный ритм своему выступлению…
— Уф, до чего же хорошо… наконец-то выбраться из этой постели! — произнес Вудворд после того, как Бидвелл ушел провожать званых гостей и незваное ходячее бедствие вместе с ними. — Как поживаете, мистер Уинстон?
— Прекрасно, сэр. Не передать словами, как я рад видеть вас выздоравливающим.
— Спасибо. Скоро придет доктор Шилдс… чтобы дать мне третью часть ежедневной дозы. От этого снадобья у меня уже язык обуглился, зато теперь, слава Богу, я могу дышать.
— Должен сказать, что вы были у опасной черты. — Джонстон допил вино и поставил бокал на столик. — Если честно, вы эту черту далеко перешли. Вы еще не знаете, конечно же, но некоторые — очень многие — горожане уверены, что это миссис Ховарт навела на вас порчу из-за вынесенного приговора.
Вернулся Бидвелл, с порога услышавший последние слова учителя.
— Алан, я считаю неуместным говорить об этом сейчас! — сказал он.
— Нет-нет, ничего страшного. — Вудворд небрежно махнул рукой. — Я бы даже удивился, если бы среди жителей не пошли подобные слухи. Но если я и подвергся порче, то виной тому не ведьма… а дурная погода и моя собственная… слабая кровь. Хотя теперь все будет хорошо. Через несколько дней… я приду в норму.
— Да будет так! — воскликнул Уинстон, поднимая бокал.
— И тогда я смогу вернуться в Чарльз-Таун, — добавил Вудворд, потирая глаза, все еще красные и слезящиеся. — А об этой… неприятности я постараюсь как можно скорее забыть. Что скажешь, Мэтью?
— То же самое, сэр.
Джонстон прочистил горло.
— Что ж, пора и мне вас покинуть. Роберт, спасибо за вечер. Позднее мы еще обсудим… э-э… будущее школьного здания.
— Это мне кое-что напомнило! — сказал Вудворд. — Алан… вам это может быть интересно. Когда я лежал в бреду… мне привиделся Оксфорд.
— В самом деле, сэр? — Джонстон чуть заметно улыбнулся. — Обычное дело: многие бывшие студенты бредят Оксфордом.
— Но это было как наяву! Я был прямо там, на лужайке перед колледжем! И в этом сне я был… совсем юным. Передо мной еще были открыты все пути… меня ждали великие свершения.
— И вы услышали звон Большого Тома?
— Разумеется! Кто хоть раз слышал этот звон, никогда его не забудет! — Вудворд взглянул на Мэтью со слабой улыбкой, от которой тем не менее у юноши сжалось сердце. — Когда-нибудь я отвезу тебя в Оксфорд. Ты пройдешь по коридорам колледжа… увидишь просторные аудитории… почувствуешь особенный запах этого места. Вы его помните, Алан?
— Из всех тамошних запахов мне больше всего запомнился аромат горького эля в «Шахматной доске». И пыльный запах пустых карманов, увы.
— Не без этого, — мечтательно улыбнулся Вудворд. — А я уловил запах подстриженных газонов. И мела. И дубов на берегу Черуэлла. Я был там словно наяву… могу поклясться. Я был там… как будто во плоти и крови. И я оказался перед дверью моего студенческого братства. Старая добрая дверь… Карлтонского клуба. И там… прямо перед моими глазами… дверной молоток в форме бараньей головы… и медная табличка с девизом: «Ius omni est ius omnibus». Я так отчетливо помню эту дверь… и молоток, и табличку…
Он закрыл глаза на несколько секунд, предавшись благостным воспоминаниям. А когда его глаза вновь открылись, Мэтью увидел в них слезы.
— Алан… я подзабыл… как назывался ваш клуб?
— «Рёскины», сэр. Просвещенное братство.
— А… Не напомните ваш девиз?
— Конечно. Это звучало так… — Он помедлил, блуждая в тумане воспоминаний. — «Невежество есть величайший из грехов».
— Очень подходящий девиз для преподавателя… вы согласны? — сказал Вудворд. — Сейчас, как юрист, я мог бы с этим поспорить… но ведь мы тогда все были молоды, и нам еще только предстояло обучение… в университетах жизни, не правда ли?
— Одолеть Оксфорд было нелегко, — сказал Джонстон. — Но университеты жизни едва ли одолимы вообще.
— Да, так и есть… это на порядок сложнее. — Судья испустил долгий вздох; его вновь обретенные силы почти иссякли. — Что-то я заболтался, простите. Когда болеешь… и почти при смерти… прошлое становится важнее… чем будущее, которого уже почти не осталось.
— Передо мной вам нет нужды извиняться за любые воспоминания об Оксфорде, — произнес Джонстон аристократически учтивым тоном, какому Мэтью мог лишь позавидовать. — Я и сам до сих пор брожу по этим коридорам в своих снах. Но сейчас… если позволите… у моего колена есть собственная память, и оно болезненно напоминает мне о мази. Спокойной ночи вам всем.
— Я провожу вас, Алан, — вызвался Уинстон, и учитель кивком принял его предложение. — До свидания, мистер Бидвелл… Судья… Мистер Корбетт…
— Да, спокойной ночи, — ответил за всех Бидвелл.
Уинстон последовал за учителем, который хромал сильнее обычного, налегая на трость. Бидвелл вылил в свой бокал остатки вина из графина и отправился наверх, видимо не желая продолжать беседу во избежание новой перепалки с Мэтью. Последний, наблюдая за дремлющим в кресле Вудвордом, остался ждать прибытия доктора Шилдса.
Теперь для Мэтью вышел на передний план вопрос Линча — Ланкастера. По крайней мере, появилась хоть какая-то зацепка. Если Смайт поможет выявить истинную сущность Линча, после этого будет проще убедить Бидвелла в том, что Рейчел попросту оболгали. Пусть надежда казалась слишком смелой, но кто мог знать, что принесет завтрашний день?

Глава тридцать четвертая

Перед самым рассветом землю увлажнил короткий грозовой ливень, но субботнее солнце уже начало пробиваться сквозь уходящие тучи, а к восьми утра в небе появились и голубые просветы. К этому времени Мэтью уже покончил с завтраком и теперь двигался к лагерю лицедеев.
Как подсказал ему слух — в данном случае опередив зрение, — Филип Брайтмен и два других актера были заняты подготовкой к спектаклю. Сидя на стульях за полотняной ширмой, они громко читали либо повторяли по памяти реплики из какого-то моралите. Когда Мэтью спросил, где можно найти Дэвида Смайта, Брайтмен направил его к желтому навесу, укрывавшему от непогоды сундуки с одеждой, фонари и прочий реквизит. Там он застал Смайта за осмотром разноцветных нарядов, к которым одна из работниц в эти минуты пришивала порядком истрепанные павлиньи перья.
— Доброе утро, мистер Смайт, — сказал Мэтью. — Можно вас на пару слов?
— О… доброе утро, мистер Корбетт. Чем могу вам помочь?
Мэтью бросил взгляд на швею.
— А нельзя ли поговорить с глазу на глаз?
— Конечно. Миссис Прейтер, пока все получается отлично. Мы с вами это еще обсудим, когда работа продвинется дальше. Мистер Корбетт, предлагаю отойти в сторонку, если вы не против.
Смайт указал на купу дубов шагах в тридцати за лагерем и, запустив большие пальцы в карманы темно-коричневых бриджей, направился туда в сопровождении Мэтью.
— Думаю, будет уместным извиниться за наше вчерашнее поведение. Мы ушли так внезапно… и по такой очевидной причине. По крайней мере, мы могли бы обставить свой уход более дипломатично.
— Извинения не требуются. Так и так причина была всем понятна, а правда всегда лучше надуманных предлогов, сколь бы дипломатичными они ни были.
— Спасибо, сэр. Ценю вашу откровенность.
— У меня к вам также откровенный разговор, — сказал Мэтью, когда они вступили под сень дубов, — касательно Гвинетта Линча. Я о человеке, которого вы приняли за Джонатана Ланкастера.
— Позвольте вас поправить: я не просто принял его за такового, я твердо уверен, что это он и есть. И готов поклясться, как сказал вчера. Однако он выглядит… иначе. Очень сильно изменившимся. В былые времена он не надел бы эти грязные лохмотья даже под страхом смерти. Напротив, насколько помню, он был буквально одержим чистотой.
— А также строгим порядком? — добавил Мэтью. — Вы можете утверждать, что он был одержим и этим?
— Свой фургон он всегда держал в порядке. Помню, как-то раз он пожаловался моему отцу на то, что под рукой не оказалось колесной мази, чтобы устранить легкий скрип.
— Хм… — протянул Мэтью и, скрестив руки, прислонился спиной к стволу дуба. — Так кем же он был… в смысле кто он такой… этот Джонатан Ланкастер?
— Я уже говорил о его цирковом номере с дрессированными крысами. Они у него прыгали через обруч, бегали наперегонки и тому подобное. Детишкам нравилось. Наш цирк гастролировал по всей Англии и несколько раз бывал в Лондоне, но там дозволялось выступать лишь в самых бедных кварталах. Потому мы в основном разъезжали по деревням. Мой отец был управляющим, мать продавала билеты, а я был на подхвате.
— Этот Ланкастер, — сказал Мэтью, возвращая Смайта к предмету беседы, — зарабатывал на жизнь только своими цирковыми номерами?
— Да, только этим. Никто из нас не был богачом, но… мы все поддерживали друг друга и в целом не бедствовали.
Смайт наморщил лоб, и Мэтью понял, что он формулирует следующее заявление.
— Мистер Ланкастер… был со странностями.
— Потому что приручал крыс?
— Не только поэтому, — сказал Смайт. — В большей степени это касается других представлений, которые он временами устраивал. За ограждением из ширм… перед небольшой аудиторией, готовой дополнительно раскошелиться, причем дети туда не допускались.
— И что это было?
— Демонстрация животного магнетизма.
— Животный магнетизм? — Теперь настал черед Мэтью наморщить лоб. — Что это значит?
— Искусство магнетической манипуляции. Вы никогда об этом не слышали?
— Я осведомлен о явлении магнетизма, но о животном магнетизме не слышал. Это какой-то цирковой трюк?
— Насколько мне известно, он более популярен в континентальной Европе, чем в Англии. Особенно в Германии, как мне рассказывал отец. Мистер Ланкастер некогда блистал среди самых маститых немецких магнетизеров, хоть он и родился в Англии. Это я также узнал от отца, у которого повсюду есть друзья в цирковой и театральной среде. Но это было еще в молодости мистера Ланкастера. А потом случилась неприятная история, и ему пришлось бежать из Германии
— Неприятная история? Вы знаете подробности?
— Я знаю только то, что мне рассказал отец, который попросил меня хранить это в секрете.
— Однако вы уже давно покинули Англию, и ваш отец более не имеет над вами власти, — сказал Мэтью. — Сейчас крайне важно, чтобы вы сообщили мне все, что знаете о Джонатане Ланкастере. В особенности секреты.
Смайт помедлил, склонив голову набок.
— Могу я спросить, почему это для вас так важно?
Это был справедливый вопрос. И Мэтью ответил:
— Хорошо, я вам верю и надеюсь, что вы поверите мне. Теперь уже ясно, что Ланкастер скрыл свое настоящее имя от мистера Бидвелла и всех жителей города. И я хочу выяснить, почему он так поступил. Кроме того… у меня есть основания считать, что этот самый Ланкастер непосредственно причастен к возникновению нынешней ситуации в городе.
— Что? Вы говорите о ведьме? — Смайт нервно улыбнулся. — Вы, должно быть, шутите!
— Отнюдь не шучу, — сказал Мэтью твердо.
— Но этого не может быть! У мистера Ланкастера, конечно, были свои странности, но ничего демонического за ним не водилось. Я допускаю, что его таланты, демонстрируемые избранной публике, могли кому-то показаться колдовством, но все это основывалось на вполне научных принципах.
— Ага. — Мэтью кивнул, и сердце его забилось быстрее. — Теперь мы приближаемся к сути, мистер Смайт. Так в чем заключались эти «таланты для избранной публики»?
— В манипуляции чужим сознанием, — ответил Смайт, и Мэтью с трудом удержался от победительной ухмылки. — Посредством магнетической силы мистер Ланкастер мог отдавать мысленные приказы отдельным людям из зала, что-нибудь им внушая, заставляя их выполнять определенные действия или произносить слова, которые… не всегда годились для детских глаз и ушей. Должен признаться: я неоднократно тайком проникал за ширмы, чтобы посмотреть на это действо, и вправду очень занимательное. Помнится, он заставлял людей верить, что день — это ночь, и они начинали раздеваться, чтобы лечь в постель. Одной женщине он внушил, будто та замерзает при снежной буре — и это в середине июля. Мне особо запомнился случай, когда он заставил мужчину поверить в то, что он угодил ногами в муравейник, и бедняга начал уморительно подпрыгивать и вопить от мнимых муравьиных укусов. Прочие зрители надрывались от хохота, но этот человек не слышал ни единого смешка, пока мистер Ланкастер его не разбудил.
— Разбудил? Так эти люди некоторым образом погружались в сон?
— Это было состояние, похожее на сон, однако они реагировали на команды. Чтобы ввести их в это состояние, мистер Ланкастер использовал разные предметы: фонарь, свечу или монетку. Любой предмет, с помощью которого можно было удерживать их внимание. Потом он их как бы убаюкивал и подчинял себе голосом… Хоть раз услышав этот голос, ты его уже никогда не забудешь. Я бы сам мог поддаться его магнетизму, если бы не знал заранее, как он это проделывает.
— Да, — сказал Мэтью, глядя мимо Смайта в сторону Фаунт-Ройала, — это я вполне могу понять. — Он снова повернулся к собеседнику. — Но почему это называется магнетизмом?
— Я имею лишь смутное представление, но это как-то связано с тем фактом, что все живые тела и все предметы содержат железо. Следовательно, опытный практик может задействовать любую вещь как инструмент для манипуляции людьми, поскольку железо есть в человеческом теле, крови и мозге. Отсюда и пошло название «магнетизм». Во всяком случае, так объяснял мне отец. — Смайт пожал плечами. — Считается, что это явление было впервые обнаружено еще древними египтянами и широко использовалось их жрецами.
Вот и попался сэр Хитрый Лис, подумал Мэтью.
— Я вижу, это для вас действительно очень важно, — сказал Смайт, на лице которого лежали солнечные пятна от лучей, пробившихся сквозь ветви и листву дуба.
— Так и есть. Жизненно важно.
— Что ж… как вы сказали, я уже не в Англии, и отец не имеет надо мной власти. Раз это для вас настолько важно, знайте… что секрет, доверенный мне отцом, связан с деятельностью мистера Ланкастера до его появления в нашем цирке. В молодости он был известен как своего рода целитель, якобы лечивший больных заговорами. Полагаю, он мог использовать для исцеления магнетизм. Очевидно, он с успехом применял свои навыки во время путешествия по Европе и привлек внимание одного немецкого вельможи, пожелавшего, чтобы мистер Ланкастер обучил магнетизерству его самого и его сына. И вот… учтите, что я лишь передаю вам отцовский рассказ, как он мне запомнился, и могу что-нибудь напутать.
— Я понимаю. Продолжайте, пожалуйста.
— Мистер Ланкастер не говорил по-немецки, но его хозяин немного знал английский. Так что были проблемы с переводом. Не знаю, повлияло ли это на конечный результат, но, по словам отца, мистер Ланкастер бежал из Германии после того, как их занятия печально отразились на вельможе и его сыне. Младший закололся отравленным кинжалом, а старший ополоумел. Полагаю, это свидетельствует о губительной силе магнетизма, попавшего не в те руки. Как бы то ни было, за голову мистера Ланкастера назначили награду, так что он спешно вернулся в Англию. Но после того случая он и сам стал другим человеком, опустившись до дрессировки крыс и магнетических трюков для узкого круга зрителей.
— Возможно, он старался не высовываться из опасения, что кто-нибудь до него доберется ради получения награды. — Мэтью кивнул собственным мыслям. — Да, это многое объясняет. Например, слова Гуда о том, что Дьявол никогда не появлялся перед местными голландцами и немцами. Вероятно, Ланкастер сторонился немцев, да и обращаться к ним мог только по-английски, а не на их родном языке.
— Кто такой Гуд? — озадаченно спросил Смайт. — Простите, я вас не понимаю.
— Виноват, это мысли вслух. — Мэтью был так возбужден, что не мог стоять на месте и начал расхаживать взад и вперед. — Вы не могли бы рассказать, когда и по какой причине Ланкастер покинул цирк?
— Этого я не знаю. Наша семья ушла оттуда раньше его.
— А! И с тех пор вы Ланкастера не видели?
— Нет. И в этот цирк мы возвращаться не собирались.
Мэтью уловил в его словах нотку горечи.
— Почему? Вашего отца уволили?
— Нет, дело было не так. Отец сам решил уйти. Он был против некоторых нововведений мистера Седархольма, владельца цирка. Мой отец, благослови его Господь, очень порядочный человек, и он выступил против включения в цирковую программу шоу уродов.
Мэтью резко прервал ходьбу.
— Уродов?
— Да. Сначала их было трое.
— Трое… — повторил Мэтью. — А можно узнать, как они выглядели?
— Там была здоровенная — величиной с барана — черная ящерица. Эту тварь привезли с какого-то острова в южных морях, и моя мать чуть не упала в обморок, когда впервые ее увидела.
— А второй, — подхватил Мэтью, у которого вмиг пересохло во рту, — не напоминал ли чертенка? Возможно, карлик с детским лицом и длинными белыми волосами?
— Да, именно так. Но откуда… откуда вы знаете? — Теперь Смайт был действительно обескуражен.
— А третьим, — продолжил Мэтью, — было некое… противоестественное существо?
— Как раз из-за этого третьего мой отец и решил паковать пожитки. Это был гермафродит с женской грудью и… мужскими причиндалами. Мой отец говорил, что даже Сатану покоробило бы при виде такого надругательства над природой.
— Вашему отцу, мистер Смайт, было бы интересно узнать, что теперь их уродствам нашлось применение в Фаунт-Ройале, на радость и во благо Сатане. Ну все, теперь он попался! Попался!
Не сдержавшись, Мэтью ударил кулаком по ладони; глаза его загорелись охотничьим азартом. Но он поспешил обуздать свой порыв, заметив, что Смайт попятился и глядит на него с опаской, как будто имеет дело с безумцем.
— У меня к вам просьба, — сказал Мэтью. — Опять же, это крайне важно. Мне известно, где живет Ланкастер. Это недалеко отсюда, в самом конце улицы. Не могли бы вы пойти туда со мной — прямо сейчас, — посмотреть ему в лицо и подтвердить его настоящую личность?
— Но я и так уже все вам сказал. Я видел его глаза, которые невозможно забыть, как и его голос. Это он.
— Да, но я прошу вас опознать его в моем присутствии.
Помимо этого, Мэтью хотел, чтобы Ланкастер как можно скорее узнал, что клинок правосудия уже пронзил его мерзостный, извращенный замысел, для верности пару раз провернувшись в ране.
— Однако… у меня здесь дела. Может, сходим туда ближе к вечеру?
— Нет, сейчас, — сказал Мэтью, правильно истолковав настороженный взгляд Смайта. — Как представитель судебной власти, должен вас уведомить, что опознание является официальной процедурой. Полномочия, данные мне мировым судьей Вудвордом, позволяют принудить вас к этому.
Это была откровенная ложь, но у Мэтью не оставалось времени на дальнейшие разъяснения и уговоры.
Видимо, Смайт хорошо усвоил уроки своего добропорядочного родителя, ибо он сразу же сказал:
— Принуждать меня не потребуется, сэр. Если это законная процедура, я буду рад помочь.
Засим Мэтью и Смайт зашагали по улице Усердия — первый в понятной спешке, а второй со вполне объяснимой сдержанностью — к дому человека, ранее известного под именем Гвинетт Линч. Когда они достигли места предстоящей казни, Смайт чуть задержался, чтобы со смесью страха и любопытства осмотреть столб и заготовленные дрова. Около второй кучи стояла запряженная волами повозка, и двое мужчин — одним из которых был здоровяк мистер Грин — сгружали с нее новую партию топлива для сожжения ведьмы.
«Давайте трудитесь, — подумал Мэтью. — Растрачивайте впустую свои силы и время, ибо еще до конца этого дня одной ночной птицей в клетке станет меньше, а ее место займет некий стервятник!»
Впереди показалась хижина.
— Боже мой! — изумился Смайт. — Это здесь живет мистер Ланкастер?!
— Мистер Ланкастер живет внутри, — ответил Мэтью, еще ускоряя шаг. — А снаружи это дом крысолова Линча.
Мэтью ощутил первый укол разочарования, не увидев дыма над трубой, — правда, время завтрака давно уже миновало. Но и закрытые ставни на всех окнах намекали на отсутствие хозяина. Мэтью выругался про себя, поскольку он рассчитывал должным образом провести опознание и сразу после того вместе со Смайтом отправиться к Бидвеллу. Ему пришло в голову, что, если Ланкастер все же находится внутри, спрятавшись от света, как кухонный таракан, он может взъяриться на визитеров, а у них нет никакого оружия для самозащиты. Пожалуй, стоило позвать мистера Грина. Но затем его посетило еще одно, ужасное предположение.
А вдруг Ланкастер, понимая, что его скоро разоблачат, сбежал из Фаунт-Ройала? Времени на побег у него было предостаточно. Но как бы он выехал за ворота после захода солнца? Такого здесь еще не бывало. Мог ли страж его выпустить, не уведомив Бидвелла? Или же Ланкастер успел оседлать коня и отбыть вчера еще до наступления сумерек?
— Вы уже почти бежите! — воскликнул Смайт, пытаясь за ним поспеть.
Если Ланкастер исчез, судьба Рейчел останется под вопросом. Да, черт возьми, Мэтью почти бежал, а на последних двадцати ярдах действительно помчался во всю прыть.
Он с ходу постучал кулаком по двери. Впрочем, на ответ он не рассчитывал и был уже готов к следующим действиям: открыть дверь и войти внутрь.
Но еще на пороге Мэтью получил сильнейший удар.
Не кулаком по лицу, нет — ему ударил в нос тяжелый, густой запах крови. Он инстинктивно отпрянул, хватая ртом воздух.
Вот что пронеслось перед ним вихрем кошмарных образов: лучики света из щелей в ставнях отблескивали от темно-красной крови, которой были залиты половицы и запятнана простыня на лежаке; посреди комнаты на правом боку лежал мертвый Ланкастер, левой рукой сжимая край простыни как будто в попытке подняться; его рот и ледянистые глаза были широко открыты, лицо иссечено огромными когтями, а вспоротое от уха до уха горло уподобилось широченной красногубой ухмылке. По некогда ухоженному помещению словно пронесся ураган, раскидав повсюду одежду из сундука и кухонные принадлежности с полок, выдернув из гнезд и перевернув ящики письменного стола. Вдобавок ко всему выброшенная из очага зола тонким налетом покрывала труп, как могильная пыль.
Все это увидел и Смайт. Он издал сдавленный стон, отшатнулся, а потом бросился бежать по улице Усердия в сторону своего лагеря; при этом его лицо было белее мела, а с губ рвался крик:
— Убийство! Убийство!
Этот крик не мог не всполошить всех, кто его слышал, но как раз благодаря ему Мэтью пришел в себя и понял, что у него остается совсем немного времени на осмотр места преступления до того, как ему помешают. Судя по описаниям предыдущих убийств, зверски искромсанный Ланкастер выглядел точно так же, как преподобный Гроув, когда его тело нашла супруга, и как Дэниел Ховарт, которого обнаружила Джесс Мейнард. Нечего удивляться тому, что миссис Гроув и семья Мейнард спешно покинули город.
Разорванное горло. Следы чудовищных когтей на лице. Такие же порезы на плечах, руках и груди Ланкастера, а от рубашки остались только окровавленные клочья.
Да, подумал Мэтью, такое мог вытворить только настоящий Дьявол.
К горлу подступала тошнота, Мэтью был до полусмерти напуган, однако сейчас ему нельзя было раскисать. И он перешел к осмотру разгромленной комнаты. Выдвижные ящики, бумаги и прочие вещи валялись на полу; чернильница была разбита. В первую очередь — до неизбежного появления мистера Грина — Мэтью хотел отыскать две вещи: сапфировую брошь и книгу о Древнем Египте. Но еще только наклоняясь, чтобы покопаться в этом месиве из крови, чернил и залитых ими бумаг, он отчетливо понял, что именно эти две вещи здесь найти не удастся.
Через пару минут, только напрасно испачкав руки в крови, он признал поиск бесполезным и бессмысленным. Эта мертвецкая как будто вытягивала из Мэтью все силы, и он с трудом сопротивлялся желанию выйти отсюда на свежий воздух, под яркое солнце. Кстати, Смайт как в воду глядел, когда говорил, что прежний Ланкастер не надел бы такие лохмотья даже под страхом смерти, ибо он умер одетым во вполне приличные темно-серые бриджи и белую — то есть в ту пору еще белую — рубашку.
Более не в силах это терпеть, Мэтью распрямил спину и повернулся к двери, которую он ранее приоткрыл лишь настолько, чтобы войти в дом. И только сейчас на внутренней стороне двери он увидел надпись запекшимися красными «чернилами» из вен Ланкастера:
МОЯ РЕЙЧЕЛ ЗДЕСЬ НЕ ОДНА.
Со следующим ударом сердца волосы Мэтью поднялись дыбом, а в его кожу как будто вонзились тысячи иголок. И первыми пришедшими на ум словами стали: «Дело… дрянь».
Он все еще оторопело взирал на эту роковую надпись, когда через порог переступил Ганнибал Грин в сопровождении своего напарника по разгрузке дров. Грин сразу же замер как вкопанный; его рыжебородое лицо исказилось от ужаса.
— Боже милосердный! — вымолвил он, потрясенный вплоть до подошв своих рабочих сапог. — Линч?
Он посмотрел на Мэтью, который ответил кивком. В следующий момент Грин увидел испачканные кровью руки секретаря и взревел:
— Рэндалл! Зови сюда мистера Бидвелла! Живо!
Грин продолжал бы считать Мэтью кровавым убийцей, не появись бледный, но уже отчасти пришедший а себя Дэвид Смайт, который объяснил, что они вдвоем обнаружили труп. Мэтью воспользовался случаем и вытер руки одной из чистых рубашек, выброшенных из сундука. В дальнейшем Грину стало уже не до Мэтью: пришлось оттеснять от дома сбежавшихся на крик Смайта людей, среди которых были Мартин и Констанс Адамс.
— Вы подтверждаете, что это Ланкастер? — спросил Мэтью у Смайта, который стоял в сторонке, не отрывая взгляда от трупа.
Смайт сглотнул слюну.
— Его лицо… сильно пострадало… но я узнаю глаза. Незабываемые глаза. Да, этот человек… был Джонатаном Ланкастером.
— Осади назад! — рычал на зевак Грин. — Назад, я сказал!
В конечном счете отступив под их натиском внутрь дома, он захлопнул дверь и тут узрел кровавые каракули на ее обратной стороне.
Мэтью показалось, что великан вот-вот рухнет без чувств, ибо он пошатнулся, как от мощного удара. Затем он повернул голову, чтобы взглянуть на Мэтью; при этом глаза его как будто съежились и провалились вглубь черепа.
— Лучше я… — произнес Грин слабым голосом, — лучше я посторожу дверь снаружи.
С этими словами он пулей вылетел из дома.
Смайт также увидел надпись. Он разинул рот, но не издал ни звука, а потом нагнул голову и последовал примеру Грина с ничуть не меньшей прытью.
Враг сделал очень сильный, практически выигрышный ход. Оставшийся в доме наедине с покойником Мэтью воспринял это как похоронный звон по Фаунт-Ройалу. Когда слух о кровавой надписи распространится среди местных — а он, возможно, уже начал распространяться с подачи Грина, — весь этот город не будет стоить и выеденного яйца.
Он старался не смотреть на распоротое когтями и страшно изуродованное лицо Ланкастера. Наклонившись, он возобновил поиски броши и книги, на сей раз вороша кровавое месиво не руками, а какой-то подобранной тряпкой. Чуть погодя его внимание привлек деревянный ящик, открыв который он обнаружил орудия труда крысолова: длинный коричневый мешок для крысиных трупиков, запятнанные перчатки, сумку из воловьей кожи, баклаги и флаконы — вероятно, с приманками. Также в коробке лежал наконечник от крысобойного копьеца — тот, что поменьше, с одним острием, начищенным до блеска.
Мэтью оглядел комнату в поисках древка и — что важнее — той самой насадки с пятью загнутыми лезвиями, которую изготовил для крысолова Хэзелтон.
Но этих предметов он здесь не нашел.
Взяв кожаную сумку, Мэтью заметил две капли и мазок засохшей крови у горловины, рядом с уже распущенной завязкой. Сумка оказалась пустой.
Странно, что такой чистюля, как Ланкастер, не стер крысиную кровь со своей сумки, прежде чем убрать ее в сундучок. И почему среди прочих вещей не оказалось пятизубой насадки — «полезной штуки», как ее называл Ланкастер?
Теперь Мэтью заставил себя еще раз взглянуть на изрезанное лицо Ланкастера. Затем, преодолевая отвращение, он осмотрел глубокие раны на плечах, руках и груди.
И внезапно все понял.
Прошла еще примерно четверть часа, которую Мэтью потратил на безрезультатные поиски насадки, и дверь вновь — на сей раз опасливо — приотворилась, и в проеме возник хозяин Фаунт-Ройала; глаза у него были размером с чайные блюдца.
— Что… что тут случилось? — выдохнул он.
— Эту сцену застали мы с мистером Смайтом. Ланкастер покинул наш мир, — сказал Мэтью.
— Это вы… о Линче?
— Нет. По-настоящему никаким Гвинеттом Линчем он не был. Его зовут — то есть звали — Джонатаном Ланкастером. Прошу вас, войдите.
— А надо ли?
— Думаю, надо. И потом закройте дверь, пожалуйста.
Бидвелл — в ярко-голубом костюме, с болезненно перекосившимся лицом — вошел внутрь и затворил дверь. Но тут же навалился на нее спиной, явно не желая продвигаться дальше.
— Советую взглянуть на то, к чему вы сейчас прислонились, — сказал Мэтью.
Бидвелл развернулся, увидел надпись и — зашатавшись, как до него Грин, — чуть не лишился чувств. Он инстинктивно попятился от двери, наступил в кровавое месиво и несколько секунд опасно балансировал, рискуя распластаться на полу рядышком с трупом. Такая борьба с земным притяжением для человека его комплекции была нелегкой задачей, и только за счет предельного напряжения сил — а также из страха постыдно испачкать бриджи — он смог устоять на ногах.
— Господи Исусе! — вымолвил он и, сняв голубую треуголку вместе с завитым серым париком, промокнул платочком короткие рыжеватые волосы на макушке. — Боже мой… выходит, мы теперь обречены?
— Не впадайте в панику, — остановил его Мэтью. — Это дело рук человека, а не какого-то демонического существа.
— Человека?! Ты в своем уме? Такое способен проделать лишь Сатана! — Он прикрыл нос платочком, защищаясь от запаха крови. — То же самое произошло с преподобным и с Дэниелом Ховартом! Точь-в-точь!
— И это означает, что все три убийства совершил один и тот же человек. Хотя в данном случае, похоже, имел место конфликт между сообщниками.
— Может, хватит уже нести всякий бред? — Приступ дурноты у Бидвелла прошел, ту же сменившись приступом гнева. — Да ты взгляни на эту дверь! Что это, как не послание от самого Дьявола! О Господи, мой город еще до заката обратится в пыль и прах! О-о-о! — Из его горла вырвался вой раненого зверя, а глаза чуть не вылезли из орбит. — Если эта ведьма не одна… то кто же здесь другие ведьмы или колдуны?
— Прекратите этот скулеж и послушайте! — Мэтью приблизился и встал лицом к лицу с обильно потеющим Бидвеллом. — Ни вам, ни Фаунт-Ройалу не будет никакой пользы оттого, что вы распустите нюни! Что сейчас нужно вашему городу, так это настоящий лидер, а не горлопан или плакса!
— Да как… ты смеешь…
— Забудьте до поры о своем уязвленном самолюбии, сэр. Просто послушайте. Сейчас я, как и вы, поставлен в тупик, поскольку был уверен, что этот Линч — то есть Ланкастер — совершал преступления в одиночку. Очевидно, я ошибся, и очень глупо ошибся. Ланкастер и человек, потом его убивший, работали сообща, чтобы изобразить Рейчел ведьмой и уничтожить ваш город.
— Мальчишка, твое вожделение к этой ведьме приведет тебя на костер рядом с ней! — взревел Бидвелл с побагровевшим лицом и вздувшимися на висках жилами. Казалось, еще немного, и его черепная коробка просто взорвется. — Если тебе так охота отправиться вместе с ней в Ад, я могу это устроить!
— Надпись на двери, — хладнокровно продолжил Мэтью, — сделана рукой человека, решившего одним коварным ударом покончить с Фаунт-Ройалом раз и навсегда. Эта же рука перерезала горло Ланкастера, а когда он был уже мертв или при смерти, воспользовалась острогой крысолова с пятью лезвиями, чтобы исполосовать его тело как будто звериными когтями. Той же острогой были нанесены похожие раны преподобному Гроуву и Дэниелу Ховарту.
— Да-да-да! Все так и было, как ты говоришь!
— Или почти все, — сказал Мэтью.
— Но ты даже не видел двух других убитых! Как ты можешь знать? И что за выдумки про какую-то острогу с пятью лезвиями?
— А разве вы ее не видели? Впрочем, кто бы стал вам ее показывать? Сет Хэзелтон выковал ее — как он думал — для истребления крыс. Но, возможно, заказчик изначально планировал применять ее для убийства людей.
— Да ты рехнулся! Ты просто бесноватый!
— Я не рехнулся, — возразил Мэтью. — И не ору, как бесноватый, в отличие от вас. Чтобы подтвердить здравость моего рассудка, я попрошу мистера Смайта прийти к вам и рассказать о Ланкастере то же, что он рассказал мне. Обещаю, вы узнаете много интересного.
— Неужели? — фыркнул Бидвелл. — Тогда поспеши его найти! Когда мой экипаж проезжал мимо лагеря актеров, они грузились в фургоны!
И вот тут-то копье ужаса пронзило сердце Мэтью.
— Что? — пролепетал он.
— То-то и оно! Лицедеи отчаянно торопятся покинуть город, и теперь я понимаю почему! Будь уверен, мало что так располагает людей к веселому театральному действу, как находка изувеченного Сатаной трупа и начертанное кровью послание из Ада!
— Нет! Им сейчас нельзя уезжать!
Скорость, с которой Мэтью вылетел из дома, превзошла даже недавнее достижение мистера Грина. Но сразу за порогом он наткнулся на группу из семи-восьми горожан, включая самого Грина. Потом ему пришлось уклоняться от столкновений с еще полудюжиной зевак, слонявшихся на пятачке между домом и улицей Усердия. Он увидел Гуда, сидящего на козлах хозяйского экипажа, однако последний был повернут на запад, а разворот упряжки в обратном направлении на узкой улице занял бы слишком много времени. И Мэтью на своих двоих припустил по улице в сторону актерского лагеря, поплатившись за спешку тем, что потерял левый башмак и был вынужден тратить время на остановку и его надевание.
Достигнув лагеря, он с облегченным вздохом убедился, что, хотя труппа действительно готовилась к отъезду — распределяя по фургонам сундуки, тюки и коробки с реквизитом, — ни одна из лошадей еще не была запряжена. Однако все трудились в поте лица, и Мэтью догадался, что рассказ Смайта об адском злодеянии вселил ужас в этих людей.
— Мистер Брайтмен! — Мэтью увидел, как тот помогает другому актеру запихнуть в фургон очередной сундук, и быстро к ним приблизился. — Мне надо срочно поговорить с мистером Смайтом!
— Извините, мистер Корбетт, но Дэвиду сейчас не до разговоров. — Брайтмен посмотрел мимо Мэтью. — Франклин, помоги Чарльзу сложить навес!
— Это необходимо! — заявил Мэтью.
— Исключено, сэр. — Брайтмен направился в другой конец лагеря, и Мэтью последовал за ним. — Прошу прощения, но у меня сейчас и так полно дел. Мы хотим отбыть сразу же, как покончим со сборами.
— Но вам незачем уезжать. Никому из вашей труппы опасность не грозит.
— Мистер Корбетт, когда до нас еще в Чарльз-Тауне дошел слух о ваших… э-э… злоключениях с ведьмой, мне не хотелось — совсем не хотелось — ехать сюда. Но, честно говоря, нам больше некуда было податься. А мистер Бидвелл всегда принимал нас очень дружески, и потому я позволил себя уговорить. — Брайтмен на ходу обернулся к Мэтью. — И я сожалею об этом решении, молодой человек. Когда Дэвид сообщил мне о случившемся… об увиденном в том доме… я немедля приказал сворачивать лагерь. Я не буду рисковать жизнями своих людей, сколько бы денег ни выложил на бочку мистер Бидвелл. Таково мое последнее слово. — Он двинулся дальше, прикрикнув на ходу: — Томас! Проверь обувь, чтобы вся была упакована!
— Мистер Брайтмен, прошу вас! — догнал его Мэтью. — Я понимаю ваше решение уехать из города, но… прошу… мне совершенно необходимо поговорить с мистером Смайтом. Нужно, чтобы он рассказал мистеру Бидвеллу о…
— Молодой человек, — раздраженно молвил Брайтмен, резко останавливаясь, — я стараюсь быть предельно вежливым в сложившихся обстоятельствах. Мы должны — повторяю, должны — двинуться в путь не позже чем через час. До Чарльз-Тауна мы засветло не доберемся, но хотелось бы успеть до полуночи.
— Тогда не лучше ли вам переночевать здесь и отправиться завтра утром? — предложил Мэтью. — Уверяю вас, что…
— Боюсь, ни вы, ни мистер Бидвелл не сможете в чем-либо нас уверить. Даже в том, что мы доживем до завтрашнего утра. Нет. Я думал, у вас тут лишь одна ведьма, хоть и это уже большое бедствие. Но теперь выясняется, что их тут затаилось невесть сколько, готовых и жаждущих совершать убийства ради своего повелителя… Нет, на такой риск я пойти не согласен.
— Пусть так, — сказал Мэтью, — но могу я попросить мистера Смайта обратиться к мистеру Бидвеллу? Это займет лишь несколько минут, но…
— Дэвид не может говорить ни с кем, молодой человек, — твердо заявил Брайтмен. — Вы меня слышали? Я сказал: «Он не может».
— Но где же он сам? Мне бы с ним перемолвиться хоть…
— Вы меня не слушаете, мистер Корбетт. — Брайтмен шагнул вперед и сдавил его плечо своей железной хваткой. — Дэвид сейчас в одном из фургонов. Даже если я дозволю вам с ним повидаться, толку из этого не выйдет. Дэвид в самом прямом смысле не может говорить. Он успел сообщить об увиденном — в особенности о кровавой надписи, — но сразу после того зарыдал и начал биться в судорогах. Потом умолк и продолжает молчать до сих пор. Вы, разумеется, не в курсе, что Дэвид — очень впечатлительный молодой человек. Я бы даже сказал: болезненно впечатлительный. — Брайтмен сделал паузу, глядя Мэтью в глаза. — У него и в прошлом бывали нервные срывы. Именно из-за них он потерял работу в театре «Крест Сатурна» и у Джеймса Прю. Его отец — мой старый друг, и по его просьбе я согласился взять Дэвида в свою труппу и присматривать за ним. Думаю, сцена жестокого убийства поставила его на грань… впрочем, лучше не уточнять чего. Ему дали кружку рома и темные наглазники, чтобы он отдохнул и успокоился. И я, разумеется, не позволю вам потревожить Дэвида, иначе он так и не оправится.
— Но… может быть… на одну…
— Нет! — гаркнул Брайтмен своим колокольным басом и освободил от хватки плечо Мэтью. — Извините, но к Дэвиду я вас допустить не могу, каковы бы ни были ваши намерения. Приятно было с вами познакомиться, мистер Корбетт, и я надеюсь, что эта ведьмовская ситуация разрешится благополучно. Советую вам этой ночью держать в постели Библию, а рядом с постелью — зажженную свечу. Да и пистолет под подушкой не помешает. Желаю удачи. Прощайте.
Он скрестил руки на груди, дожидаясь, когда Мэтью покинет их лагерь. Но Мэтью решил сделать еще одну попытку:
— Сэр, я вас умоляю. От этого зависит жизнь женщины.
— Какой женщины?
Мэтью начал произносить имя, но прервался, осознав бесполезность этого. Брайтмен взирал на него с каменным лицом.
— Я не знаю, что за интриги тут у вас плетутся, — сказал Брайтмен, — да и знать не хочу. Но я знаю, что у Дьявола очень длинные руки. — Он окинул взглядом пейзаж Фаунт-Ройала, и глаза его погрустнели. — Мне больно это говорить, но следующим летом, скорее всего, нам уже незачем будет посещать эти места. Здесь жило много прекрасных людей, которые были к нам очень добры. Но… таковы перипетии судьбы. А теперь прошу прощения, меня ждут срочные дела.
Мэтью больше нечего было сказать. Он проводил взглядом Брайтмена, который присоединился к группе мужчин, разбирающих желтый навес. Один из фургонов уже был запряжен, к другим подвели лошадей и готовили упряжь. Мэтью подумал: а не обыскать ли по очереди фургоны, ссылаясь на свои права судейского чиновника? Но, допустим, он найдет Смайта, и что потом? Что это даст, если Смайт слишком потрясен и не в состоянии говорить? Однако нельзя же позволить Смайту покинуть город до того, как он раскроет Бидвеллу истинную сущность крысолова! Это недопустимо!
Но в равной степени недопустимым было бы схватить припадочного невротика за шкирку, как шкодливого пса, и трясти его, пока не заговорит.
Мэтью на ватных ногах, с кружащейся головой, перешел на другую сторону улицы Усердия и сел на краю кукурузного поля. Лагерь быстро сворачивался, все имущество труппы перемещалось в фургоны. Через каждые несколько минут он давал себе клятву подняться, решительно подойти к фургонам и отыскать Смайта. Но всякий раз он оставался на месте — даже когда щелкнул кнут, раздался крик «Трогай!» и первый фургон со скрипом покатил прочь. Вскоре за ним последовали и другие. Однако Брайтмен задержался, помогая джентльмену фальстафовского типа погрузить в последний фургон сундук и пару коробок поменьше. Еще до того, как они с этим справились, появился экипаж Бидвелла, который велел Гуду остановиться, спустился на землю и подошел к Брайтмену.
Их беседа продлилась лишь три-четыре минуты. В основном говорил Брайтмен, а Бидвелл слушал и кивал. Потом они пожали друг другу руки, Брайтмен взобрался на козлы фургона, где уже восседал фальстафовский толстяк. Щелкнул кнут, Брайтмен прогудел: «Но! Поехали!», и лошади налегли на постромки.
Слезы горькой досады жгли глаза Мэтью. Он почти до крови прикусил нижнюю губу. Фургон Брайтмена удалялся, покачиваясь на выбоинах. Мэтью понурился и продолжал смотреть в землю, пока не заметил тень подошедшего человека, но даже тогда не поднял головы.
— Я приказал Джеймсу Риду охранять тот дом, — произнес Бидвелл тусклым, безжизненным голосом. — Джеймс хороший человек, на него можно положиться.
Мэтью взглянул на Бидвелла, который снова был в парике и треуголке, но те сидели на голове вкривь и вкось. Лицо Бидвелла распухло и приобрело желтовато-меловой оттенок; а взгляд был как у зверя при внезапном звуке выстрела.
— Джеймс никого туда не пустит, — добавил он и нахмурился. — Но как же теперь быть с крысоловом?
— Не знаю, — пробормотал Мэтью.
— Крысолов, — пояснил Бидвелл, — нужен каждому городу. Конечно, если этот город хочет расти.
Он резко обернулся на шум еще одного фургона — на сей раз без тента, с наспех упакованными пожитками семейства Адамс, — двигавшегося по улице Усердия в сторону городских ворот. Мартин правил вожжами с мрачно-решительным видом. Констанс Адамс, как и он, смотрела прямо перед собой, словно боялась даже оглянуться на брошенный ими дом. Их дочь, Вайолет, была втиснута между родителями и только что не раздавлена ими в лепешку.
— Это очень важно для города, — продолжил Бидвелл все тем же до странности ровным и невыразительным тоном. — Необходимо сдерживать распространение крыс. Я… я скажу Эдварду заняться этой проблемой, и он даст мне дельный совет.
Мэтью на пару секунд сдавил пальцами свои виски.
— Мистер Бидвелл, — сказал он. — Мы имеем дело с человеческим существом, а не с Сатаной. За всем этим стоит один человек. Но это хитрец и ловкач, каких я в жизни не видывал.
— Поначалу они испугаются, — вел свою линию Бидвелл. — Да, конечно, как тут не испугаться? Они так хотели развлечься выступлением лицедеев.
— Ланкастера убили потому, что убийца знал о его неминуемом разоблачении. Одно из двух: либо Ланкастер сам рассказал этому мужчине — либо очень сильной и безжалостной женщине — о том, что Смайт его опознал… либо убийца был в вашем доме прошлым вечером, когда Смайт говорил мне об этом.
— Думаю… кое-кто из них уедет. И я не могу их винить. Но большинство образумится, тем более что казнь уже скоро.
— Прошу вас, мистер Бидвелл, — сказал Мэтью. — Постарайтесь меня услышать.
Он вновь опустил голову под тяжестью собственных мыслей.
— Не думаю, что мистер Уинстон способен на убийство. Таким образом… если убийцей действительно был кто-то из присутствовавших вчера в вашем доме… круг сужается до миссис Неттлз и учителя Джонстона.
Бидвелл молчал, но Мэтью слышал его хриплое дыхание.
— Миссис Неттлз могла подслушивать этот разговор под дверью гостиной. Быть может… я что-то упустил из виду касательно нее. Помнится… она сообщила мне нечто важное о преподобном Гроуве… но я пока не могу связать эти факты воедино. А вот учитель… насколько вы уверены, что его колено…
Тут Бидвелл рассмеялся.
Это, возможно, был самый жуткий звук из всех слышанных Мэтью. Да, это был смех, но из глубин его рвалось нечто вроде сдавленного визга.
Мэтью поднял взгляд на Бидвелла, и его потрясение усугубилось: рот Бидвелла смеялся, но глаза представляли собой два провала, зияющих ужасом, а по щекам струились слезы. Он начал пятиться по мере того, как набирал силу этот хохот. А потом поднял трясущуюся руку и нацелил указательный палец на Мэтью.
Безумный смех резко оборвался.
— Ты… — прохрипел Бидвелл, у которого теперь текло не только из глаз, но и из носа. — Ты один из них, да? Вас прислали погубить мой город и свести меня с ума? Но я тебе не по зубам! Не по зубам вам всем! Я никогда не проигрывал, не проиграю и сейчас! Ты меня слышишь? Я никогда не проигрывал! И сейчас… сейчас… сейчас…
— Мистер Бидвелл… — Рядом с ним возник Гуд и осторожно взял его за руку. Хотя это было верхом наглости со стороны раба по отношению к хозяину, Бидвелл не сделал попытки высвободиться. — Нам надо ехать, сэр.
Бидвелл продолжал смотреть на Мэтью так, будто видел перед собой самого князя тьмы.
— Сэр… — тихо повторил Гуд, — надо ехать.
И он легонько потянул Бидвелла за руку.
Бидвелла бил озноб даже под ярким и теплым солнцем. Он опустил глаза и вытер слезы со щек тыльной стороной свободной руки.
— Ох… — выдохнул он. — Я устал. Совсем… измотан.
— Да, сэр. Вам нужен отдых.
— Отдых… — Он кивнул. — Мне станет лучше после отдыха. Поможешь мне залезть в карету?
— Да, сэр, я вам помогу.
Гуд взглянул на Мэтью и приложил палец к губам как предостережение от новых реплик. Затем, поддерживая Бидвелла, повел его к экипажу.
Мэтью остался стоять на месте. Он смотрел, как Гуд подсаживает хозяина, а потом забирается на козлы и щелкает вожжами, иноходью посылая лошадей вперед.
Когда экипаж исчез из виду, Мэтью уставился на покинутое лицедеями поле, готовый расплакаться вслед за Бидвеллом.
Его надежды на освобождение Рейчел пошли прахом. Мэтью не имел ни малейших доказательств, подтверждающих его правоту, хоть он и был в ней уверен. Без Ланкастера — и без Смайта, могущего придать убедительности словам Мэтью, — его теория о манипуляции сознанием жителей Фаунт-Ройала будет воспринята как бред сумасшедшего. Подспорьем могли бы послужить сапфировая брошь и книга о Древнем Египте, но убийце наверняка была известна ценность этих улик — а также их местонахождение, — и он избавился от них так же эффективно, как и от самого Ланкастера. Он (или, Боже упаси, она) даже предусмотрительно перевернул все вверх дном в доме крысолова, чтобы никого не озадачил истинный образ жизни этого аккуратиста.
Итак, что теперь?
Он прошел этот лабиринт и очутился в тупике. Впрочем, это означало лишь необходимость вернуться назад по своим следам и заново начать поиск верного пути. Вот только времени у него почти не осталось.
Почти не осталось.
Он понимал, что хватается за соломинку, подозревая учителя или миссис Неттлз. Ланкастер вчера вполне мог лично сообщить убийце о том, что его опознали, а эта хитрая лиса дождалась глубокой ночи, чтобы нанести визит в убогое с виду жилище крысолова. Сам по себе факт упоминания Смайтом о Ланкастере в доме Бидвелла еще не значил, что убийца находился там же и мог все слышать.
Он ценил мнение миссис Неттлз и не хотел верить в ее причастность к убийству. Но что, если все, ею рассказанное, было ложью? Что, если она с самого начала водила его за нос? Монету мог похитить не Ланкастер, это вполне могла сделать и миссис Неттлз. И она при желании запросто могла бы выбить дух из мирового судьи.
Теперь к учителю. Да, он оксфордец. Высокообразованный джентльмен. Да, судья видел его изуродованное колено без повязки, но все же…
И еще история с бородатым землемером, интересовавшимся источником. Это было важно. Мэтью понимал, насколько важно, однако у него не было доказательств.
Как не было и доказательств наличия на дне озера пиратского клада — ни единой монеты или драгоценности.
Как не было и доказательств того, что свидетели в действительности лишь подверглись внушению и что не Рейчел, а кто-то другой изготовил и спрятал в ее доме колдовских кукол.
Как не было и доказательств того, что два — или более — чрезвычайно ловких притворщика сочли Рейчел самой подходящей кандидаткой на роль ведьмы.
И конечно, он не мог доказать, что под именем Линча скрывался Ланкастер, который был убит своим сообщником, и что вовсе не Сатана оставил кровавую надпись на двери.
Сейчас он и впрямь был близок к тому, чтобы расплакаться от бессилия. Он знал все — или почти все — о том, как это было сделано; он был уверен, что знает мотивы преступников; он знал имя одного из них…
Но без конкретных доказательств он походил на нищего попрошайку во дворце правосудия, где ему не подадут даже самую жалкую милостыню.
По улице Усердия проехал еще один фургон: очередное семейство со своими скудными пожитками бежало прочь из города. Настали последние дни Фаунт-Ройала.
И Мэтью отчетливо понимал, что истекают последние часы Рейчел, которую непременно сожгут утром в понедельник, и лишь он один до конца своей жизни — этой пустой и никчемной жизни — будет знать всю правду о случившемся.
Хотя нет. Еще кое-кто, знающий всю правду, будет ухмыляться, наблюдая за тем, как ярится пламя и разлетается пепел, как один за другим пустеют дома, как погибает мечта. Он будет ухмыляться и думать: «Все золото, серебро и брильянты… все это теперь мое… а эти глупцы ни о чем даже не догадываются».
Впрочем, один из глупцов догадался. Но он не мог остановить ни течение времени, ни поток беглецов, покидающих Фаунт-Ройал.

Глава тридцать пятая

И вот наконец весь мир затих. По крайней мере, так показалось Мэтью. Тишина была такая, что звук собственных шагов по коридору отдавался в его ушах громом близкой канонады, а скрип рассохшейся половицы резал слух, как пронзительный человеческий вопль.
Мэтью нес в руке фонарь, а из одежды на нем была только ночная рубашка, ибо несколько часов назад он отошел ко сну. Правда, все это время он провел в ожидании и размышлениях. Но вот пришла пора действовать, и сейчас он направлялся в кабинет Бидвелла на втором этаже.
Уже наступила суббота — по оценке Мэтью, было где-то между полуночью и двумя часами. Прошедший день оказался воистину кошмарным, а от наступившего следовало ожидать не менее тяжких испытаний.
Вчера еще как минимум восемь фургонов на глазах Мэтью покинули Фаунт-Ройал. Городские ворота открывались и закрывались с регулярность, которую можно было бы счесть комичной, если бы за этим не стояла трагедия. Бидвелл весь день оставался в своей спальне. Его порознь посещали Уинстон и доктор Шилдс, а однажды до Мэтью сквозь стену донесся рев Бидвелла, столь дикий и ужасный, будто к нему нагрянули сразу все демоны Ада и выстроились вокруг его постели. Возможно, в истерзанном сознании Бидвелла так оно и было.
Днем Мэтью провел несколько часов у постели судьи, читая сборник английских пьес, дабы отвлечься от назойливых мыслей о путешествии во Флориду. Помимо всего прочего, он хотел предохранить судью от известий о событиях этого утра, которые могли сильно огорчить больного и снова ввергнуть его в лихорадочное состояние. Хотя Вудворд теперь соображал яснее и начал верить в возможность своего выздоровления, он все еще был слишком слаб и нуждался в покое. Доктор Шилдс трижды в течение дня потчевал его своим забористым снадобьем, но при этом был достаточно тактичен, чтобы не упоминать о вещах, могущих навредить душевному равновесию пациента. И лекарство всякий раз делало свое дело, отправляя судью в страну снов, подальше от суматошной и тревожной реальности.
По счастью, судья был основательно усыплен (или, скорее, одурманен) в аккурат перед тем, как за стенкой расшумелся Бидвелл. А уже вечером, когда в окутавшей Фаунт-Ройал тьме загорелись очень редкие — по сравнению со вчерашними — фонари, Мэтью попросил у миссис Неттлз колоду карт и сыграл дюжину партий в «Сорок пять» с Вудвордом, который был рад этой возможности поупражнять свои размякшие мозги. За игрой Мэтью перевел разговор на «оксфордский сон» Вудворда, как бы между прочим заметив, что такие воспоминания, похоже, доставляют удовольствие и Джонстону.
— Само собой, — сказал Вудворд, глядя в свои карты. — Кто учился в Оксфорде… тот навсегда останется оксфордцем.
— Хм… — Мэтью решил дождаться конца этой партии, прежде чем снова заговорить об учителе. — Не повезло мистеру Джонстону с коленом. Врожденное уродство, надо же. Однако он неплохо справляется, верно?
Легкая улыбка промелькнула на губах судьи.
— Мэтью, Мэтью, — сказал он. — Ты никогда не остановишься?
— Простите, сэр?
— Не притворяйся. Я не настолько болен и… слаб умом, чтобы не видеть тебя насквозь. Что на этот раз не так с его коленом?
— Ничего, сэр. Просто к слову пришлось. Вы ведь лично его видели, да?
— Видел.
— Вблизи?
— Достаточно близко. Запаха я не почувствовал… из-за моего заложенного носа… но, помнится, мистер Уинстон не смог скрыть отвращения — так сильно воняла мазь на колене Джонстона.
— А само уродство вы хорошо разглядели?
— Да, — сказал Вудворд. — Вполне. И это зрелище не из тех… какие я хотел бы увидеть повторно. А теперь… не вернуться ли нам к игре?
Вскоре после того прибыл доктор Шилдс с третьей за этот день порцией снадобья, после приема которой Вудворд крепко заснул.
Во второй половине дня Мэтью улучил минутку, чтобы осмотреть кабинет Бидвелла, так что теперь он здесь неплохо ориентировался. Закрыв за собой дверь, он ступил на багрово-золотой персидский ковер и сразу направился к массивному, красного дерева, письменному столу, занимавшему главное место в этой комнате. Сел в кресло за столом и осторожно выдвинул самый верхний ящик. Карты там не оказалось, и он взялся за следующий. Тщательный поиск среди всяческих записей, печатей с вензельной буквой «Б», официальных документов и тому подобного не дал результата. То же было с третьим и четвертым, последним выдвижным ящиком.
Мэтью поднялся и взял фонарь, чтобы осмотреть книжные полки. Под ногой скрипнула половица, и по спине его пробежали мурашки. Чуть выждав, он начал поочередно раздвигать переплетенные в кожу книги, предположив, что свернутая карта может быть засунута между ними. Разумеется, с таким же успехом карта могла быть вложена внутрь одного из томов, что существенно затянуло бы поиски.
Он перебрал примерно половину книг на полках, когда со стороны лестницы донесся звук шагов. Мэтью замер, прислушиваясь. Шаги достигли верхней площадки лестницы и также затихли. Какое-то время ни Мэтью, ни человек в коридоре не двигались. Затем шаги начали приближаться, и в щели под дверью показался свет.
Мэтью быстро открыл стеклянное оконце фонаря и задул пламя, а потом отступил вглубь кабинета и присел на корточки за письменным столом.
Дверь отворилась. Кто-то вошел, постоял несколько секунд и затем прикрыл дверь. По стенам заскользил красноватый свет фонаря — вошедший водил им из стороны в сторону. Потом прозвучал голос, но приглушенно, так чтобы не выйти за стены комнаты.
— Мистер Корбетт, я знаю, вы только что задули свечу. Я по запаху чую. Может, покажетесь?
Мэтью распрямился, и миссис Неттлз направила свет на него.
— Вам не вредно бы знать, что моя спальня как раз под этой комнатой, — сказала она. — Я услышала ходьбу наверху и подумала, что мистер Бидвелл среди ночи бродит по своему кабинету.
— Простите, я не хотел вас разбудить.
— А вы и не разбудили, я проснулась еще до того и собралась проведать мистера Бидвелла. Уж больно плох он был нынче.
Миссис Неттлз приблизилась к столу и поставила фонарь. На ней были чепец и халат — оба угрюмого серого цвета, — а ее лицо покрывал изжелта-зеленый, смягчающий кожу крем. Мэтью не удержался от мысли, что, узрев миссис Неттлз в таком виде, Бидвелл спросонок может принять ее за какого-то жабоподобного монстра, выползшего из болотных пучин Ада.
— Ваше вторжение в эту комнату, — сурово молвила она, — не может быть оправдано ничем. Что вы здесь делаете?
Мэтью ничего не оставалось, как сказать всю правду.
— Из разговора с Соломоном Стайлзом я узнал, что у Бидвелла есть карта Флориды и окружающих земель, составленная одним французским путешественником. И я подумал, что она может храниться в этом кабинете — в столе или на книжных полках.
Миссис Неттлз не ответила, но ее взгляд просверлил Мэтью насквозь.
— Не то чтобы я решился на побег, — продолжил Мэтью. — Я только хотел увидеть карту, чтобы получить какое-то представление о местности.
— Это вас погубит, — сказала она. — И ее тоже. Она знает, что вы задумали?
— Нет.
— А вам не кажется, что сперва надо спросить ее и только потом строить планы?
— Я не планирую, я только изучаю.
— Планировать, изучать… все едино. Может статься, у нее вовсе нет охоты сгинуть в пасти дикого зверя.
— А какой выбор? Она предпочла бы сгореть заживо? Я так не думаю!
— Вам бы тон поубавить, — предостерегла она. — Мистер Бидвелл, может, и болен, но пока что еще не оглох.
— Вы правы. Но… если я продолжу поиски этой карты… может, вам лучше будет выйти из комнаты и забыть, что видели меня здесь? Это касается только меня, и никого другого.
— А вот и нет. Меня это касается тоже — разве не я втянула вас в эту историю? Если бы я тогда попридержала язык…
— Извините, — прервал ее Мэтью, — но я вынужден не согласиться. Вы меня не втягивали в историю, а только навели на мысль, что в городе не все ладно. Как потом выяснилось, здесь более чем неладно — не знаю, насколько вы в курсе. Я так или иначе усомнился бы в ведьмовстве Рейчел, даже если бы вы сами свидетельствовали в суде против нее.
— Но если вы так уверены в ее невиновности, почему этого не видит мировой судья?
— Это сложный вопрос, — сказал он. — При ответе надо учитывать его возраст и жизненный опыт… оба в данном случае только затрудняют понимание ситуации. Или, говоря иначе, затрудняют понимание того, что находится за пределами прямой борозды на кривом поле, как вы образно выразились в нашей первой беседе. Так вы позволите мне продолжить поиски?
— Незачем, — ответила она. — Если вам уж совсем невтерпеж найти карту, я просто ее покажу. — Она подняла фонарь и направила свет на стену позади стола. — Вот она висит.
Мэтью поднял глаза. Действительно, на стене — между картиной маслом, изображающей парусный корабль, и нарисованным углем пейзажем лондонских доков — висела коричневая пергаментная карта в деревянной раме, дюймов пятнадцати в длину и около десяти в ширину.
— Ох, — смутился Мэтью. — Что ж… спасибо.
— Вы лучше проверьте, эта ли карта вам нужна. Я знаю только, что она французская, но никогда к ней не приглядывалась.
И она протянула Мэтью фонарь.
Уже в следующую секунду Мэтью понял, что перед ним искомая карта. Вернее, это была лишь часть большей карты, а охваченная ею область начиналась примерно в тридцати милях к северу от нынешнего Фаунт-Ройала и простиралась до места с выцветшей чернильной подписью: «La Terre Florida». Между Фаунт-Ройалом и испанской территорией перо стародавнего картографа начертало обширный лес с вкраплениями пустошей, извилистых рек и нескольких озер. Тут поработала и фантазия автора: одно из озер было изображено в виде водяного чудища и названо «Le Lac de Poisson Monstre». Все побережье от Фаунт-Ройала до Флориды было заболочено — судя по значкам травы и воды вместо значков деревьев — и носило название «Marais Perfide». А в самом центре леса, милях в пятидесяти-шестидесяти к юго-западу от Фаунт-Ройала, расположилась болотистая местность, нареченная «La Terre de Brutalite».
— Ну и как, вам это на пользу? — спросила миссис Неттлз.
— От этого больше головной боли, чем пользы, — сказал Мэтью. — Хотя кое-что полезное тут найти можно.
Он уже разглядел что-то вроде большого открытого участка посреди леса в десяти-двенадцати милях на юго-запад от Фаунт-Ройала. Эта пустошь — при условии, что причудливая карта более-менее соответствовала действительности, — растянулась мили на четыре в длину. Еще один просвет в лесном массиве, включавший озеро, находился южнее первого. Третья и самая большая из пустошей лежала к юго-западу от второго. Все вместе они напоминали отпечатки ног какого-то первобытного великана, и Мэтью подумал, что если эти открытые участки — или хотя бы зоны, не обозначенные словом «perfide», — реально существуют, по ним можно проложить наименее рискованный маршрут до Флориды. Возможно, это и был «самый прямой путь», упомянутый Соломоном Стайлзом. В любом случае следовать этим маршрутом будет легче, нежели день за днем пробираться через сплошной девственный лес. Мэтью также заметил слово «Indien?», написанное мелкими буквами в трех далеко отстоящих друг от друга местах, ближайшее из которых было милях в двадцати к юго-западу от Фаунт-Ройала. Знак вопроса мог предполагать либо случайную встречу с индейцами, либо найденные следы их пребывания, либо просто услышанный вдали грохот племенных барабанов.
Сделать это будет непросто. Точнее говоря, чертовски трудно.
Возможно ли вообще добраться до Флориды? Да, это возможно — идя на юго-запад, затем на юг и снова на юго-запад, по слабо заросшим «следам великана», разделенным участками густого леса. Но, как Мэтью уже отмечал ранее, у него не было никаких навыков следопыта, и элементарная ошибка при ориентировании по солнцу могла завести его и Рейчел в Terre de Brutalite .
Хотя разве не все эти области были по своей сути Землей Жестокости?
Но это безумие! Потрясенный, Мэтью вернулся к реальности. Чистое безумие! Как он мог даже помыслить о подобном? Да у него будет тысяча шансов погибнуть, затерявшись в этой дикой чаще!
— Спасибо… — Мэтью отдал фонарь миссис Неттлз, которая по интонации догадалась, что он уже готов отказаться от своих намерений.
— То-то же, — сказала она, принимая фонарь, — это жуткая затея.
— Не только жуткая. Она попросту безнадежна.
— Значит, вы выбросите это из головы?
Он провел рукой по лбу.
— А что мне еще остается, миссис Неттлз? Вы можете подсказать?
Она покачала головой, глядя на Мэтью с печальным сочувствием.
— Очень жаль, но не могу.
— И никто не сможет, — устало произнес он. — Никто, кроме меня самого. Пусть говорят, что нет человека, который был бы как остров… но я чувствую себя если не островом, то, по крайней мере, отрезанным от всего мира клочком суши. Через тридцать часов Рейчел поведут на казнь. Я знаю, что она невиновна, но ничего не могу сделать для ее освобождения. Посему… что еще мне остается, кроме как строить безумные планы бегства во Флориду?
— Вы должны ее забыть, — сказала миссис Неттлз. — Живите своей жизнью, а мертвых оставьте с мертвецами.
— Это разумный совет. Но часть меня тоже умрет поутру в понедельник. Та часть, которая верила в справедливость. А без этой веры, миссис Неттлз, ломаный грош мне цена.
— Вы понемногу оправитесь. Надо жить дальше, как делают все.
— Жить дальше, — повторил он с горькой усмешкой. — О да. Все живут дальше. Со сломленным духом и разбитыми идеалами, они живут дальше. И по прошествии лет забывают, что именно их сломало и разбило. Ближе к старости они даже начинают этим гордиться, как будто их душевные травмы были королевской милостью. А тот самый дух надежды и великие идеалы юности теперь кажутся им мелкими глупостями… которые не жаль сломать и разбить, чтобы потом жить дальше. — Он посмотрел в глаза миссис Неттлз. — Скажите мне, в чем смысл этой жизни, если правда не стоит того, чтобы за нее бороться? Если правосудие — это пустышка? Если красота и добродетель обращаются в пепел, а зло ликует перед пламенем костра? Что мне делать в тот день: рыдать и сходить с ума или примкнуть к общему ликованию и утратить свою душу? А может, пересидеть это в своей комнате? Или уйти в другой конец города? Но разве и там я не буду чувствовать запах дыма? Или просто жить дальше, миссис Неттлз, потому что так делают все?
— Я думаю, — мрачно сказала она, — что выбора у вас нет вообще.
У него не нашлось ответа на эти слова, ибо в них заключалась правда, сокрушительная, как железный молот.
Миссис Неттлз вздохнула, опустив голову. В свете фонаря ее фигура отбрасывала на стену огромную тень.
— Идите спать, сэр, — сказала она. — Ничего тут уже не поделаешь.
Он кивнул, взял свой погашенный фонарь и сделал два шага к двери, но потом задержался.
— Знаете… а ведь я и впрямь верил, хоть и недолго, что мне по силам это сделать. Что я справлюсь, если хватит смелости.
— Сделать что, сэр?
— Стать заступником Рейчел, готовым на все ради правды, — сказал он задумчиво. — И когда Соломон Стайлз рассказал мне о двух беглых рабах, брате и сестре, которые почти добрались до Флориды… я подумал… что это возможно. Но ведь это не так, да? И этой возможности не было никогда. Что ж, мне пора в постель… — У него было такое чувство, что он мог бы проспать целый год и пробудиться с длинной бородой, не ведая о прошедшем времени. — Спокойной ночи. Или… сейчас уже утро?
— Брат и сестра? — озадаченно спросила миссис Неттлз. — Вы о тех двух рабах, что сбежали… кажется, в самый первый год?
— Верно. Стайлз говорил, что это случилось в первый год после основания Фаунт-Ройала.
— Неужто они почти дошли до Флориды? Мистер Корбетт, да ведь они были сущими детьми!
— Детьми?
— Да, сэр. Оуки Ривз и его сестра, Дульсина. Помнится, они сбежали после смерти их матери, которая служила тут кухаркой. Парнишке было тринадцать, а девчонке не больше двенадцати.
— Что? Но, по словам Стайлза, их заковали в цепи, и я подумал, что они были взрослыми!
— Да, их заковали в цепи, хотя у парнишки была сломана нога. Потом посадили в фургон и увезли. Я знала, что они какое-то время были в бегах, но никогда бы не подумала, что им удалось добраться так далеко.
— Всего лишь дети, — повторил Мэтью и прикрыл глаза, ошарашенный этой новостью. — Боже мой! Двое детей смогли пройти такое расстояние…
Он взял у экономки фонарь и начал повторно изучать французскую карту, теперь уже с молчаливой сосредоточенностью, говорящей о многом.
— Они были в отчаянии, — сказала миссис Неттлз.
— Не больше, чем я сейчас.
— Им было все одно, жить или умереть.
— А я хочу, чтобы Рейчел выжила. И я вместе с ней.
— Наверняка им кто-то помогал. Кто-то из взрослых рабов собрал их в дорогу.
— Да, — сказал Мэтью, — вероятно, им помогли. — Он повернулся и устремил на нее взгляд, горящий решимостью. — А вы не сделаете того же для меня, миссис Неттлз?
— Ни в коем разе! — ответила экономка. — Я всячески против этого!
— Пусть так. Но вы же не выдадите меня, если я сам подготовлю все необходимое для похода? Огниво, нож, одежду и обувь для меня и Рейчел, съестные припасы. Все это я могу раздобыть здесь, в усадьбе.
Миссис Неттлз не ответила. Она нахмурилась, и ее лицо цвета жабьего брюха приобрело еще более устрашающий вид.
— Собственно, я прошу вас о том же, о чем вы однажды попросили меня, — сказал Мэтью.
— Господь свидетель, мне невмоготу видеть, как вы затеваете такое безумство на погибель своей молодой жизни. А как же судья? Вы его бросите?
— Я благодарен тому же Господу, которого вы призвали в свидетели, за то, что судья Вудворд уже на пути к выздоровлению. Сам я никак не могу ускорить этот процесс.
— Но если вы вдруг сбежите, это может подкосить его под корень. Вы об этом подумали?
— Да. Мне предстоит горький выбор между судьей и Рейчел. Но иначе нельзя. Я оставлю ему письмо, в котором все объясню. Надеюсь, он прочтет его внимательно и в полной мере поймет причины моего поступка. А если нет… тогда нет. И все же я надеюсь — я верю — что он меня поймет.
— А время? У вас его почти не осталось.
— Надо будет подготовиться за двадцать четыре часа. Я хочу выбраться из города задолго до рассвета.
— Пустая затея! — сказала она. — Как вы добудете ключ у Грина? Он ведь не станет сам открывать дверь, запуская вас в клетку и потом выпуская оттуда!
— Я что-нибудь придумаю.
— А как вы выйдете из города? Прямо через ворота?
— Нет, — сказал Мэтью. — Мы будем пробираться по болоту, как это делали рабы.
— Ха! Если вы сможете пройти хотя бы пять миль, вы будете везунчиком вроде Ангуса Маккуди!
— Понятия не имею, кто это такой, но, видимо, у вас на родине его считают на редкость удачливым человеком. Если это своего рода благословение, то я его принимаю.
Он поставил свой темный фонарь на стол и начал пальцами освободившейся руки измерять расстояние между объектами на карте.
— Мне понадобится компас, — решил он. — Без него я не смогу ориентироваться.
Тут ему в голову пришла мысль.
— Готов поспорить, что компас был у Пейна. Не думаю, что он был бы против небольшого обыска в его доме. Кроме того, миссис Неттлз, мне придется вызволить из заточения эту карту.
— Не говорите мне об этом. Я ничего не хочу знать.
— Но до поры я оставлю ее на месте. Ни к чему заранее демонстрировать свои намерения.
— Они за вами погонятся. Скорее всего, их поведет мистер Стайлз. Вас выследят и поймают в два счета.
— А нужно ли им это? Ни я, ни Рейчел не представляем ценности для Бидвелла. Он будет только рад избавиться от нас обоих. Полагаю, он прикажет Стайлзу осмотреть ближайшие окрестности и этим ограничится.
— Тут вы ошибаетесь. Мистер Бидвелл хочет, чтобы все видели, как она сгорит на костре.
— Сомневаюсь, что к тому времени в городе останется много зрителей. — Мэтью зажег свою свечу от фонаря миссис Неттлз. — А после того, как я доставлю Рейчел в безопасное место — в город, форт или что-нибудь в этом роде, — я вернусь сюда и все ему объясню.
— Постойте! — Миссис Неттлз явно решила, что с головой у него совсем плохо. — Что вы сказали? Вернуться сюда?
— Именно. Я доставлю Рейчел во Флориду, но сам оставаться там не намерен. Если карта и компас доведут меня туда, то я смогу так же вернуться обратно.
— Глупый мальчишка! Да вас оттуда никто не выпустит! Нет, сэр! Как только вы, английский подданный, попадете в лапы к этим испанцам, они бросят вас в трюм корабля и увезут в свою проклятую страну! Если Рейчел еще может рассчитывать на сносное обращение, поскольку она португалка, то вас будут водить по улицам на потеху толпе, как пляшущую обезьяну!
— Это лишь в том случае, если — как вы выразились — я попаду к ним в лапы. Я сказал, что доставлю Рейчел до какого-нибудь испанского поселения, но не сказал, что сам туда войду… Кстати, вот еще что мне потребуется: удилище, леска и крючок для рыбной ловли.
— Вы же выросли в городе, — сказала она, качая головой. — Что вы знаете о рыбалке? Ну да ладно, лесная глухомань скоренько вправит вам мозги. Господи, помоги этому юноше и этой несчастной женщине и благослови их бренные останки, когда они будут лежать в звериной берлоге разгрызенные до самого мозга костей!
— Дивный образ на сон грядущий, миссис Неттлз. А сейчас я должен вас покинуть, поскольку мой завтрашний день будет полон забот.
Он взял свой фонарь и пошел к двери, стараясь легче наступать на половицы.
— Минутку, — сказала она и уставилась в пол, двигая желваками. — Если вы сами об этом еще не додумались… кое-что из одежды и прочего можно взять в ее доме. Скорее всего, ее вещи до сих пор на месте. А если вам нужна пара сапог про запас… я могу с этим подсобить.
— Буду благодарен за любую помощь.
Она быстро взглянула на Мэтью:
— Ложитесь спать, а утром хорошенько обмозгуйте это заново. Слышите?
— Да. Благодарю вас.
— Бранить меня за это надо, а благодарить стоило бы, если бы я сковородкой вышибла всю дурь из вашей головы!
— Это наводит на мысль о завтраке. Вас не затруднит разбудить меня в шесть утра? И приготовить двойную порцию бекона?
— Да, — сказала она хмуро, — сэр.
Мэтью покинул кабинет и вернулся в свою спальню. Залез в постель, погасил фонарь и растянулся на спине. Он слышал, как миссис Неттлз прошла по коридору до спальни Бидвелла и тихо открыла дверь. Возникла пауза, и Мэтью представил себе, как экономка, подняв фонарь, глядит на своего спящего полубезумного хозяина. Затем ее шаги проследовали в обратном направлении и вниз по лестнице, после чего все стихло.
У него оставалось на сон менее четырех часов, и надо было ими воспользоваться. Завтра предстояло много дел, в большинстве своем не только противозаконных, но и крайне опасных.
Как утащить ключ у Грина? Что-то должно придуматься. Во всяком случае, он на это надеялся. Компас был жизненно необходим. А также одежда и подходящая обувь для Рейчел. Потом надо будет запастись провизией — предпочтительно вяленой говядиной, но не слишком сильно просоленной, иначе потребуется больше воды. Еще надо написать письмо судье, и эта задача, пожалуй, будет сложнее всех прочих.
— Господи, — прошептал он, — что же такое я затеял?
Как минимум сто сорок миль. Пешком. Через жестокие и коварные земли, пусть даже следуя наименее рискованным маршрутом, если верить давным-давно умершему картографу. До самой Флориды, где он выпустит на волю свою ночную птицу. А потом обратно, в одиночку?
Миссис Неттлз была права. Он ни черта не смыслил в рыбалке.
Но ведь когда-то он исхитрился выжить в гавани Манхэттена, четыре месяца сражаясь за жалкие крохи еды, воруя и копаясь в мусоре трущобных дебрей. Он перенес все тяготы и лишения, потому что иначе было нельзя. То же касалось и пешего перехода с магистром от трактира Шоукомба до города — под дождем через лес по раскисшей земле. Он заставлял судью идти вперед, когда Вудворд уже хотел все бросить и сесть в жидкую грязь. Мэтью сделал это, потому что иначе было нельзя.
Двое детей добрались почти до самой Флориды. Они прошли бы весь путь, если бы брат не сломал ногу.
Значит, это возможно. Это просто не может быть невозможным. Таков единственный ответ.
Но оставался вопрос, который никак не шел из головы и не давал уснуть: «Что же такое я затеял?»
Он перевернулся на бок и принял позу младенца в материнской утробе перед тем, как он будет извергнут оттуда в суровую реальность этой жизни. Он был напуган до мозга тех самых костей, которым миссис Неттлз предрекла участь быть разгрызенными в звериной берлоге. Он был напуган, и горячие слезы страха жгли глаза, но он смахивал их до того, как они потекут по щекам. Он не был заступником, не был следопытом, не был рыбаком.
Но он, видит Бог, умел выживать и должен был сделать так, чтобы выжила и Рейчел.
Он сможет. Сможет. Сможет. Сможет. Сможет.
Мэтью повторил это сотню раз, но восход солнца и крик первого петуха застали его не менее испуганным, чем он был в безжалостной темноте.

Глава тридцать шестая

— Что с тобой? Скажи мне честно.
Мэтью смотрел из открытого окна в спальне судьи на залитые солнцем крыши и на блики, играющие в голубой воде озера. Была уже вторая половина дня, и в отдалении очередной фургон выезжал за городские ворота. С утра Мэтью наблюдал почти беспрерывное отбытие фургонов и воловьих упряжек, под скрип колес и топот копыт поднимавших желтое пылевое марево, которое не успевало рассеиваться и застилало ворота, как несмываемое позорное пятно. Роберт Бидвелл являл собой печальное зрелище: в пыльном парике, с не заправленной в штаны рубашкой, он стоял посреди улицы Гармонии, умоляя жителей не покидать город. В конечном счете Уинстон и Джонстон отвели его в таверну Ван Ганди, хотя по воскресеньям та обычно была закрыта. Впрочем, сам Ван Ганди еще ранее собрал вещички — включая свою гадкозвучную лютню — и покинул Фаунт-Ройал. Мэтью предположил, что в таверне осталось некоторое количество пойла, которым Бидвелл попытается залить свое горе в предчувствии катастрофы.
На взгляд Мэтью, после рассвета отсюда уехали никак не менее шестидесяти человек. Конечно, ближе к середине дня число отъезжающих сократилось из опасения провести ночь в лесу между Фаунт-Ройалом и Чарльз-Тауном, однако находились и те, кто предпочитал риск ночного путешествия перспективе провести еще одну ночь в этом ведьмовском притоне. А завтра с восходом солнца следовало ожидать нового потока беглецов, даже несмотря на предстоящую в это утро казнь Рейчел, ибо хитроумно составленное заявление на двери Ланкастера давало понять, что любой из ваших соседей может быть тайным слугой Сатаны.
В это воскресенье церковь стояла пустой, зато лагерь Исхода Иерусалима заполнился перепуганными горожанами. Нынче пастырь наверняка рассчитывал сорвать жирный куш. Его трубный глас вздымался и опадал подобно штормовым волнам, и вместе с ним вздымались и опадали истошные вопли и визг захлебывающейся от ужаса паствы.
— Мэтью, что с тобой такое? — вновь спросил с постели Вудворд.
— Просто задумался, — сказал Мэтью. — О том, что… даже при ярком солнце и чистом голубом небе… этот день слишком мрачен и хмур.
С этими словами он затворил ставни, которые открыл всего-то пару минут назад, и вернулся на стул рядом с кроватью больного.
— В городе что-то… — Все еще слабый голос Вудворда сорвался. Его снова мучили боли в горле и в костях, но он не хотел накануне казни ведьмы заводить разговор еще и об этих беспокоящих симптомах. — В городе что-то происходит? У меня заложены уши, но… кажется, я слышал скрип колес… и какой-то галдеж.
— Некоторые жители решили уехать из города, — пояснил Мэтью намеренно небрежным тоном. — Подозреваю, что это связано с предстоящим сожжением. Вышла неприятная сцена, когда мистер Бидвелл встал посреди улицы и попытался их отговорить.
— Ему это удалось?
— Нет, сэр.
— А-а-а. Бедняга. Я ему сочувствую, Мэтью. — Вудворд откинулся на подушку. — Он сделал все, что было в его силах… но Дьявол также сил не пожалел.
— Да, сэр, согласен с вами.
Вудворд повернул голову, чтобы лучше видеть лицо своего секретаря.
— Я знаю, у нас были разногласия… в последнее время. Сожалею о резких словах, которые были произнесены.
— Как и я.
— Я также понимаю… твои чувства сейчас. Уныние и отчаяние. Потому что ты продолжаешь верить в ее невиновность. Я прав?
— Да, сэр.
— Могу ли я… сказать или сделать что-то способное тебя переубедить?
Мэтью слабо улыбнулся:
— А я могу ли переубедить вас, что-то сказав или сделав?
— Нет, — твердо сказал Вудворд. — И я боюсь, что… мы никогда не сойдемся во мнении на сей счет.
Он страдальчески вздохнул.
— Ты, конечно, не согласишься… но я прошу… отодвинуть в сторону эмоции и рассмотреть факты, как поступил я. Я вынес приговор… на основании этих фактов, и ничего более. Не принимая во внимание физическую привлекательность обвиняемой… ее умение извращать смысл слов… или ее лукавый ум. Только факты, Мэтью. У меня не было выбора… кроме как признать ее виновной и приговорить к такой казни. Неужели ты не понимаешь?
Мэтью промолчал, созерцая свои сложенные на коленях руки.
— Никто никогда не говорил мне, — тихо продолжил Вудворд, — что быть судьей легко. На самом деле… мой наставник предупреждал, что это огромная тяжесть, как мантия из свинца, надев которую однажды потом уже не сбросишь. Впоследствии я убедился, что это вдвойне справедливо. Я всегда старался судить честно, я старался судить правильно. Что еще я мог сделать?
— Больше ничего, — сказал Мэтью.
— А! Тогда, вероятно… мы еще сможем найти общий язык. Ты станешь гораздо лучше понимать эти вещи… когда взвалишь на себя тяжкую мантию судейства.
— Не думаю, что это когда-нибудь произойдет, — выпалил Мэтью с излишней поспешностью.
— Это ты сейчас так говоришь… точнее, так говорят твои молодость и отчаяние. Твое оскорбленное чувство справедливости. Сейчас ты видишь темную сторону Луны, Мэтью. В казни осужденного… нет ничего радостного, каким бы тяжким ни было преступление. — Вудворд закрыл глаза, чувствуя, что силы его покидают. — Зато какую радость… какое облегчение испытываешь… выяснив правду и отпуская на волю невиновного. Одно это… уже стоит того, чтобы нести на плечах такой груз. Ты поймешь это… когда-нибудь, дай-то Бог.
Стук в дверь возвестил о посетителе.
— Кто там? — спросил Мэтью.
Дверь открылась. На пороге стоял доктор Шилдс с медицинской сумкой в руке. Со времени убийства Николаса Пейна доктор выглядел все таким же бледным и осунувшимся, каким Мэтью застал его в лечебнице. Складывалось впечатление, что с той самой поры Шилдс таскал на плечах собственную свинцовую мантию. Его лицо блестело от пота, покрасневшие глаза слезились в глубоких впадинах за стеклами очков.
— Простите, если помешал, — сказал он. — Я принес очередную порцию микстуры для судьи.
— Входите, доктор, входите! — Вудворд принял сидячее положение, готовясь к приему укрепляющего средства.
Мэтью встал со стула и отошел в сторону, уступая место у постели. Этим утром он еще раз — как и накануне — предупредил Шилдса, чтобы тот не упоминал о последних событиях в Фаунт-Ройале, притом что благоразумный доктор не стал бы этого делать и без предупреждений. Он согласился с Мэтью, что — хотя судья с виду несколько окреп — пока еще не стоило напрягать его дурными известиями.
Когда снадобье было проглочено и Вудворд вновь откинулся на подушки в ожидании драгоценного сна, Мэтью вслед за доктором вышел в коридор и закрыл дверь спальни.
— Скажите мне честно и откровенно, — негромко начал Мэтью, — когда судья сможет выдержать поездку до Чарльз-Тауна?
— Ему с каждым днем становится лучше. — Шилдс поправил сползающие с переносицы очки. — Я очень доволен тем, как его организм реагирует на лекарство. Если все будет хорошо… думаю, недели через две.
— Что значит «если все будет хорошо»? Он ведь сейчас уже вне опасности, да?
— Его состояние было очень тяжелым — жизнь висела на волоске, как вы и сами понимаете. Сказать, что сейчас он вне опасности, было бы слишком упрощенной оценкой.
— Но вы же довольны его реакцией на лекарство?
— Так и есть, — подтвердил Шилдс. — Но вам следует кое-что знать об этой микстуре. Я составил ее из того, что имел под рукой, и постарался усилить ее действие, насколько считал допустимым, чтобы в теле увеличился кровоток, и тогда…
— Да-да, — прервал Мэтью. — Я уже слышал о застоявшейся крови. Так что же с микстурой?
— Это… как бы поточнее выразиться… рискованный эксперимент. Я никогда прежде не применял это лекарство в таком составе и в таких больших дозах.
Теперь Мэтью понял, к чему клонит доктор.
— Продолжайте, — сказал он.
— Средство достаточно сильно, чтобы улучшить его самочувствие. Чтобы уменьшить боль. Чтобы… пробудить естественные процессы восстановления.
— Другими словами, — сказал Мэтью, — это сильный наркотик, который дает ему иллюзию бодрости?
— Слово «сильный»… э-э… боюсь, не вполне отражает его действие. Правильнее будет сказать «геркулесовский».
— Значит, без этого средства ему снова станет хуже?
— Этого я не знаю. Но я знаю, что лихорадка у него почти прошла и дыхание стало гораздо свободнее. Улучшилось и состояние горла. Таким образом, я сделал то, о чем вы меня просили, молодой человек. Я вернул судью с порога смерти… ценой его зависимости от этого снадобья.
— Что также означает, — мрачно подхватил Мэтью, — зависимость от ее изготовителя. На тот случай, если в будущем я вздумаю вас преследовать из-за убийства Николаса Пейна.
Шилдс вздрогнул и приложил палец к губам, умоляя Мэтью понизить голос.
— Нет, вы ошибаетесь, — возразил он. — Клянусь, я ни о чем таком и не думал, когда готовил микстуру. Как было сказано, я использовал то, что имелось под рукой, стараясь добиться максимального эффекта. А что до Пейна… прошу вас впредь не упоминать его в моем присутствии. Я даже этого требую.
Мэтью заметил в глазах доктора вспышку — как от резкой боли при вонзающемся в тело клинке, — очень короткую и тотчас им подавленную.
— Хорошо, — сказал Мэтью. — Что вы предпримете дальше?
— Я планирую в ближайшее время, после казни, начать разбавление доз. Судья, как и прежде, будет выпивать три чашки в день, но в одной из них микстура будет пополам с простой водой. Потом, если все пойдет гладко, я начну так же разбавлять вторую дозу. Айзек физически сильный мужчина, у него крепкий организм. Я надеюсь, что со временем его тело продолжит бороться с болезнью уже без помощи лекарств.
— Вы же не собираетесь снова пускать в ход ланцет и присосные банки?
— Нет, эти этапы мы уже прошли.
— А как быть с его перевозкой в Чарльз-Таун? Он это выдержит?
— Возможно. А может, и нет. Не могу сказать наверняка.
— И больше вы ничего не можете для него сделать?
— Ничего, — сказал Шилдс. — Все будет зависеть от него самого… и от Бога. Но сейчас он чувствует себя лучше и дышит легче. Он может разговаривать и не испытывает серьезных неудобств. Добиться этого… при нехватке медикаментов… само по себе уже чудо.
— Да, — сказал Мэтью, — с этим я согласен. И… я не хотел бы показаться неблагодарным. Уверен, в нынешних обстоятельствах вы проявили замечательное мастерство.
— Спасибо, сэр. Возможно, здесь было больше удачи, чем мастерства… но я приложил все усилия.
Мэтью кивнул.
— Да, еще о Линче — вы уже закончили осмотр его тела?
— Закончил. Судя по густоте свернувшейся крови, он умер за пять-семь часов до того, как было найдено тело. Самой страшной стала рана на горле, но есть еще два колотых ранения спины. Удары наносились под углом сверху, и оба пробили его правое легкое.
— То есть их нанес кто-то, стоявший позади и над ним?
— Похоже на то. И видимо, уже потом ему оттянули назад голову и перерезали горло.
— Должно быть, он сидел за столом, — предположил Мэтью, — и беседовал с тем, кто пришел его убить. А рассечения на теле были сделаны уже позднее, когда он свалился на пол.
— Да, когти Сатаны. Или еще какого-нибудь демона.
Мэтью не хотел дискутировать по этому поводу с доктором Шилдсом и потому сменил тему.
— А как там мистер Бидвелл? Ему полегчало?
— К сожалению, нет. Сидит в таверне с Уинстоном и напивается до состояния, в каком я еще ни разу его не видел. Не могу его винить. Вокруг него все рушится, где-то рядом таятся неопознанные ведьмы… и город вскоре совсем опустеет. Прошлой ночью я спал — точнее, дремал урывками — с парой Библий на обоих концах постели и кинжалом в руке.
Мэтью подумал, что в руке Шилдса ланцет был бы куда более смертоносным оружием, чем кинжал.
— Вам больше нечего бояться. Вред уже нанесен, и хитрой лисе остается только ждать.
— Лисе? Вы имеете в виду Сатану?
— Я имел в виду то, что сказал. А сейчас извините, доктор, у меня еще есть кое-какие дела.
— Конечно. Увидимся вечером.

Мэтью вернулся в свою комнату. Выпил кружку воды и стал рассматривать компас в корпусе из черного дерева, рано утром найденный им в доме Пейна. Это был прекрасный инструмент размером с ладонь, снабженный голубоватой стальной стрелкой и бумажным диском с нанесенными на него градусными делениями. В сущности, перед ним был наглядный пример действия магнетизма, поскольку стрелка компаса была намагничена — способом, не очень понятным Мэтью, — чтобы все время указывать на север.
Мэтью обнаружил еще немало интересного в отмытом от крови жилище Пейна, не считая прямоугольного — размером с человеческое тело — участка половиц под лежанкой, недавно поднятых и потом наспех уложенных на место. Коричневый холщовый мешок с плечевой лямкой послужил вместилищем для находок: ножа с семидюймовым лезвием и рукоятью из слоновой кости, пояса с кожаными ножнами и пары сапог до колен, которые вполне могли ему подойти, если на дюйм заполнить их носки каким-нибудь тряпьем. Он также нашел пистолет с колесцовым замком и ключом для завода пружины, но поскольку он абсолютно ничего не знал о том, как надо заряжать, взводить и правильно применять это своенравное оружие, от него пришлось отказаться из опасения нечаянно прострелить себе голову.
Сейчас, когда решение было принято, предстояло сделать еще многое.
Это решение, с утра еще нетвердое, окончательно окрепло к полудню. Он побывал на поле казни и приблизился к столбу со сложенными под ним дровами. Постоял там, представляя себе этот ужас, однако его воображение не было настолько извращено, чтобы нарисовать картину во всей полноте и яркости. Он не мог спасти Фаунт-Ройал, но еще оставался шанс обхитрить лису и спасти жизнь Рейчел.
Это было возможно, и он собирался это сделать.
Он уже шел к тюрьме, чтобы сообщить свой план Рейчел, когда его шаг замедлился. Конечно, она должна знать об этом заранее… или нет? Что, если к вечеру его решимость ослабнет, а она будет ждать в темноте своего заступника, который так и не объявится? Что, если он, приложив всю свою изобретательность и все свои силы, так и не сможет забрать ключ у Грина и Рейчел будет ждать напрасно, надеясь на освобождение?
Нет. Он избавит ее хотя бы от этой пытки. И Мэтью, развернувшись, двинулся прочь от тюрьмы задолго до того, как достиг ее двери.
А сейчас, в своей комнате, Мэтью сидел за столом перед коробкой с письменными принадлежностями. Открыв ее, он достал и разместил на столе чистые листы бумаги, перо и чернильницу.
Еще какое-то время он собирался с мыслями, а потом начал писать.

Дорогой Айзек, 
к этому времени Вы уже получили известие, что я вызволил Рейчел из тюрьмы. Я сожалею об огорчении, которое доставил Вам этот поступок, но я сделал это, потому что уверен в ее невиновности, хотя и не могу предъявить доказательства. 
Я выяснил, что Рейчел была всего лишь пешкой в игре тех, кто задумал уничтожить Фаунт-Ройал. Это было проделано с помощью манипуляции чужим сознанием, иначе называемой «животным магнетизмом», что несомненно озадачит Вас точно так же, как озадачило меня. Местный крысолов оказался не тем, за кого себя выдавал, — и как раз он был мастером таких манипуляций. Он мог внушать людям образы и сцены, в которых все выглядело реальным, за исключением некоторых деталей, как я уже отмечал в наших с Вами беседах. Увы, доказать это я не могу. О подлинном имени и прошлом Линча мне поведал мистер Дэвид Смайт из театра «Красный бык», знавший его… 

Мэтью прервался. Все это походило на бред сумасшедшего! Что подумает судья, читая эти странные излияния? Однако надо продолжать, сказал он себе. Просто продолжать.

…по цирку в Англии несколько лет назад. Но сейчас я не хочу давать Вам лишние поводы для беспокойства. Достаточно сказать, что мое расследование пошло прахом, когда мистер Смайт спешно покинул город вместе с другими актерами, а он был моей последней надеждой доказать невиновность Рейчел. 
Я считаю, что мистер Бидвелл подвергается большой опасности. Человек, убивший Линча, сделал это для того, чтобы не была установлена его настоящая личность. Тот же самый человек задумал и спланировал уничтожение Фаунт-Ройала. Думаю, мне известна причина, но говорить об этом, не имея доказательств, нет смысла. Что касается опасности для мистера Бидвелла: его жизнь окажется под угрозой, если Фаунт-Ройал в ближайшее время не опустеет полностью. Чтобы спастись, ему, вероятно, придется покинуть свое детище. Сожалею, что вынужден сообщать Вам такие известия, но при этом чрезвычайно важно, чтобы мистер Уинстон оставался подле мистера Бидвелла днем и ночью. Мистеру Уинстону я доверяю вполне. 
Пожалуйста, поверьте мне, сэр, я не сошел с ума и никем не околдован. Однако я не могу и не собираюсь быть безучастным свидетелем столь грубого издевательства над правосудием. Я доставлю Рейчел во Флориду, где она сможет объявить себя беглой рабыней или пленницей англичан и вследствие этого получить убежище в испанских владениях. 
Да, сэр, я уже слышу Ваш гневный голос. Прошу Вас, успокойтесь и позвольте мне все объяснить. Сам я планирую вернуться. Когда — не знаю. Как не знаю и того, что меня ждет по возвращении. Это решать Вам, и я препоручаю себя Вашему милосердию. В то же время я надеюсь, что мистера Смайта отыщут и он согласится Вам все прояснить. И еще, сэр, это очень важно: обязательно уточните у мистера Смайта, по какой причине его семья покинула цирк. Тогда Вы многое поймете. 
Как уже было сказано, я твердо намерен вернуться. Я английский подданный и не желаю отказываться от этой привилегии. 

Мэтью сделал паузу, обдумывая следующий пассаж.

Сэр, если какая-то случайность или воля Божья воспрепятствуют моему возвращению, я хочу здесь и сейчас поблагодарить Вас за участие в моей судьбе. Спасибо за Ваши уроки, Ваши усилия и… 
Напиши это, сказал он себе.
…Вашу любовь. Возможно, в тот день Вы прибыли в приют не с целью найти замену Вашему сыну. Тем не менее Вы ее нашли. 
Или, говоря точнее, Вы ее сотворили. Хочется думать, что я стал для Вас таким же хорошим сыном, каким мог бы быть Томас. Так что, сэр, Вы добились впечатляющего успеха в формировании человеческой личности, если мне дозволительно столь патетическим тоном высказаться о самом себе. Вы дали мне то, что я считаю величайшими дарами: чувство собственного достоинства и понимание ценности человеческой жизни. 
Именно это понимание и побудило меня спасти Рейчел от тюрьмы и от несправедливой казни. Это решение я принял сам и ни с кем его не согласовывал. Когда этой ночью я пойду в тюрьму освобождать Рейчел, она до последнего момента не будет знать о моих намерениях. 
У Вас не было никакой возможности установить невиновность Рейчел. Вы неуклонно следовали нормам и положениям закона, предписанным для подобных случаев. Так Вы пришли к единственному доступному Вам выводу и предприняли необходимые действия. А я этой ночью возложу на себя груз собственной свинцовой мантии и буду действовать единственно доступным мне способом. 
Похоже, это все, что я должен был сказать. В заключение желаю Вам доброго здоровья, долгой жизни и всяческого благополучия, сэр. Рассчитываю вновь с Вами увидеться в недалеком будущем. Еще раз напоминаю: позаботьтесь о безопасности мистера Бидвелла. 
Остаюсь Вашим покорным слугой, 
Мэтью 

Он уже собрался написать свою фамилию, но вместо нее поставил финальную точку:

Мэтью. 

Аккуратно сложив листы, он поместил их в конверт, взятый из ящика стола в кабинете Бидвелла. На конверте он написал: «Мировому судье Вудворду», а потом зажег свечу и запечатал письмо несколькими каплями воска.
Это дело было сделано.

Вечер подступал неспешно, как это бывает с иными вечерами. Уже сгущались лиловые сумерки, когда — с последним эффектным мазком багрового солнца по краям облаков на западном горизонте — Мэтью взял фонарь и вышел из дома.
Хотя он двигался прогулочным шагом, его целью был отнюдь не праздный осмотр умирающего города на исходе дня. За ужином он поинтересовался у миссис Неттлз, где живет Ганнибал Грин, и получил нужную информацию в одной отрывистой, неодобрительной фразе. Маленький белый дом стоял на улице Усердия, неподалеку от перекрестка и источника. К счастью, он был гораздо ближе, чем расположенный на той же улице и сейчас ярко освещенный лагерь Исхода Иерусалима, откуда доносились истошные вопли вперемежку с заунывными стенаниями паствы, ищущей спасения от ночных демонов. Справа к дому Грина примыкал ухоженный цветник, что говорило о разнообразии интересов гиганта-тюремщика; или же судьба осчастливила его супругой, наделенной — иначе не скажешь — садоводческим талантом.
Ставни были приоткрыты лишь на пару дюймов. Внутри горел желтый свет лампы. Как ранее заметил Мэтью, ставни всех еще не покинутых жителями домов в этот теплый вечер были плотно закрыты — видимо, для защиты от вторжения тех самых демонов, коих в данную минуту словесно бичевал пастырь Иерусалим. Улицы были пустынны, если не считать нескольких бродячих собак да изредка торопливо перемещавшихся между домами человеческих фигур. От Мэтью не ускользнуло и множество стоявших во дворах фургонов, уже заполненных мебелью, домашней утварью, корзинами и прочим барахлом, дабы отбыть с первыми лучами солнца. Интересно, сколько семей проведет эту ночь на голых полах, нетерпеливо дожидаясь рассвета?
Задержавшись посреди улицы Усердия перед домом Грина, Мэтью посмотрел в обратном направлении, проверяя, хорошо ли видны с этой точки окна особняка. В конце концов, удовлетворенный осмотром, он отправился восвояси.
Уинстона и Бидвелла он застал в гостиной — первый зачитывал цифры из гроссбуха, а второй, с посеревшим лицом и закрытыми глазами, сгорбился в кресле. На полу рядом с ним стояла пустая бутылка. Мэтью приблизился с намерением справиться о самочувствии Бидвелла, но Уинстон предупреждающе поднял руку, давая понять, что хозяин Фаунт-Ройала уж точно не обрадуется, если его сейчас потревожат и станут бесцеремонно разглядывать. Тогда Мэтью покинул гостиную и поднялся по лестнице.
Войдя в свою комнату, он увидел на комоде сверток из белой вощеной бумаги. Развернув его, Мэтью обнаружил каравай плотного черного хлеба, кусок вяленой говядины размером с кулак, дюжину ломтей ветчины и четыре колбаски. Кроме того, на кровати лежали три свечи, коробочка с огнивом и серниками, стеклянная фляга с водой, заткнутая пробкой, и — надо же! — моток кетгутовой лески с грузилом и крючком, уже привязанным и воткнутым в кусочек пробки. Миссис Неттлз сделала все, что смогла, и ему оставалось лишь найти палку для удилища.
Позже вечером пришел доктор с третьей дозой микстуры для судьи. Мэтью остался в своей спальне, лежа на кровати и глядя в потолок. Примерно через час до второго этажа донеслись пьяные выкрики Бидвелла, а потом и его шаги на лестнице вместе с шагами — судя по звуку — еще двух человек, помогавших ему подняться. Мэтью услышал имя Рейчел, произнесенное как ругательство, а также помянутое всуе имя Господа. Голос Бидвелла понемногу слабел и наконец затих.
После всех треволнений дом погружался в сон накануне дня казни.
Мэтью ждал. Когда на протяжении долгого времени не раздалось ни единого звука, а внутренние часы подсказали ему, что миновала полночь, Мэтью сделал глубокий вдох и поднялся.
Ему было страшно, но он был готов действовать.
Он зажег фонарь и поставил его на комод, затем намылил лицо и побрился. Ему подумалось, что следующая возможность сделать это может представиться лишь через несколько недель. Он использовал по назначению ночной горшок, вымыл руки и надел чистые коричневые чулки, песочного цвета бриджи и свежую белую рубашку. Разорвал другую пару чулок и плотно набил ими носки сапог, после чего обулся и туго затянул ремешки на икрах. Заплечный мешок, уже порядком утяжеленный провизией и прочими вещами, вдобавок пополнился куском мыла и сменой белья. Письмо для судьи он оставил на видном месте — посреди застеленной постели. Потом закинул мешок на плечо, взял фонарь и тихонько открыл дверь комнаты.
И в этот момент его охватила паника: еще не поздно передумать, сделать два шага назад, закрыть дверь и… забыть? Ну уж нет!
Дверь он закрыл, но уже со стороны коридора. Войдя в спальню судьи, он зажег двусвечный фонарь, который ранее принес туда снизу. Отворил ставни и поставил фонарь на подоконник.
Судья издал невнятный звук. Не стон боли — скорее, отголосок снящейся ему речи в зале суда. Мэтью постоял у постели, глядя на лицо Вудворда и видя не сегодняшнего судью, а того человека, который однажды посетил сиротский приют, чтобы потом вывести Мэтью в жизнь, о которой он не мог бы и мечтать.
Он уже потянулся к плечу Вудворда, но прервал этот жест признательности. Вудворд дышал достаточно свободно, хоть и не без хрипов, с приоткрытым ртом. Мэтью коротко и беззвучно помолился, прося Господа даровать ему здоровье и благополучие. Дальше медлить было нельзя.
В кабинете Бидвелла под ногой Мэтью вновь предательски скрипнула половица, отчего он едва не выскочил из краденых сапог. Сняв карту с гвоздя на стене, он аккуратно вынул ее из рамы, сложил и спрятал в свой мешок.
Спустившись по лестнице — мучительно медленно, дабы нечаянным шумом не спровоцировать появление в коридоре шатающегося Бидвелла, — Мэтью сделал остановку в гостиной и осветил фонарем часы на каминной полке. Было четверть первого.
Он вышел из особняка, закрыл дверь и без оглядки двинулся в путь под миллионом сияющих звезд. Фонарь он держал низко и сбоку, прикрывая его своим телом так, чтобы дозорный на вышке — если, конечно, в городе нашелся смельчак или глупец, готовый просидеть там всю ночь, — не заметил движущийся огонек и не забил тревогу.
Достигнув перекрестка, он свернул на улицу Правды и направился прямиком к бывшему жилищу Ховартов. Пустой и мрачный, этот дом производил особо гнетущее впечатление из-за случившегося неподалеку зверского убийства Дэниела. Открывая дверь и перешагивая порог, Мэтью невольно представил себе внезапное появление призрака с разорванным горлом, блуждающего по комнатам в бесконечных поисках Рейчел.
Призраков здесь не обнаружилось, зато крысы чувствовали себя вольготно. В свете фонаря заблестели красные глазки, обнажились острые зубы и чутко встопорщились усики, как бы приветствуя гостя — впрочем, отнюдь не желанного. Миг спустя грызуны шмыгнули в свои норы, и хотя Мэтью успел заметить всего пятерых или шестерых, шум поднялся такой, словно в этих стенах окопалась целая крысиная армия. Он поискал и быстро нашел поднятую половицу, под которой когда-то хранились колдовские куклы, а затем перешел в соседнюю комнату, оказавшуюся спальней. Простыни и одеяло на кровати остались смятыми и частью лежащими на полу с того самого мартовского утра, когда Рейчел была схвачена и уведена отсюда.
В спальне стояли два сундука, один — с одеждой Дэниела, другой — с вещами Рейчел. Для нее он выбрал два платья, оба с длинными подолами и рукавами, что соответствовало как моде, так и, видимо, ее вкусу. Первое платье было кремового цвета, из тонкой и легкой материи, и Мэтью счел его подходящим для путешествия в жарком климате. Второе — из более плотной, темно-синей набивной ткани — показалось ему очень практичным. На дне сундука лежали две пары простых, но добротных женских ботинок. Мэтью положил одну пару в мешок, перекинул одежду через руку и с облегчением уступил этот злосчастный, разбитый дом его нынешним обитателям.
Далее путь его лежал к тюрьме. Однако внутрь заходить он пока не собирался. Сначала надо было преодолеть еще одно, главное препятствие, которое звалось Ганнибалом Грином. При одной мысли о возможном провале его плана на лбу и щеках Мэтью выступили капельки пота, а внутренности превратились в желе.
Свой мешок и одежду Рейчел он спрятал в высокой траве рядом с тюрьмой. Если все пройдет, как он задумал, за его недолгое отсутствие крысы не успеют добраться до свертка с едой. Затем он пошел к дому Грина, настраиваясь на предстоящую встречу.
Двигаясь в западном направлении по улице Правды, он огляделся вокруг — просто на всякий случай — и вдруг замер как вкопанный, а сердце подпрыгнуло в груди. Он смотрел назад, в сторону тюрьмы.
Огонек. Нет, сейчас его не было, но перед тем Мэтью заметил короткую вспышку по правой стороне улицы, шагах в тридцати позади.
Мэтью стоял и ждал, а сердце стучало так сильно, что он испугался, как бы Бидвеллу спьяну не померещилось вступление в город войск под барабанный бой.
Если огонек и был на самом деле, он уже погас. Или исчез из виду, когда его носитель скрылся за стеной или живой изгородью.
Следом его посетила еще одна, более тревожная мысль: что, если этот человек заметил свет его фонаря и вышел из своего дома, чтобы за ним проследить? Что, если кто-то примет его за Сатану или демона-прислужника, крадущегося по ночному городу в поисках новой жертвы? Один пистолетный выстрел мог погубить все его планы, а то и жизнь. Впрочем, сходный эффект возымел бы и один громкий крик.
Он ждал. Было искушение погасить свой фонарь, но тем самым он бы показал наблюдателю, что действительно замышляет недоброе. Мэтью всматривался в темноту. Свет больше не появлялся, если он там был вообще.
Стоя здесь, он только терял драгоценное время. И Мэтью двинулся дальше, периодически оглядываясь назад. Так и не заметив признаков слежки, он вскоре очутился перед домом Грина.
Настал момент истины. Если он сейчас не справится, все будет кончено.
Он проглотил комок в горле, преодолевая страх, подошел к двери и — не дав себе времени на новые сомнения — постучал в нее кулаком.

Глава тридцать седьмая

— Кто… кто там?
Мэтью изумился. В голосе Грина отчетливо прозвучал испуг. Сам факт жестокого убийства дополнялся страхом перед нечистью, и вместе они побудили жителей к добровольному заключению в темницах собственных домов.
— Это Мэтью Корбетт, сэр, — сказал он, приободренный дрожью в голосе Грина. — Мне надо с вами поговорить.
— Корбетт? Господи, парень! Ты знаешь, который час?
— Да, сэр, я знаю. — Теперь настала очередь необходимой лжи. — Меня послал к вам судья Вудворд.
До чего же гладко слетает ложь с языка в минуту отчаяния!
Внутри раздался приглушенный женский голос, но слов было не разобрать. Потом Грин ей ответил:
— Это секретарь судьи! Мне придется открыть!
Лязгнул засов, заскрипела дверь, и в проеме показалась голова Грина. Рыжая грива и борода были всклокочены. Увидев перед собой Мэтью, а не демона восьми футов ростом, он открыл дверь шире.
— В чем дело, парень?
В комнате позади него Мэтью разглядел очень полную, но не сказать чтобы безобразную женщину. В одной руке она держала фонарь, а другой прижимала к себе рыжего глазастого ребенка двух или трех лет.
— Судья распорядился, чтобы к нему доставили миссис Ховарт.
— Что? Прямо сейчас?
— Да, сейчас.
Мэтью огляделся — в соседних домах не мелькнуло ни огонька, что могло свидетельствовать как о страхе жильцов, так и об их отсутствии.
— Но уже через три-четыре часа ее поведут на костер!
— Именно поэтому судья хочет поговорить с ней сейчас, дать ей последнюю возможность раскаяться. Так положено по закону. — Вновь он солгал с непринужденной легкостью. — Судья ждет ее.
Мэтью качнул головой в сторону особняка Бидвелла. Грин сердито нахмурился, но заглотил наживку. Он вышел из дома в одной лишь серой ночной рубахе, взглянул на особняк и увидел свет в окне второго этажа.
— Судья предпочел бы сделать это в тюрьме, но он слишком болен, — пояснил Мэтью. — Так что придется нам вдвоем идти в тюрьму, вытаскивать осужденную из клетки и доставлять ее в особняк.
Эта новость привела Грина в смятение, однако, будучи тюремным надзирателем и получив от начальства приказ, он должен был его выполнять.
— Ладно, раз такое дело, — буркнул он. — Дай мне минутку на одевание.
— Еще один вопрос, — сказал Мэтью, прежде чем Грин вернулся в дом. — Вы не знаете, этой ночью кто-нибудь дежурит на вышках?
Грин фыркнул:
— А ты согласился бы сидеть там в одиночку, зная, что в любой момент может напасть какая-нибудь тварь и распотрошить тебя, как Линча? Нет уж, нынче все мужчины, женщины и дети в Фаунт-Ройале — не знаю, сколько их тут осталось, — заперлись покрепче в своих домах и носа наружу не кажут!
— Так я и думал, — сказал Мэтью. — Сожалею, что вам придется оставить дома жену и ребенка. В смысле оставить без защиты. Но ничего не поделаешь, это официальное поручение.
При этой мысли Грин оторопел.
— Верно, — пробормотал он. — Ну так не будем с этим тянуть.
— Хотя… у меня есть предложение, — сказал Мэтью. — Я понимаю, что сейчас самое опасное время суток. Но вы можете дать мне ключ, и я лично отведу миссис Ховарт к мировому судье. Скорее всего, ее уже не надо будет возвращать в камеру до церемонии казни. Разумеется, я не рискну подступиться к ней без сабли или пистолета. У вас найдется что-нибудь такое?
Грин уставился ему в лицо.
— Погоди-ка, тут ходили слухи, будто ты положил глаз на эту ведьму.
— Вот как? Что ж… это было правдой. Было. Она морочила мне голову, когда я сидел с ней в тюрьме. Я не распознал ее истинной сущности и только потом — с помощью судьи — понял, насколько опасны ведьмовские козни.
— Еще поговаривают, что она могла обратить тебя в демона, — сказал Грин. — Лукреция Воган это говорила на воскресной службе у пастыря.
— Она прямо так и сказала?
Вот чертова баба!
— Да, что ты мог спутаться с ведьмой. А пастырь Иерусалим говорил, что ты возжелал ее тела.
Мэтью было очень трудно сохранять внешнее спокойствие, когда внутри у него все кипело.
— Мистер Грин, — сказал он, — это ведь я зачитал ведьме смертный приговор. Будь я настоящим демоном, я бы давно уже обморочил судью и вынудил его признать эту женщину невиновной. Для этого у меня были все возможности.
— Пастырь говорил, что ты мог навести порчу на судью, чтобы он скорее помер и не успел вынести приговор.
— Я что, был главной темой его проповеди? Если так, мне впору потребовать свою долю из тех монет, которые он заграбастал, используя мое имя!
— Главной темой был Дьявол, — сказал Грин, — и то, как нам выбраться из этого города, сохранив свои шкуры.
— Когда пастырь провернет это дельце, вы останетесь при своих шкурах, но без своих кошельков.
Этот диспут уводил Мэтью в сторону от его цели, что было нехорошо.
— Но хватит разговоров, — сказал он. — Надо выполнить приказ судьи. Если вы дадите мне ключ, я могу…
— Нет, — прервал его Грин. — Хоть мне и тошно оставлять дом без присмотра, за эту заключенную отвечаю я, и ничья рука не откроет ее клетку, окромя моей. Потом я отведу вас обоих к судье.
— Однако… мистер Грин… Учитывая необходимость остаться и защищать ваших…
Но он говорил в пустоту, поскольку тюремщик уже исчез за дверью.
Его план, изначально построенный на хлипком фундаменте, дал трещину. Очевидно, у Грина возникли подозрения насчет замыслов Мэтью. Кроме того, рыжебородый колосс был настолько верен своему долгу, что решился покинуть жену и ребенка в разгар сатанинской охоты. За это его следовало бы похвалить, не будь Мэтью сейчас слишком занят тем, что посылал ему мысленные проклятия.
Через пару минут Грин объявился вновь. Он по-прежнему был в ночной рубашке, но дополнил ее бриджами и тяжелыми сапогами. На шее висел кожаный шнурок с двумя ключами. В левой руке он держал фонарь, а в правой — к величайшему беспокойству Мэтью — огромный палаш, которым можно было бы снести голову быку.
— Запомни, — сказал он жене, — дверь должна быть на запоре! Если кто-то в нее хотя бы поскребется, сразу ори во всю глотку!
Он затворил дверь, убедился, что жена задвинула засов, и сказал Мэтью:
— Ладно, идем! Ты впереди!
Самое время пустить в ход запасной план, подумал Мэтью.
Но проблема заключалась в том, что запасного плана у него не было. И он повел Грина к тюрьме. Он не оборачивался, но бегущие от загривка по спине мурашки заставляли предположить, что Грин все время держит острие палаша нацеленным ему в шею. Вдалеке на улице Гармонии залаяла собака, ей откликнулась другая на улице Усердия, каковая мелодия вряд ли успокоила нервы Грина.
— Почему меня об этом не предупредили? — спросил он уже на подходе к тюрьме. — Если того требует закон, почему было не сделать этого днем?
— По закону о ведьмовских процессах, обвиняемому надо предоставить возможность раскаяться не ранее чем за шесть часов и не позднее чем за четыре часа до казни. Это называется… э-э… закон конфессиато.
Мэтью рассудил, что если Иерусалим сумел одурачить местных своим «обрядом санктимонии», то почему бы не использовать аналогичный ход?
— Обычно судья сам посещает осужденных в камере, сопровождаемый священником, но в данном случае это невозможно, — пояснил он.
— Это я понимаю, — сказал Грин. — Но… почему мне не сообщили заранее?
— Вас должен был предупредить мистер Бидвелл. Он этого не сделал?
— Нет. Ему нездоровится.
— Ну вот… — Мэтью пожал плечами, — все и прояснилось.
Они вошли в здание тюрьмы, Мэтью по-прежнему был впереди. Увидев огни фонарей, Рейчел обратилась к ним, а не к несущим их людям. Судя по безжизненному голосу, она уже смирилась со своей судьбой.
— Что, пора?
— Почти, мадам, — строгим тоном произнес Мэтью. — Мировой судья хочет вас видеть, чтобы дать вам последнюю возможность раскаяться.
— Раскаяться? — Она поднялась с подстилки. — Мэтью, что это значит?
— Тебе лучше помолчать, ведьма, для твоего же блага. Мистер Грин, отоприте камеру.
Он шагнул в сторону, лихорадочно думая, что делать после того, как будет открыт замок.
— А ты отойди от меня подальше, — сказал ему Грин, и Мэтью повиновался.
Рейчел приблизилась к решетке. Ее лицо и волосы были грязны, янтарные глаза впились в Мэтью.
— Я задала вопрос. Что все это значит?
— Это касается твоей дальнейшей участи, ведьма. В смысле, твоего места в загробном мире. А пока что придержи язык.
Грин вставил ключ в замок, повернул его и отворил дверь камеры.
— Давай выходи, — сказал он.
Рейчел колебалась, вцепившись в железные прутья.
— Таков закон канфесиаша! — возгласил тюремщик. — Выходи, тебя ждет судья!
Мэтью спешно прикидывал варианты. Его взгляд задержался на двух деревянных ведрах — для питьевой воды и для нечистот — в камере Рейчел. Не ахти что, но больше ничего не придумывалось.
— Клянусь Богом! — произнес он. — Кажется, ведьма вздумала противиться, мистер Грин! Она не хочет выходить!
При этом он поднял палец, привлекая внимание Рейчел, а потом указал на дальний угол камеры.
— Я не…
— Проклятье, мистер Грин! Таким поведением она оскорбляет правосудие даже перед лицом смерти! Ты выйдешь сама или хочешь все усложнить?
Он сделал ударение на трех последних словах и увидел, что Рейчел все еще озадачена; однако она догадалась, что от нее требуется, и начала отступать от решетки, пока не уперлась спиной в стену.
— Мэтью, что это за игра? — спросила она.
— Эта игра плохо для вас кончится, мадам! И не думайте, что ваше фамильярное обращение ко мне помешает мистеру Грину вытащить вас из камеры! Мистер Грин, действуйте!
Грин остался стоять, опираясь на свой палаш.
— Не стану я туда соваться. Еще не хватало, чтобы она выдрала мне глаза. Или того хуже. Это тебе она нужна до зарезу, так сам ее и вытаскивай.
Мэтью почувствовал, что его паруса наполняются ветром. Это начинало походить на фарс, состряпанный в пьяном угаре драматургом-борзописцем.
— Хорошо, сэр. — Он стиснул зубы и протянул руку. — Дайте ваше оружие, пожалуйста.
Грин прищурился.
— Я выведу ее оттуда, — продолжил Мэтью. — Но вы же не думаете, что я полезу в тигриное логово без оружия? Где ваше христианское милосердие?
Грин молчал и не двигался.
— Мэтью, — вновь подала голос Рейчел, — что это…
— Заткнись, ведьма! — оборвал ее Мэтью, не отрывая взгляда от великана.
— О-хо-хо! — На лице Грина промелькнула хитрая улыбочка. — Вот уж нет, сэр. Палаш я тебе не отдам. Ты небось держишь меня за круглого болвана, думая, что я выпущу из рук оружие.
— Так или иначе, кому-то из нас придется вытаскивать ведьму наружу! И этот человек должен быть вооружен!
С Мэтью градом лил пот. Грин все еще колебался. Тогда Мэтью изобразил сильнейшее раздражение.
— Мне что, пойти к судье и сказать, что казнь придется отложить из-за невыполнения закона конфессиато?
— Да не раскается она ни за что! — сказал Грин. — И судья не сможет ее заставить!
— Дело не в этом. Закон гласит… — «Думай! Думай быстрее!» — …что осужденным должна быть предоставлена возможность раскаяния в присутствии судьи вне зависимости от того, желают они раскаяться или нет… Приступайте, пожалуйста! Мы теряем время!
— Какой-то дурацкий закон… — проворчал Грин. — Чего только не насочиняют эти умники в высоких париках. — Он направил клинок на Рейчел. — Ладно, ведьма! Ежели не хочешь выходить по-хорошему, я подгоню тебя уколом в зад!
И, с блестящим от пота лицом, он вошел в камеру.
— Глядите, как она шарахнулась! — Мэтью быстро поставил фонарь на пол и последовал за Грином. — Глядите, как прижалась к стене! Упорствует до самого конца!
— Выходи! — Грин остановился и взмахнул палашом. — Выходи, чертовка!
— Не позволяйте себя одурачить! — настойчиво призывал Мэтью. Взглянув на ведра, он выбрал то, что было наполовину заполнено водой. — Ну же, давайте!
— А ты меня не подгоняй, сопляк! — огрызнулся Грин.
Рейчел вдоль стены отступила к решетке соседней камеры, которую недавно занимал Мэтью. Грин двинулся за ней, но с опаской, держа в левой руке фонарь, а в правой палаш.
Мэтью поднял ведро. Боже, теперь или никогда!
— Я не хочу проливать кровь, — предупредил Грин, подступая к Рейчел, — но ежели придется…
— Смотрите сюда, мистер Грин! — вскричал Мэтью.
Тюремщик обернулся. А Мэтью уже был в движении. Сделав пару шагов, он резко выплеснул воду в лицо Грину. Тот ослеп всего на секунду-другую, но Мэтью хватило и этого. Вслед за водой он с размаху обрушил на голову Грина ведро. Бац! В столкновении дерева и черепа победил последний. Прочное ведро разлетелось вдребезги, оставив в руке Мэтью лишь кусок веревки, служившей ручкой.
Грин, шатаясь, уронил фонарь и попятился к перегородке, мимо отскочившей в сторону Рейчел. Он всей своей массой врезался в железные прутья, так что воздух шумно вышел из легких. Глаза его закатились, палаш выскользнул из пальцев. Затем Грин рухнул на колени, вызвав сотрясение пола.
— Вы что… вы спятили? — только и смогла вымолвить Рейчел.
— Я пришел вызволить вас отсюда.
Мэтью нагнулся, подобрал палаш (тяжеленный, однако!) и протолкнул его между прутьями в соседнюю камеру.
— Вызволить меня… отсюда? Что вы…
— Я не допущу, чтобы вас сожгли заживо, — сказал Мэтью, поворачиваясь к ней. — У меня есть ваша одежда и кое-какие припасы. Я отведу вас во Флориду.
— Во Флориду… — Рейчел покачнулась, сделала шаг назад, и Мэтью испугался, что она сейчас последует примеру Грина. — Вы точно спятили!
— Испанцы предоставят вам убежище, если вы объявите себя беглой рабыней или пленницей англичан. Но сейчас нет времени на обсуждение, поскольку я уже перешел черту, за которой возврата нет.
— Но… почему вы…
Ее прервал стон приходящего в себя тюремщика, который по-прежнему стоял на коленях у решетки. Мэтью с тревогой взглянул на Грина, отметив дрожание его век. И тут налитые кровью глаза Грина широко раскрылись. Он перевел взгляд с Мэтью на Рейчел и обратно, а потом открыл рот с явным намерением издать призывный вопль, который наверняка разбудил бы не только весь Фаунт-Ройал, но, чего доброго, и спящих жителей Чарльз-Тауна.
В одно мгновение Мэтью сгреб с пола горсть соломы и забил ее глубоко в глотку Грина практически одновременно с началом вопля. Наружу успел вырваться лишь первый слог, а потом солома сделала свое дело. Грин подавился, начал задыхаться, и Мэтью дополнил это действие ударом по лицу, но не похоже, чтобы нанес какой-то вред, разве что собственному кулаку. Еще не вполне придя в себя и не имея возможности подать голос, Грин схватил Мэтью за грудки и за левое предплечье, с легкостью — как какую-нибудь тряпичную куклу — оторвал его от пола и швырнул в стену.
Теперь настал черед Мэтью сбиться с дыхания, ударившись спиной о бревна. Он соскользнул по стене на пол (казалось, ребра вдавились внутрь тела) и сквозь туман в глазах от болевого шока увидел, что Грин, откашливаясь от облепившей лицо соломы, пытается дотянуться до палаша. Достав кончиками пальцев рукоятку, он начал подтягивать к себе оружие.
Мэтью взглянул на Рейчел, которая была все еще слишком потрясена таким поворотом событий, чтобы среагировать. Потом он увидел рядом с ней деревянную скамью и заставил себя подняться.
Грин уже почти завладел палашом. Мешала только его сжимавшая рукоять лапища, которая застряла между прутьями. Он рванул руку на себя, сдирая кожу, и вот уже снова был вооружен.
Но ненадолго, ибо Мэтью успел поднять скамью и теперь со всей силы ударил ею по голове и плечам тюремщика. Скамья, как и ведро, разлетелась на куски. Грин дернулся, из его все еще забитой глотки донесся глухой стон, а пальцы разжались, выпустив палаш.
Мэтью потянулся, чтобы взять этот чертов клинок и вновь от него избавиться, но в этот миг руки Грина — правая была сильно ободрана о прутья — вцепились ему в горло.
Лицо Грина покрылось багровыми пятнами, глаза были дико вытаращены от ярости и страха, кровавый ручеек бежал с макушки по бровям и далее к торчавшей изо рта соломе. Он встал в полный рост, поднял Мэтью за горло и начал душить. Шансов спастись было не больше, чем в петле на виселице. Мэтью пинался и отталкивал обеими руками бородатую физиономию Грина, однако хватка великана была убийственной.
Рейчел поняла, что надо действовать, иначе Мэтью погибнет. Она видела палаш на полу, но не решилась на убийство даже ради спасения. Вместо этого она дикой кошкой запрыгнула на спину тюремщика, царапая его и колотя по лицу. Он повернулся и стряхнул ее с себя одним небрежным движением, после чего продолжил душить беспомощно трепыхавшегося Мэтью.
Перед глазами Мэтью поплыл мерцающий розовый туман. Он сжал правый кулак, примеряясь, в какое место ударить, чтобы причинить врагу максимальную боль. Хотя вряд ли что-то получилось бы. Грин искоса взглянул на уже поднятый кулак, презрительно скривил облепленные соломой губы и только усилил хватку.
Удар все же последовал и звуком уподобился тому, как тяжелый топор врубается в ствол мощного дерева. Голова Грина откинулась назад, из расквашенного рта полетел выбитый зуб, сопровождаемый струей крови.
Руки гиганта разжались. Мэтью упал на пол и схватился за горло; его легкие жадно втягивали воздух.
Грин описал круг по камере, будто ведя в танце невидимую партнершу, и с кашлем изверг из глотки соломенную труху. Потом закатил глаза, показывая налитые кровью белки, и рухнул на пол, как оглушенный молотом бык.
То был удар чудовищной силы.
Однако он был нанесен еще до того, как Мэтью предпринял свою заведомо обреченную попытку. Миссис Неттлз поплевала на ушибленные костяшки, сжимая и разжимая кулак.
— Уф, — проворчала она, — впервой случилось врезать по такой твердючей башке!
— Вы? — прохрипел Мэтью.
— Я, — ответила она. — Услышала ваши шаги в кабинете мистера Бидвелла и подумала, что надо бы за вами приглядеть. Вы меня чуть было не засекли на улице, да я вовремя погасила фонарь. — Она бросила взгляд на Рейчел, а затем неодобрительно осмотрела тюремную камеру. — Боже, что за помойка!
Рейчел была настолько ошарашена всем случившимся в то самое время, когда она готовилась встретить свое последнее утро, что начала сомневаться, не сон ли это, хотя и не смыкала глаз со вчерашнего дня.
— Ну же, вставайте. — Миссис Неттлз наклонилась, схватила Мэтью за руку и потянула его вверх. — Вам лучше поскорее убраться отсюда. А я позабочусь о том, чтобы мистер Грин не шумел.
— Вы же не причините ему вреда? В смысле, помимо уже причиненного.
— Нет, я только свяжу ему руки и ноги его же одеждой. И рот заткну. Из этой ночной рубашки можно наделать достаточно жгутов. Но он не должен знать, что я вообще была здесь. Уходите сейчас же, вы оба!
Рейчел покачала головой, все еще не веря своим глазам.
— Я думала… что сегодня буду сожжена.
— И еще запросто можете сгореть, на пару с этим юношей.
Миссис Неттлз начала стягивать рубашку с бесчувственного Грина.
— Да, надо спешить. — Продолжая растирать свое горло, Мэтью взял Рейчел за руку и потянул ее к порогу. — Я припрятал снаружи одежду и обувь для вас.
— Почему вы это делаете? — обратилась Рейчел к миссис Неттлз. — Вы ведь из людей Бидвелла!
— Не так, моя душечка, — последовал ответ. — Я работаю на мистера Бидвелла, это да, но как человек я сама по себе. А сейчас я это делаю потому, что никогда не считала вас виновной, что бы там про вас ни наплели. И еще… я хотя бы так поквитаюсь за другое, давнее зло. Бегите!
Мэтью взял свой фонарь.
— Спасибо, миссис Неттлз! — сказал он. — Вы спасли мне жизнь!
— Нет, сэр. — Она стояла спиной к нему, продолжая деловито разоблачать мистера Грина. — Я лишь приговорила вас обоих к тому… что ждет вас впереди.
Выйдя на улицу, Рейчел покачнулась и широко раскинула руки, словно пытаясь заключить в объятия эту ночь и все звездное небо. На ее лице блестели слезы. Мэтью снова взял ее за руку и быстро повел к месту, где были спрятаны заплечный мешок, платья и ботинки.
— Переодеться можете после того, как выйдем из города, — сказал он, закидывая мешок на плечо и подавая ей одежду. — А пока что не понесете эти вещи? Легкое платье показалось мне самым удобным для похода.
Рейчел тихо ахнула и погладила кремовое платье с таким видом, словно вновь обрела утерянную драгоценность. Чем оно и оказалось на самом деле.
— Мэтью… вы принесли мое свадебное платье!
Будь у него на это время, он мог бы рассмеяться либо пустить слезу умиления, но ему не суждено было узнать свою реакцию по такому поводу.
— Вот ваши ботинки, — сказал он. — Наденьте их прямо сейчас, мы пойдем по бездорожью.
Выступая в путь, Мэтью взял направление на дом Бидвелла и лежащий за ним невольничий квартал. От идеи покинуть город через неохраняемые ворота он отказался, поскольку поднять запирающее их бревно было слишком тяжелой задачей для одного человека — к тому же с отбитыми ребрами и только что чуть не задушенного до смерти.
Он увидел горящую лампу в окне Айзека и понадеялся, что судья поймет, как много он всегда значил для Мэтью. Увы, одного письма было недостаточно для полноценного прощания, но на большее рассчитывать не приходилось.
Через невольничий квартал они прокрались, как пара темных привидений, никем не замеченные. Разве что в доме Джона Гуда чуть приоткрылась входная дверь — а может, и нет.
Их ждала свобода, но на пути к ней лежала заболоченная пустошь.

Глава тридцать восьмая

Этой землей Бог и Дьявол владели совместно.
Такая мысль пришла в голову Мэтью через три часа после рассвета, когда они с Рейчел остановились у ручья, чтобы наполнить водой флягу. Рейчел смочила подол своего свадебного платья (которое было белоснежным в день бракосочетания, но с той поры в сыром климате Каролины приобрело кремовый оттенок) и промокнула им лицо. Потом вновь склонилась над ручьем — бодро журчавшим на плоских камнях и замедлявшим бег среди высокой травы, — зачерпнула пригоршню воды и провела мокрой рукой по лбу, убирая с него черную прядь. Мэтью взглянул на нее, откупоривая и наполняя флягу, и вспомнил гнусный прожект Лукреции Воган насчет волос Рейчел. Последняя меж тем сняла ботинки и опустила ноги в прогретый солнцем ручей.
— А-ах, — выдохнула она, закрывая глаза. — А-ах, уже лучше.
— Мы не можем устроить здесь долгий привал, — сказал Мэтью, оглядываясь на лес, из которого они только что вышли.
Его лицо пестрело царапинами вследствие столкновения с колючим кустом еще до восхода солнца, а по рубашке расплылись темные пятна пота. Одно ладно: эта местность не годилась для верховой езды, а потому Соломон Стайлз и приданные ему помощники будут преследовать их на своих двоих. Задача непростая даже для опытного следопыта. Впрочем, не стоило недооценивать способности Стайлза — если, конечно, именно его отправит в погоню Бидвелл.
— Я так устала. — Рейчел склонила голову. — Очень устала. Мне бы лечь на траву и поспать.
— Меня тоже клонит в сон. Потому надо двигаться дальше, пока нас не разморило.
Она открыла глаза и посмотрела на Мэтью; ее лицо покрывал узор из солнечных лучей и пестрой тени листвы.
— Вы понимаете, что пожертвовали всем?
Мэтью не ответил. Она задавала ему этот же вопрос и раньше, в розовых предрассветных сумерках, и тогда он так же промолчал.
— Вы это сделали, — сказала она. — Зачем? Ради меня?
— Ради справедливости.
Он вынул наполненную флягу из ручья и заткнул ее пробкой.
— Неужели оно того стоит?
— Да.
Мэтью убрал флягу в заплечный мешок и присел на жесткую траву, поскольку — хотя духом он не ослаб — уставшие ноги еще не были готовы к ходьбе.
— Кажется, я теперь знаю, кто убил преподобного Гроува и вашего супруга. И этот же человек виновен в убийстве крысолова.
— Линча тоже убили?
— Да, но расстраиваться из-за этого не стоит. Он был таким же негодяем, как и его убийца. Или почти таким же. И еще я выяснил мотив этих преступлений, а также то, каким образом преступник настраивал против вас так называемых свидетелей. Эти люди действительно были уверены, что видели ваши… э-э… сношения с нечистой силой, и под присягой они не лгали. — Он зачерпнул воды из ручья и смочил свое лицо. — Точнее, они сами не сознавали, что лжесвидетельствуют.
— Так вы знаете, кто убил Дэниела?! — В ее глазах промелькнули сердитые искры. — Кто это сделал?
— Если я сейчас назову имя, вы мне сначала не поверите. Затем, когда я приведу все доводы, неверие сменится гневом. Вооруженные этим знанием, вы захотите сейчас же вернуться в Фаунт-Ройал, чтобы привлечь убийцу к ответу… но я боюсь, что это невозможно.
— Почему, если вы знаете имя убийцы?
— Потому что хитрец подчистил все улики. Прикончил, выражаясь иначе. Теперь доказательств нет. Так что если я сейчас назову имя, вы все равно не сможете ничего сделать и будете всю жизнь страдать из-за этого. Как и я. — Он покачал головой. — Будет лучше, если испить эту чашу доведется только одному из нас.
Она немного поразмыслила, созерцая бегущую воду ручья, а потом сказала:
— Да, тогда я сразу пожелала бы вернуться в город.
— О Фаунт-Ройале теперь можете забыть. Эта безумная затея Бидвелла так или иначе уже обречена.
Он стряхнул усталость, вспомнив о своем намерении до заката пройти еще десяток миль, и встал на ноги. Пока он сверялся с картой и компасом, Рейчел надела ботинки и также поднялась, морщась от боли в натруженных ногах.
Она окинула взглядом зеленую листву вокруг и лазурное небо вверху. После столь долгого заключения ей все еще слегка кружил голову воздух свободы, насыщенный ароматом сосновой смолы.
— Я чувствую себя слишком крошечной и ничтожной, чтобы молодой человек мог жертвовать ради меня своей жизнью.
— Если этот молодой человек взялся за такое дело, — сказал он, — жертвой он быть не собирается. Вы готовы?
— Да.
Они двинулись дальше, перейдя ручей и снова углубившись в густой лес. Пусть Мэтью и не был следопытом, но пока что он справлялся с этой ролью неплохо. Даже очень хорошо, подумалось ему. Он даже подвесил нож на пояс в лучших традициях индейцев и разведчиков — так, чтобы оружие всегда было под рукой.
Никаких следов индейцев — ни отпечатка мокасина, ни оброненного перышка — им пока что не попадалось. А из дикой живности, если не считать щебечущих в листве птиц, они видели только множество белок да одну черную змею, свернувшуюся на нагретом солнцем камне. Самой тяжелой частью пути до этих пор были две мили приливного болота, которые они преодолели сразу по выходе из Фаунт-Ройала.
Однако Мэтью уже пришел к заключению, что эта земля принадлежала как Богу, так и Дьяволу. При свете солнца она казалась такой прекрасной и необъятной, что аж дух захватывало, но он не сомневался, что ночью к разведенному ими костру начнут стягиваться демоны и пространство за кругом света наполнится их кошмарным шепотом. Ранее ему не доводилось передвигаться по дикой местности, где нет никаких дорог или тропок — только развесистые дубы, вязы и высоченные сосны с шишками размером с пушечное ядро, а под ногами ковер из опавшей листвы и хвои, в котором ноги порой утопают по щиколотку. И такое чувство, что выживание или смерть в этих местах полностью зависит от прихоти Судьбы. По счастью, у него были карта и компас, иначе он уже давно бы сбился с пути.
Начался пологий, хотя и неровный подъем. На вершине пригорка громоздились красноватые глыбы, с которых открывался вид на бескрайние дикие дебри. Здесь Господь говорил Мэтью о будущей великой стране, какую трудно даже вообразить, а Дьявол шептал ему в другое ухо о неимоверных, чудовищных пространствах, усеянных костями будущих поколений…
Теперь они пошли под гору. Рейчел держалась в нескольких шагах позади Мэтью, который прокладывал тропу в высокой, по грудь, траве. Свадебное платье шуршало о стебли; мелкие колючки жалили ей ноги и цеплялись к подолу.
Солнце поднималось выше, день обещал быть теплым. Но вскоре Мэтью и Рейчел вступили в первозданную чащу, где солнце лишь изредка яркими вспышками проглядывало сквозь кроны гигантских — футов семидесяти в высоту — деревьев, чтобы в следующую секунду смениться темно-зеленым полумраком и пещерной прохладой. Здесь им впервые попалась на глаза живность покрупнее: четверка пасущихся оленух и настороженный матерый олень с пятифутовым размахом рогов. При появлении двух людей оленухи разом подняли головы, а самец коротко всхрапнул и занял позицию между пришельцами и своим маленьким стадом, но потом все они разом повернулись и канули в зеленые заросли.
Еще чуть погодя Мэтью и Рейчел остановились на границе света и тени.
— Что это такое? — озадаченно спросила Рейчел.
Мэтью подошел к ближайшему дубу. Он казался настоящим Голиафом среди окружающих деревьев — не менее ста футов в высоту и порядка тридцати в обхвате, — хотя наверняка не был самым большим в этом древнем лесу. Его ствол был очищен от мхов и лишайников, а кору испещряли вырезанные пиктограммы: человеческие фигурки, спиральные символы и какие-то заостренные значки, видимо обозначавшие наконечники стрел. Оглядевшись, Мэтью заметил поблизости еще с дюжину деревьев, чьи стволы были украшены аналогичным образом: тут и там виднелись изображения людей, оленей, небесных светил (то ли солнца, то ли луны), волнистые линии, вероятно обозначавшие воду или ветер, и еще много чего другого.
— Это индейские знаки, — сказала Рейчел, отвечая на собственный вопрос, пока Мэтью водил пальцем по рисунку на уровне своего лица, представлявшему либо необычайно рослого человека, либо медведя. — Похоже, мы вступаем в их владения.
— Похоже на то, — согласился Мэтью.
Впереди, за основной линией изукрашенных деревьев, виднелось еще несколько стволов с пиктограммами, а за ними стояли уже нетронутые дубы. Мэтью вновь сверился с компасом и картой.
— Может, выберем другой маршрут? — предложила Рейчел.
— Не думаю, что это нам поможет. Судя по компасу, мы идем в правильном направлении. И потом, вряд ли мы сможем точно определить, когда находимся в охотничьих угодьях индейцев, а когда нет.
Он тревожно огляделся. Высоко над их головами ветерок шевелил листву, заставляя смещаться солнечные пятна на земле.
— Чем скорее мы пройдем это место, тем лучше, — сказал Мэтью, и они двинулись дальше.
Через час напряженной ходьбы, заметив по пути еще три-четыре десятка пасущихся оленей, они вышли из зеленой чащи на большую поляну и были потрясены открывшимся зрелищем. Здесь привольно кормилась большая стая — около сотни — диких индеек, которых спугнуло внезапное появление людей. Хлопанье множества крыльев подняло настоящий ветер, а шум был как от налетевшего урагана.
— Ого! — вскричала Рейчел. — Взгляните туда!
Мэтью проследил за направлением ее указующего перста и увидел маленькое озеро, в гладкой воде которого отражались голубое небо и золото солнечных бликов.
— Я хочу здесь отдохнуть, — сказала Рейчел. По глазам было видно, как она устала. — Хочу искупаться и смыть с себя тюремный запах.
— Мы должны идти дальше.
— А мы не могли бы устроиться здесь на ночлег?
— Могли бы, — сказал Мэтью, прикидывая высоту солнца, — но до конца дня еще далеко. Я думал стать лагерем только с наступлением сумерек.
— Сожалею, но мне необходим отдых, — настойчиво повторила Рейчел. — Я почти не чувствую ног. И мне нужно помыться.
Мэтью почесал лоб. Он и сам был предельно измотан.
— Хорошо. Думаю, мы можем устроить часовой привал.
Он снял с натертого плеча мешок и вынул оттуда кусок мыла, к великому изумлению Рейчел.
— Теперь никто не сможет сказать, что я не принес в эту глушь частичку цивилизации.
На этой стадии их отношений, казавшихся даже более интимными, чем у семейной пары, Мэтью не счел нужным удаляться в тень деревьев, чтобы оставить Рейчел одну. Да она ничего такого и не ожидала. Мэтью лег на траву и стал смотреть в небо, а она, быстро скинув ботинки и увядшее свадебное платье, нагишом зашла в воду. Стоя спиной к берегу, намылила свои интимные места, затем живот и грудь. Мэтью невзначай окинул взглядом… затем еще одним… затем третьим, уже более пристальным… ее смуглое тело, исхудавшее на тюремной баланде. При желании он мог бы пересчитать все ее ребра. Фигура у нее была вполне женственной, но прямая — несмотря на усталость — осанка говорила о редкой целеустремленности и воле к жизни. Он смотрел, как Рейчел глубже заходит в воду, поеживаясь от холода, хотя солнце уже грело вовсю. Она наклонилась, чтобы смочить волосы, а затем стала втирать в них мыльную пену.
Мэтью сел, подняв колени к подбородку. Его исцарапанное колючками лицо залилось краской, когда он представил собственные руки скользящими по выпуклостям и впадинам тела Рейчел, как будто исследуя новую территорию. Какое-то крылатое насекомое с громким жужжанием закружилось над его головой, что помогло ему отвлечься от нескромных мыслей.
Когда волосы были вымыты и Рейчел наконец ощутила себя чистой, она вспомнила о Мэтью. Одновременно к ней вернулась и стыдливость, как будто тюремная грязь скрывала ее от посторонних взоров и лишь теперь она обнажилась по-настоящему. Поэтому она приблизилась к берегу в полуприседе, погруженная в воду по шею.
К этому времени Мэтью отрезал кусок ветчины из их запасов и, отделив половину для Рейчел, приступил к еде. Увидев, что она готовится выйти из воды, он повернулся спиной к озеру. Рейчел выбралась на берег и встала лицом к солнцу, чтобы быстрее обсохнуть.
— Боюсь, по прибытии в испанский город или форт вам придется сочинить какую-нибудь правдоподобную историю, — сказал Мэтью, остро ощущая, насколько близко к нему стоит Рейчел. — Вряд ли испанцы, даже при всей их вражде к Англии, согласятся предоставить убежище осужденной ведьме.
Он доел ветчину и облизал пальцы, глядя на ее тень рядом с собой.
— Лучше всего, если вы назоветесь сбежавшей служанкой или, к примеру, женой колониста, которой опротивели британские порядки. А когда испанцы узнают о вашем происхождении, у них больше не возникнет вопросов.
Вновь над его головой зажужжало назойливое насекомое — нет, теперь уже два насекомых. Мэтью отогнал их взмахом руки.
— Погодите-ка, — сказала она, поднимая с земли свое платье. — Вы говорите только обо мне. А как же вы?
— Я только помогаю вам добраться до Флориды… но не собираюсь оставаться там с вами.
Переваривая эту неожиданную новость, Рейчел стала надевать платье. Он наблюдал за ее тенью и, когда увидел, что с одеванием покончено, вновь повернулся к Рейчел. Одного взгляда на эту красоту — на густые черные волосы, изящное и гордое лицо, яркие янтарные глаза — оказалось достаточно для того, чтобы его сердце забилось быстрее. Ночная птица казалась еще более пленительной при свете дня. Мэтью вздохнул и счел за благо опустить глаза.
— Я англичанин, — сказал он. — Я связан условностям и правилами английской жизни, нравятся они мне или нет. Я просто не смогу жить на чужбине.
Он вымучил короткую и не очень искреннюю улыбку.
— Мне будет не хватать отварной картошки с ростбифом. Кроме того… я не владею испанским языком.
— Я не могу вас понять, — сказала она. — Что вы за человек, если совершаете такое , ничего не желая взамен?
— О, я надеюсь кое-что получить взамен, будьте спокойны. Я надеюсь, что это позволит мне жить в мире с самим собой. Надеюсь, что вы вернетесь в Португалию или Испанию и вновь наладите свою жизнь. Надеюсь вновь увидеть судью Вудворда и выступить перед ним в свою защиту.
— Я думаю, по возвращении вы окажетесь за решеткой покрепче той, что сдерживала меня, — сказала Рейчел.
— Не исключено, — признал он. — Очень может быть. Но долго я там не пробуду. Вот, хотите перекусить?
Он протянул ей кусок ветчины. Рейчел взяла еду.
— Даже не знаю, какими словами передать, насколько я вам благодарна, Мэтью.
— Что? Из-за одного кусочка ветчины? Если это для вас так важно, можете взять всю…
— Вы знаете, о чем я, — прервала она. — О том, что вы сделали. Вы страшно рисковали. — Ее лицо было серьезным и мрачным, но в глазах блестели слезы. — Боже мой, Мэтью! Я ведь уже смирилась со смертью. Совсем пала духом. Как я смогу вернуть такой долг?
— На самом деле это я вам должен. Я прибыл в Фаунт-Ройал мальчишкой, а покинул его уже повзрослевшим. Присядьте, вам нужен отдых.
Она села рядом и прижалась к нему всем телом, как будто они были стиснуты тысячной толпой, а не сидели вдвоем среди безлюдья — на земле, сотворенной Богом не без участия Дьявола. Он попытался отстраниться, смущенный реакцией своего тела на ее близость, но она мягко взяла его левой рукой за подбородок.
— Послушайте, — сказала Рейчел почти шепотом, глядя в глаза Мэтью; их лица разделяли лишь несколько дюймов несущественного пространства. — Я очень любила своего мужа. Я отдала ему свое сердце и свою душу. И тем не менее, мне кажется… я могла бы полюбить вас так же… если вы позволите.
Последние дюймы пространства исчезли. Мэтью не знал, кто из них первым потянулся к другому, да и разве это было так важно? Кто-то сделал первое движение, кто-то подался навстречу, что вместе составило геометрию и поэзию их поцелуя.
Хотя Мэтью никогда прежде этого не делал, все произошло на удивление естественно. Что его встревожило, так это скорость собственного сердцебиения — этаким аллюром конь мог бы к первой звезде доскакать отсюда до Бостона. Что-то внутри его словно расплавилось, как плавится и меняет форму стекло в синем пламени горна. Это придавало силу и одновременно ослабляло, восторг мешался с испугом — все то же сочетание Бога и Дьявола, видимо лежащее в основе всех вещей.
Этот миг запомнился ему на всю жизнь.
Их губы долго не размыкались, спаянные жаром крови и биением сердец. И опять Мэтью не понял, кто из них первым прервал поцелуй, поскольку границы времени размылись, как грань между водой и воздухом при ливне над рекой.
Мэтью смотрел в глаза Рейчел, испытывая стихийную потребность заговорить. Он знал, что сейчас скажет, и открыл рот.
— Я…
В этот миг на плечо свадебного платья Рейчел опустилось крылатое насекомое. Это отвлекло его внимание, и момент был упущен. Он распознал дикую пчелу. Зажужжав, та взлетела, и Мэтью увидел еще нескольких пчел, летавших вокруг.
— Я… — опять начал Мэтью и вдруг потерял ход мыслей. Рейчел ждала продолжения, но он молчал.
Вновь заглянув ей в глаза, он попытался понять, что в них видит: желание его полюбить или просто желание отблагодарить его за спасенную жизнь? Да и знала ли она сама, какое чувство сейчас преобладает в ее сердце? В этом Мэтью сильно сомневался.
Даже путешествуя вместе, они, по сути, двигались в противоположные стороны. Такова была горькая правда. Рейчел направлялась туда, где не смог бы жить Мэтью, а он должен был жить там, куда не могла вернуться она.
Он отвел взгляд от Рейчел. Она также поняла, что у двух столь разных людей не может быть совместного будущего и что Дэниел по-прежнему к ней близок, как это платье, которое она носила в день их свадьбы. Она отстранилась от Мэтью и только теперь заметила вьющихся вокруг насекомых.
— Дикие пчелы, — сказал Мэтью, озираясь в поисках пчелиного гнезда.
А вот и оно! Чуть в стороне от опушки леса, в полусотне ярдов от озера, стояли два мертвых дуба — вероятно, когда-то пострадавшие от молний. Близ вершины одного из них находилось большое дупло, воздух вокруг которого заполняла живая, темная, подвижная масса. Под лучами солнца струйка жидкости, стекавшей из дупла, сверкала золотом.
— Где пчелы, — сказал Мэтью, — там и мед.
Он достал из мешка флягу с водой, опорожнил ее на землю — благо здесь, в отдалении от моря и болота, недостатка в пресной воде не было — и встал.
— Попробую добыть немного меда.
— Я помогу. — Она начала подниматься, но Мэтью положил руку на ее плечо.
— Отдохни, пока есть возможность, — посоветовал он. — Очень скоро мы продолжим путь.
Рейчел кивнула и расслабилась. В самом деле, надо было собраться с силами для нового перехода, и сейчас ее совсем не вдохновляла прогулка до мертвого дерева, пусть даже ради сладчайшего меда. А Мэтью, напротив, был настроен действовать, особенно после их поцелуя и грубого возвращения в реальность сразу вслед за тем. Когда он двинулся в сторону дерева, Рейчел предупредила:
— Смотри, чтобы тебя не изжалили! Мед того не стоит!
— Согласен. — Он еще ранее наметил целью текущий по стволу золотистый нектар из уже переполненных сотов, прикинув, что его можно будет набрать во флягу, не слишком разозлив пчел.
А потрудились эти пчелы на славу. Мед стекал с высоты сорока футов до самой земли, образуя липкую лужицу у основания ствола. Мэтью вынул нож, откупорил флягу и подставил ее под медовую струю, одновременно проталкивая лезвием в горлышко этот густой эликсир — природное лекарство от всех болезней, как сказал бы доктор Шилдс. Несколько пчел жужжали рядом, но не жалили Мэтью — скорее, просто проявляли любопытство. А сверху доносилось ровное, более зловещее гудение темной пчелиной массы, занятой своим делом.
Наполняя флягу, Мэтью задумался о судье. Письмо наверняка уже давно прочитано. А вот как оно было воспринято, это уже другой вопрос. Мэтью слушал пение лесных птиц, гадая, слышит ли Вудворд в этот самый момент похожее пение, глядя на солнце в безоблачном небе. Что должен думать сейчас Айзек? Мэтью очень надеялся, что достаточно связное — и красноречивое — послание уверило судью в здравости рассудка писавшего, как и в необходимости отыскать Смайта. Если тот согласится рассказать все, что знает, тогда многое может…
Мэтью прервал свое занятие, успев заполнить флягу почти наполовину. Что-то изменилось, подумал он.
Что-то не так.
Он прислушался. Пчелы жужжали по-прежнему. Но… птичий щебет. Что с ним такое? Мэтью посмотрел на затененную опушку леса.
Птицы перестали петь.
Какое-то движение слева. Три вороны взметнулись ввысь из листвы и с громким карканьем пролетели над поляной.
Рейчел дремала, лежа на спине близ озера. Крики ворон побудили ее открыть глаза как раз вовремя, чтобы заметить пролетающих птиц. Мэтью замер, глядя в сторону чащи, откуда только что появились вороны.
Его на миг отвлекло еще одно движение: высоко в небе медленно описывал круги одинокий стервятник.
Его рот мгновенно пересох, а слюнная влага превратилась в холодный пот, выступивший на лице. Ощущение опасности было острым и болезненным, как вонзившийся в шею кинжал.
Он отчетливо понял, что из леса за ним наблюдают.
Медленно и осторожно — хотя натянутые нервы уже взывали к стремительному бегству — он заткнул флягу пробкой. Правая рука обхватила рукоять ножа. Мэтью начал отступать от истекающего медом дерева — шаг за шагом, тревожно вглядываясь в коварные заросли.
— Рейчел… — позвал он севшим голосом, затем попробовал снова. — Рейчел!
И на сей раз обернулся проверить, услышала ли она.
В тот же миг нечто огромное и массивное выломилось из своего укрытия на опушке леса. Рейчел заметила это на секунду раньше Мэтью и испустила пронзительный, надрывающий горло визг.
Затем это увидел и Мэтью. Его ноги словно приросли к земле, глаза полезли из орбит, а рот открылся в беззвучном вопле ужаса.
Мчавшийся прямо на него чудовищный медведь был старым бойцом с уже поседевшей шерстью. На его плечах и лапах зияли пепельные пятна парши. Челюсти раскрылись, уже готовые вкусить человечины; струйки слюны, развеваясь, тянулись от пасти вдоль головы. Мэтью хватило мгновения, чтобы заметить пустую, сморщенную левую глазницу и понять, кто перед ним.
Его готовился сжать в объятиях не кто иной, как сам Одноглаз.
Старуха Мод… в трактире Шоукомба… «Одноглаз не простой медведюга. На этой земле всюду тьма… всюду зло и зверство».
— Рейчел! — завопил он, поворачиваясь к ней и пускаясь в бегство. — Прыгай в воду!
Рейчел ничем не могла помочь, разве что молить Бога о том, чтобы Мэтью успел добраться до озера. Она бросилась в воду и поплыла в своем свадебном платье к самому глубокому месту.
Мэтью не решался оглянуться. Его ноги работали с бешеной скоростью, лицо перекосилось от страха, сердце готово было взорваться. А топот тяжелых лап звучал все ближе, и он с ужасающей ясностью понял, что не успеет добежать до озера.
Стиснув зубы, Мэтью рванулся влево — на слепую сторону медведя — и заорал во всю мочь, надеясь этим ошеломить зверя и выиграть хоть немного времени. Одноглаз по инерции пронесся мимо, его задние лапы вспороли когтями землю, а передняя левая взвихрила воздух, немного не дотянувшись до Мэтью, который снова устремился к озеру, резко виляя из стороны в сторону. И вновь позади задрожала земля от топота. Этот медведь был крупнее самого большого коня, и он мог бы переломать все кости человека, просто на него наступив.
Мэтью прыгнул влево, при этом извернувшись так, что чуть не подломились колени. Но он все же устоял на ногах, а медведь промахнулся, запоздало дернув массивной, с проплешинами, башкой. Его челюсти сомкнулись со звуком, подобным мушкетному выстрелу. Мэтью учуял мерзкую звериную вонь и успел разглядеть сломанные древки четырех стрел, засевших в боку медведя. Мэтью помчался дальше, моля Господа наделить его скоростью летящей вороны.
Почувствовав, что Одноглаз вновь наседает на пятки, Мэтью повторил бросок влево, однако на сей раз ошибся с геометрией и переоценил гибкость собственных коленей. Угол прыжка оказался слишком острым, ноги скользнули по траве, и он упал на правый бок. Сквозь гул в голове до него смутно донеслись крики Рейчел. А перед ним серой стеной вздымался Одноглаз. Мэтью кое-как встал на ноги.
И тут его что-то ударило.
Ощущение было такое, будто весь мир перевернулся вверх тормашками. Жгучая боль охватила его левое плечо. Он чувствовал, что летит кувырком, и ничего не мог с этим поделать. Затем он плашмя приземлился на спину, и это сотрясение выбило весь воздух из его легких. Левая рука не работала. Он попытался отползти, но серая стена уже была тут как тут.
По ребрам слева ударило раскаленное пушечное ядро, отшвырнув Мэтью в сторону, как мешок с зерном. Что-то рассекло кожу на лбу (наверно, мушкетная пуля, подумал он, здесь ведь идет сражение), и красная пелена застила взор. Кровь, подумал он. Кровь. Он упал на землю, но был тут же подхвачен и брошен снова.
Я умру, подумал он. На этом самом месте. В этот ясный солнечный день. Я умру.
Его левая рука уже умерла. Легкие содрогались и булькали. Серая, с проплешинами, стена надвигалась вновь; из нее торчал обломок стрелы.
И тут Мэтью — с каким-то даже спокойствием — решил, что пора бы и ему ударить в ответ.
— Эй! — крикнул он, сам удивляясь отчаянной силе собственного голоса. — Эй!
Он снизу вверх вонзил нож в серую стену, повернул и выдернул, затем снова вонзил, повернул, выдернул, и зверь захрипел… взревел… взревел… дыхание жарче адского огня… вонь разложившегося мяса и гнилых зубов… вонзил повернул выдернул… струя алой крови на сером… славное зрелище… сдохни тварюга… сдохни сдохни!
Одноглаз был громаден, но он не дожил бы до солидного возраста, будь он тупым. Уколы ножа возымели эффект, и медведь попятился от столь кусачей букашки.
Мэтью стоял на коленях. Лезвие ножа в его правой руке было красным. Он услышал стук падающих капель и опустил взгляд на траву, покрытую пятнами крови, которая стекала по судорожно дергающимся пальцам левой руки. Внутри все горело, но не эта жестокая боль в плече, ребрах и голове заставила его горько всхлипнуть. Увы, он обмочил бриджи, а запасных у него не было.
Одноглаз огибал его с левой стороны. Мэтью поворачивался на месте, оставаясь лицом к противнику, хотя сознание уже начали захлестывать черные волны. Словно из другого мира доносился голос женщины — ее звали Рейчел, вспомнил он, да, Рейчел, — с рыданиями выкрикивавшей его имя. Он видел пузырящуюся в ноздрях медведя кровь и алые пятна на слипшейся серой шерсти его шеи. Мэтью мог в любой момент потерять сознание, понимая, что, когда это случится, он умрет.
Внезапно медведь встал на задние лапы — росту в нем оказалось футов восемь, а то и больше — и разинул пасть, демонстрируя сточенные зубы. Затем из него вырвался хриплый, раскатистый, душераздирающий рев, исполненный муки и, быть может, осознания собственной смертности. Еще два обломка стрел обнаружились на гноящемся брюхе зверя подле рваной раны от когтей, видимо нанесенной одним из его сородичей. Еще Мэтью заметил, что на правом плече Одноглаза был вырван изрядный кусок плоти, и эта жуткая рана позеленела от заражения. И до Мэтью — сквозь боль в предчувствии расставания с этим миром — дошло, что Одноглаз тоже умирает.
Медведь подался назад и сел на корточки. Тогда Мэтью заставил себя встать, покачнулся, упал, поднялся снова и заорал: «Хааааааааааа!» — прямо в звериную морду.
После этого он упал снова, в лужу собственной крови. Одноглаз, с кровоточащими ноздрями и широко раскрытой пастью, вразвалочку двинулся на него. Но Мэтью еще не был готов к смерти. Проделать такой путь, чтобы умереть на лесной поляне под солнцем и голубым Божьим небом? Нет, не сейчас.
Движимый одной лишь силой отчаяния, он приподнялся, вогнал нож под нижнюю челюсть зверя и резко провернул клинок, разрывая плоть. Одноглаз издал короткий утробный рык, выхаркнул кровь прямо в лицо Мэтью и отступил, унося нож в своем теле. Мэтью упал на живот и от страшной боли в ребрах начал извиваться всем телом, как раздавленный червь.
И вновь медведь обходил его слева, тряся башкой в попытке избавиться от жала, проткнувшего ему горло. Кровь из ноздрей разлеталась широкими струями. Мэтью даже в лежачем положении поворачивался, не позволяя зверю зайти сзади. Вдруг Одноглаз пошел на него снова, и Мэтью из последних сил выбросил вперед правую руку, прикрывая лицо и еще не совсем ободранный череп.
Это движение заставило медведя отвернуть, а потом снова попятиться, моргая и поблескивая единственным глазом. На секунду зверь потерял равновесие и едва не завалился набок. Он замер футах в пятнадцати от Мэтью и уставился на него, приопустив голову. Истыканные стрелами бока ходили ходуном. Высунув серый язык, он слизнул кровь с ноздрей.
Мэтью встал на колени, прижимая правую руку к левым ребрам. Сейчас это казалось ему важнее всего: держать там руку, чтобы внутренности не вывалились наружу.
Весь этот мир — жестокий, подернутый красной пеленой мир — съежился до небольшого пространства между человеком и зверем. Они смотрели друг на друга, каждый на свой лад оценивая боль, кровь, жизнь и смерть.
Одноглаз не издал ни звука. Но этот древний, израненный боец принял решение.
Он резко отвернулся от Мэтью. Затем, пошатываясь, поковылял через поляну к тому месту, откуда изначально появился. При этом он не переставал трясти головой, тщетно пытаясь освободиться от глубоко засевшего лезвия. Через минуту зверь исчез в зарослях.
С Одноглазом было покончено.
Мэтью упал лицом вперед на окровавленную траву и закрыл глаза. Уже на грани беспамятства ему послышался высокий, пронзительный крик: «Хайиииии! Хайиииии! Хайиииии!» Это кричит стервятник, подумал он. Стервятник, пикирующий с высоты.
Устал. Очень… очень… устал. Рейчел. Что… будет… с…
Пикирующий стервятник.
Крик «Хайиииии! Хайиииии! Хайеееее!».
И Мэтью почувствовал, что удаляется от земли к тем неведомым областям, куда очень многие отправились до него, чтобы уже никогда не вернуться.

Глава тридцать девятая

Первым ощущением Мэтью при спуске в адскую бездну оказался запах. Резкий, как потная вонь демона, только намного противнее. Он вонзился в ноздри, подобно раскаленным спицам, и проник до задней стенки горла. Мэтью вдруг обнаружил, что все его тело сотрясается от приступа кашля, вероятно продолжавшегося уже долгое время.
Когда запах несколько ослаб, а кашель стих, он попытался открыть глаза. Веки были тяжелыми, словно на них давили монеты, предназначенные для Харона за перевозку через Стикс. Поднять веки так и не удалось. Зато вернулся слух, и он услышал голос, то взлетавший, то падавший, — без сомнения, это была первая из неисчислимого множества душ, оплакивающих свою скорбную участь. По звучанию это имело некоторое сходство с латинским, однако латынь — это ведь Божий язык. Скорее, это мог быть греческий — он все-таки ближе к мирской суете.
А еще через несколько вздохов Мэтью познакомился и с адскими пытками в дополнение к запаху. Яростная, пронизывающая, раскаленная добела боль начала терзать его левое плечо и руку. Следом боль перекинулась на левые ребра. Болел и лоб, но все же терпимо по сравнению с прочим. Он вновь попытался открыть глаза — и вновь неудачно.
Он не мог пошевелиться, как будто скованный вечным проклятием. Хотя сделал ли он хоть одну попытку шевельнуться? В этом Мэтью не был уверен.
Боль усиливалась с каждой секундой, и он предпочел оставаться неподвижным, сохраняя энергию, которая наверняка еще понадобится, когда настанет время идти долиной адских мук. Он услышал характерное потрескивание огня — ну как же без этого! — и ощутил ужасный, всеохватный жар, словно его уже распластали на адской сковороде.
Но постепенно в нем брало верх иное чувство — гнев, уже готовый вспыхнуть и переродиться в пламенную ярость, более чем уместную в данной обстановке.
Он всегда считал себя христианином и старался, как мог, следовать путем Господним. Но то, что он без всякого разбирательства и объяснений был низвергнут в адское пекло, указывало на наличие за ним неоспоримого и непростительного греха. Отсюда и нарастающий гнев при попытке понять, что же он такого натворил, чтобы сюда попасть? Якшался с беспризорными сорванцами в манхэттенской гавани? Запустил «конским яблоком» в затылок торгашу? Стянул несколько монеток из грязного кармана спящего пьянчуги? Или это какой-то из недавних проступков — например, когда он забрался в сарай Сета Хэзелтона и раскроил рожу последнего жестяным фонарем? Да, это грех посерьезнее. В таком случае он обязательно дождется здесь этого любителя кобылок, а ко времени его прибытия попробует подняться в иерархии здешних крючкотворов и казуистов.
Теперь боль стала уже нестерпимой. Мэтью крепко сжал зубы, чувствуя, что из пересохшей глотки вот-вот вырвется крик. Сдерживать его дальше он не мог. Но если он закричит, что подумает вся эта дьявольская братия о его стойкости?
Рот открылся, однако наружу вышел не крик, а лишь какой-то сухой скрежет. Впрочем, и этого хватило, чтобы исчерпать запас его сил. Одновременно умолк бормотавший поблизости голос.
Рука — настолько загрубелая, что на ощупь ее можно было бы спутать с древесной корой, — коснулась лица Мэтью и прошлась от подбородка по правой щеке. Возобновилось напевное бормотание на все том же неизвестном языке. Что-то жесткое — должно быть, кончики большого и указательного пальцев — добралось до его правого глаза и попробовало поднять веко. Мэтью эта слепота уже осточертела. Застонав от усилия, он сам заставил свои глаза открыться.
И сразу же об этом пожалел. В пляшущем красном свете и клубах адского дыма ему явилось воистину демоническое создание. У того было узкое коричневое лицо с вытянутым подбородком, маленькие черные глаза и морщинистая, как кора столетнего дерева, кожа. На впалых щеках синели узоры в виде спиралей, а на лбу был намалеван третий глаз — ярко-желтый, как солнце. С продетых сквозь мочки ушей крючков свисали желуди и раковины улиток. Голова была гладко выбрита — за исключением пучка седых волос на затылке — и украшена зелеными листьями и косточками мелких животных.
Дабы еще более устрашить Мэтью, адское отродье раскрыло пасть, демонстрируя два ряда острых зубов, похожих на зубья пилы.
— Айо покапа , — сказало оно, качнув головой.
Во всяком случае, так послышалось Мэтью.
— Айо покапа , — повторило существо и поднесло к своим губам половинку разбитого глиняного блюда, над которым вился густой дым. Оно быстро вдохнуло дым и тотчас извергло его смрадной струей — той самой вонью потного демона — прямо в ноздри Мэтью.
При попытке отвернуться Мэтью понял, что его голова каким-то образом привязана к жесткому ложу под ним. Уклониться от дыма не было никакой возможности.
— Йанте те напха те … — забормотал демон. — Саба йанте напха те .
При этом он медленно покачивался, полузакрыв глаза. Сквозь клубы плывшего над Мэтью дыма пробивался красноватый свет от одного или нескольких адских огней. Из-за спины бормочущего и качающегося демона донесся треск, как от подкинутых в пламя смолистых веток, за которым последовал шипяще-дребезжащий звук, словно комнату заполонили гремучие змеи. Едкий дым вверху сгущался, грозя отравить последний пригодный для дыхания воздух.
— Йанте те напха те, саба йанте напха те , — не унимался, взлетая и падая, все тот же голос.
Затем повторился ритуал с разбитым блюдом и вдуванием дыма в ноздри Мэтью. Воистину Ад был ужасен, если только подумать, что здесь придется целую вечность нюхать столь мерзкую вонь!
Не имея возможности двигаться, Мэтью предположил, что не только его голова, но также запястья и лодыжки были привязаны к ложу. Он старался держаться, как подобает мужчине, но к глазам подступили слезы.
— Айи!  — сказал демон и потрепал его по щеке. — Моук такани соба се ха ха .
Бормотание и покачивание возобновились, а за ними последовало вдувание дыма в ноздри.
Когда эта процедура повторилась полдюжины раз, Мэтью перестал чувствовать боль. Система шестеренок в его внутренних часах совершенно разладилась: одно качание демона происходило со скоростью улиток, чьи раковины висели на крючках под ушами, а уже следующее проскакивало в мгновение ока. Мэтью как будто плыл в огненно-красной, дымной пустоте, хотя при этом не переставал чувствовать под спиной жесткую поверхность ложа.
А потом он заметил еще нечто странное и окончательно убедился в собственном безумии. Эта странность касалась обломка блюда, с которого втягивало дым демоническое создание.
Блюдо было белым. А по краю его украшала роспись из алых сердечек.
Да, он определенно сошел с ума. Готовый пациент для адского Бедлама. Ибо это было то самое блюдо, которое Лукреция Воган выбросила в источник; только тогда оно было еще целым и на нем лежал аппетитный пирог со сладким картофелем.
— Йанте те напха те , — напевал демон, — саба йанте напха те. 
Мэтью снова терял себя, растворяясь в набухающей тьме. Реальность — каковой бы она ни была в этом Мире Хаоса — распадалась на части и исчезала, словно тьма была живым существом, пожиравшим сперва звуки, затем свет и напоследок запахи.
Если в стране мертвых вообще можно умереть, то Мэтью это удалось сполна.
Однако вскоре он убедился, что такая смерть мимолетна и несет в себе очень мало покоя. Вновь усилилась, а затем схлынула боль. Он открыл глаза, но при виде движущихся размытых фигур либо теней поспешил их закрыть, устрашившись того, что к нему явилось. Он то ли снова умер, то ли спал и видел кошмар, в котором за ним по кровавой поляне гонялся Одноглаз, а на спине медведя сидел крысолов, норовя пронзить беглеца пятизубой острогой. Он просыпался, залитый летним потопом собственного пота, и засыпал уже сухим, как зимний лист.
Вернулся демон, извергающий дым, и пытка возобновилась. Мэтью опять заметил сломанное белое блюдо с алыми сердечками. На сей раз он решился заговорить с демоном.
— Кто ты такой? — произнес он слабым, дрожащим от ужаса голосом и вместо ответа услышал все то же напевное бормотание. — Что ты такое? — спросил Мэтью.
Никакого ответа.
Он засыпал и просыпался, засыпал и просыпался. Время утратило смысл. За ним присматривали еще два демонических существа, эти вроде как женского обличия: с длинными черными волосами, также украшенными листьями и косточками животных. Они поднимали подобие циновки — сплетенной из трав, мха, перьев и еще невесть чего, — которая покрывала его наготу, чистили раны по мере необходимости, пичкали его какой-то серой кашицей с сильным рыбным привкусом и подносили к его губам деревянный ковшик с водой.
Огонь и дым. Движение теней в полумраке. Все то же напевное бормотание. Да, это точно был Ад.
А потом настал момент, когда он открыл глаза и увидел Рейчел, стоявшую рядом с его постелью в этом царстве пламени и мглы.
— Рейчел! — прошептал он. — И ты здесь? О… Боже… медведь…
Она ничего не сказала и только поднесла палец к губам. Даже у мертвой Рейчел глаза сияли, как золотые монеты. Эбеновые волны волос ниспадали на плечи, и Мэтью солгал бы, попытайся он утверждать, что огненный свет Ада не придавал ей особую красоту, от которой щемило сердце. На ней было прямое темно-зеленое платье с голубой бисерной вышивкой. Мэтью видел пульсацию вены на ее шее, видел пот, блестящий на щеках и лбу. Надо признать, эти демоны искусно создавали иллюзию жизни.
Он попытался повернуть в ее сторону голову, но та все еще была привязана к ложу, как и его конечности.
— Рейчел… прости меня, — прошептал он. — Ты не должна быть здесь. Ты вынесла свой срок адских мучений… еще на земле.
Ее палец коснулся губ Мэтью, призывая его к молчанию.
— Сможешь ты когда-нибудь… меня простить? — спросил он. — За то, что привел тебя к такому… страшному концу.
Между ними проплывали клубы дыма; где-то за спиной Рейчел потрескивал и гудел огонь.
И она дала красноречивый ответ: наклонившись, прижалась губами к его губам. Поцелуй затягивался, становясь призывным.
Его тело — то есть иллюзия тела — среагировало на поцелуй так же, как сделало бы это в реальном, земном мире. Что нисколько не удивило Мэтью, ибо всем известно, что если Небеса исполнены музыки ангельских лир, то в Аду звучат флейты плотских соблазнов. С этой точки зрения, пожалуй, Преисподняя была не таким уж неприятным местом.
Рейчел отодвинулась, но ее лицо осталось в поле зрения Мэтью. Ее губы были влажны, глаза сияли, на щеке играли отблески пламени.
Она завела руки за спину, что-то там развязала — и расшитое бисером платье соскользнуло с нее на пол.
Руки Рейчел вернулись, чтобы снять накрывавшую его травяную циновку. Затем она встала на что-то вроде помоста и медленно, бережно опустила свое обнаженное тело на Мэтью. После этого вновь натянула то же травяное покрывало на них обоих и припала жадным поцелуем к его губам.
Он хотел спросить, осознает ли она свои действия. И еще он хотел понять, любовь это или просто страстный порыв. Или, может, глядя в его лицо, она видела перед собой Дэниела?
Но он не озвучил никаких вопросов, просто отдавшись этому моменту. Или, точнее, этот момент возобладал над ним. Он ответил на поцелуй с не меньшей страстью, а она прильнула к его телу, уже не в силах сдерживаться.
Не прерывая поцелуя, Рейчел нащупала и крепко обхватила пальцами его готовый к действию инструмент. Затем плавным движением бедер погрузила его в себя, во влажное и жаркое отверстие, раскрывшееся, чтобы его принять, и сомкнувшееся теснее, когда он вошел глубже.
Мэтью не мог шевелиться, зато Рейчел ничто не сковывало. Ее бедра начали совершать поначалу неспешные круговые движения, перемежаемые сильными толчками. С губ Мэтью слетел стон от невероятного, и вправду неземного ощущения, а Рейчел откликнулась тем же. Они целовались так, словно хотели слиться в одно целое. Вокруг них вился дым, горел огонь, а их губы искали и находили друг друга, бедра Рейчел поднимались и опускались, с каждым разом вбирая его все глубже, и Мэтью закричал от почти болезненного наслаждения. Даже на этот жизнетворный акт совместно повлияли Бог и Дьявол, подумал он в горячечном восторге.
А потом он вообще перестал думать, отдавшись во власть природы.
Рейчел наседала на него все сильнее. Ее губы прижались к уху Мэтью, а пахнущие хвоей волосы рассыпались по его лицу. Она дышала быстро и надрывно. Бешеное сердцебиение Мэтью сопровождалось ударами сердца Рейчел в его влажную грудь. Она еще пару раз резко дернулась, выгнула спину и, зажмурив глаза, откинула назад голову. Потом задрожала и, открыв рот, испустила долгий, тихий вздох. А через миг наслаждение Мэтью обернулось белой вспышкой боли, подобно молнии пронзившей его тело от макушки вдоль позвоночника. В разгар этой бури ощущений он почувствовал себя взрывающимся внутри влажной тесноты Рейчел, что вызвало у него судорожную гримасу и крик. Рейчел тотчас закрыла его рот новым поцелуем, словно стремилась поймать этот крик и, как золотой амулет, сохранить его навеки в тайнике души.
С обессиленным вздохом Рейчел прильнула к нему, в то же время опираясь на локти и колени, чтобы не давить на его тело всем своим весом. Мэтью по-прежнему находился внутри ее, и его инструмент был по-прежнему тверд. Невинность ушла в прошлое, оставив после себя сладкую боль, но пыл еще не угас. Очевидно, то же касалось и Рейчел, которая всмотрелась в лицо Мэтью и начала двигаться на нем снова; ее чудесные глаза сверкали отраженным огнем, волосы взмокли от напряжения.
Что ж, если это и есть Ад, подумал Мэтью, неудивительно, что на земле полно желающих сюда попасть.
Второй акт прошел в несколько замедленном темпе по сравнению с первым, однако толчки Рейчел стали более энергичными. Мэтью мог только лежать пластом, делая тщетные попытки двигаться с ней в такт. Впрочем, с этим ничего бы не вышло, даже будь он свободен, ибо слабость разлилась по всем мышцам, кроме одной-единственной, поглотившей все его силы.
Наконец Рейчел снова прижалась к нему всем телом, и — хотя он всячески старался оттянуть этот миг — Мэтью вновь испытал слепящее сочетание удовольствия и боли как признак необратимого приближения того, к чему так жадно стремились они оба.
За этим последовали теплые влажные ласки, с бурным дыханием, поцелуями и игрой языков, но Мэтью уже понял, что коня придется вернуть в стойло, ибо дальше он карету не потянет.
Вскоре он закрыл глаза и погрузился в сон. А когда открыл их вновь — неизвестно сколько времени спустя, — на краю постели сидел демон с желтым третьим глазом и толок белым камнем в небольшой деревянной миске отвратного вида коричневую смесь из семян, ягод и чего-то непонятного, но очень дурно пахнущего. Издав череду ворчащих и свистящих звуков, демон поднес щепотку этого вещества ко рту Мэтью.
Ага, вот сейчас и начнутся настоящие пытки, сообразил Мэтью. Смесь, которую ему навязывали, с виду походила на собачье дерьмо и воняла свежей блевотиной. Мэтью крепко сжал губы. Раздраженно ворча и присвистывая, демон продолжил попытки пропихнуть эту гадость ему в рот, но Мэтью упорно сопротивлялся.
Внезапно из дыма возникла еще одна фигура и остановилась рядом с его лежанкой. Мэтью разглядел ее лицо. А она меж тем, не говоря ни слова, взяла щепотку мерзкой субстанции, отправила ее себе в рот и начала демонстративно жевать.
Мэтью не поверил своим глазам. Нет, не потому, что она добровольно ела это, а потому, что перед ним была та самая темноволосая немая девчонка из трактира Шоукомба. Только сейчас ее внешность и одежда сильно изменились. Чисто вымытые, блестящие волосы оказались не такими уж темными, скорее каштановыми. Ее голову венчало подобие диадемы, сплетенной из стеблей травы и выкрашенной в красный цвет. На скулах лежали мазки румян. Прежде тускло-остекленелый взгляд теперь стал ясным и осмысленным. Одеяние из выделанной оленьей кожи было спереди украшено узором из красных и лиловых бисерин.
— Ты! — изумился Мэтью. — Что ты делаешь в этом…
Тут демон изловчился и засунул немного своей дряни ему в рот. Первым побуждением Мэтью было сплюнуть, но демон уже накрыл ему рот ладонью, а другой рукой принялся массировать горло.
У Мэтью не было выбора, кроме как проглотить эту странную маслянистую кашицу. Что ж, ему случалось есть сыры, куда более противные на вкус. Собственно, здесь была целая комбинация вкусов, кислых и сладких, и это… да, это стоило распробовать как следует.
Девчонка (вспомнилось, как Эбнер с хохотом назвал ее просто Девкой, когда Мэтью спросил ее имя) исчезла среди теней и бликов пламени до того, как он успел обратиться к ней с новым вопросом. Демон продолжал его кормить, пока миска не опустела.
— Что это за место? — спросил Мэтью, языком выковыривая застрявшие между зубами семена; демон не ответил и, прихватив миску, также начал медленно удаляться. — Я в Аду, да?
— Се напха та ами , — сказал демон и прищелкнул языком.
В следующий момент Мэтью остался в одиночестве. Сквозь дымку он разглядел вверху что-то вроде стропил из неошкуренных стволов молодых сосенок.
Чуть погодя его веки снова отяжелели. Он не смог противиться сну, который нахлынул огромной зеленой волной и унес его в неведомые глубины.
Никаких сновидений. Просто дрейф, который мог бы длиться веками в абсолютном покое и тишине.
А потом раздался голос.
— Мэтью…
Ее голос.
— Ты меня слышишь?
— А-а-а… — ответил он затяжным, расслабленным вздохом.
— Ты можешь открыть глаза?
Почти без усилий — но не без сожаления, ибо отдых действовал на него умиротворяюще — он так и сделал. Лицо Рейчел было совсем близко, отчетливо различимое в мерцающем свете пламени. Дым к этому времени уже рассеялся.
— Они хотят, чтобы ты попробовал подняться, — сказала она.
— Они? — Во рту был вкус какой-то гари или пепла. — Это кто?
К Рейчел приблизился и встал рядом все тот же демон, только теперь без третьего глаза во лбу. Он с гортанным ворчанием сделал жест, предлагающий Мэтью встать с постели. Кое-что начало проясняться.
Появились два женоподобных демона, ранее ухаживавших за Мэтью, и затеяли какую-то возню у него в изголовье. Он услышал скрип разрезаемой кожи — должно быть, ремня, — и вдруг его голова освободилась, что сразу же отозвалось спазматической болью в шейных мышцах.
— Имей в виду, — сказала Рейчел, пока женские особи перерезали остальные ремни, удерживавшие Мэтью в неподвижности, — ты был ужасно изранен. Этот медведь…
— Да, медведь, — прервал ее Мэтью. — Он меня все-таки прикончил. И тебя тоже.
— Что? — Она наморщила лоб.
— Я о медведе, который убил…
Он почувствовал, как от пут освободились правое и левое запястья. А умолк он потому, что заметил на Рейчел ее свадебное платье. С зелеными пятнами от сырой травы. Он сглотнул густой комок в горле.
— Так мы что… не мертвы?
— Нет, мы оба вполне живы. Правда, ты был очень близок к смерти. Не подоспей они вовремя, ты бы истек кровью. Один из них перевязал твою руку и остановил кровотечение.
— Моя рука…
Мэтью вспомнил жуткую боль в плече и стекающую с пальцев кровь. Он не мог пошевелить пальцами левой руки. Более того, он их даже не ощущал. В животе екнуло от недоброго предчувствия. Не решаясь взглянуть на свою конечность, он спросил:
— Она у меня еще есть?
— Да, — серьезно ответила Рейчел, — но рана… была очень тяжелой. До кости, и сама кость сломана.
— Что еще?
— Твой левый бок. Удар был страшный. Сколько ребер сломано — два, три или больше — я не знаю.
Мэтью поднял правую руку — невредимую, если не считать ссадины на локте, — и осторожно потрогал свой левый бок. Пальцы наткнулись на слой глины, смешанной с каким-то липким коричневым веществом. Бугор под этим слоем указывал на еще что-то, приложенное непосредственно к ране.
— Лекарь поставил припарку, — сказала Рейчел. — Из всяких трав, табачных листьев и… много чего еще.
— Какой лекарь?
— Этот… — Рейчел взглядом указала на стоявшего рядом демона. — Он у них за лекаря.
— О Господи! — вымолвил потрясенный Мэтью. — Я все-таки попал в Ад! А если нет, то где я?
— Нас доставили в индейское селение, — спокойно пояснила Рейчел. — Не знаю, как далеко отсюда до Фаунт-Ройала. Но от того места, где на тебя напал медведь, мы шли больше часа.
— Индейское селение? Значит… меня лечил индеец?
Об этом даже думать было тошно! Уж лучше попасть в руки адского эскулапа, чем дикого язычника!
— Да. И толково лечил, между прочим. Ко мне они отнеслись по-доброму, Мэтью. У меня не было причин их бояться.
— Пок!  — сказал индейский лекарь, знаком призывая Мэтью подняться. К тому моменту женщины уже перерезали путы на его ногах и удалились. — Хапапе пок покати! 
Он ухватился за край циновки, прикрывавшей тело Мэтью, и отбросил ее в сторону, оставив его совершенно нагим.
— Пух! Пух!  — заявил доктор, шлепая ладонью по ногам пациента.
Мэтью инстинктивно попытался прикрыть свой срам. Правая рука сделала это довольно быстро, но при малейшем напряжении левой его плечо пронзила жгучая боль. Он стиснул зубы, обливаясь потом, после чего заставил себя взглянуть на рану.
Плечо и руку до локтя включительно облепляла глина, а под ней к ране, надо полагать, были приложены какие-то снадобья. Глиной был обмазан и деревянный лубок, зафиксировавший его локоть в слегка согнутом положении. Всю кожу от края глины и до кончиков пальцев покрывали черно-лиловые кровоподтеки. Выглядело это ужасно, но рука у него, по крайней мере, осталась. Он поднял здоровую руку к своему лбу и здесь тоже нащупал глиняную накладку, закрепленную какой-то клейкой пастой.
— Да, есть рана и на голове, — сказала Рейчел. — Сможешь подняться?
— Смогу, если только не развалюсь на куски. — Он взглянул на лекаря. — Одежда! Ты меня понимаешь? Мне нужна одежда!
— Пух! Пух!  — сказал тот и вновь похлопал Мэтью по ногам.
Тогда Мэтью обратился к Рейчел:
— Ты не могла бы принести мою одежду?
— У тебя ее нет, — сказала она. — Ты был весь в крови, и они в первый же вечер совершили над твоей одеждой какой-то обряд, а потом ее сожгли.
Он вздрогнул, как ужаленный.
— В первый вечер? Сколько времени мы уже здесь?
— Это пятое утро.
Четверо суток в индейском плену! Мэтью не мог в это поверить. Четверо суток, и они все еще остаются при своих скальпах! Может, эти дикари ждали, когда он поправится, чтобы разом оскальпировать их обоих?
— Как я поняла, нас ждет встреча с местным старостой — или вождем, или как там у них принято говорить. Я его еще ни разу не видела, но они явно готовятся к какой-то церемонии.
— Пух! Пух!  — твердил знахарь. — Се хапапе та мук! 
— Ладно, — сказал Мэтью, покоряясь неизбежному. — Попробую встать.
Рейчел помогла ему спустить ноги с лежанки на земляной пол. К нему взывало чувство приличия, но откликнуться на этот призыв не было возможности. Одеревеневшие ноги плохо сгибались, зато не подкашивались в коленях. Толстый слой глины отяжелял сломанную руку, но в целом это было терпимо благодаря загибавшемуся вокруг локтя лубку. Каждый вдох отдавался тупой болью в левых ребрах, однако и с этим можно было справиться, если дышать не слишком глубоко.
Он понимал, что ни за что не выжил бы в схватке с Одноглазом, не будь тот слишком старым и больным. Встреча с этим зверюгой в его более молодые годы означала бы либо враз оторванную голову, либо долгую мучительную смерть с разодранным животом, как умер муж старой Мод.
Индейский знахарь — также практически голый, если не считать ремешка с лоскутом оленьей кожи, прикрывавшим пах, — пошел впереди них к дальней стене прямоугольного помещения с несколькими лежанками. Мэтью догадался, что это местная больница. Огонь в обложенной камнями яме горел еле-еле, но большая куча золы по соседству напоминала о бушевавшем здесь недавно огненном аде.
Сначала он опирался на Рейчел, но постепенно ноги привыкали ходить самостоятельно. Сознание было все еще затуманено. Он не мог понять, происходила ли давешняя любовная сцена в действительности или привиделась ему в бреду после тяжелых травм. Ну конечно же, Рейчел никогда не полезла бы на эту лежанку заниматься любовью с умирающим! И сейчас ее речь и поведение не указывали на возможность чего-то такого между ними.
Но все же… вдруг это произошло на самом деле?
По крайней мере, одна деталь, которую он считал частью своего сна, оказалась реальной: на полу, среди валявшихся вокруг костра глиняных и деревянных мисок и сделанных из костей курительных трубок, он заметил половинку блюда Лукреции Воган с алыми сердечками по краю.
Доктор-дикарь — один вид коего поверг бы в ужас его коллегу, доктора Шилдса, — оттянул в сторону черную медвежью шкуру, закрывавшую вход в больницу.
По полу тотчас разлился слепящий белый свет. Мэтью зажмурил глаза и пошатнулся.
— Я тебя поддержу, — сказала Рейчел, подставляя свое плечо для опоры.
Снаружи донесся возбужденный шум, состоявший из визга, радостных воплей и смеха. Мэтью увидел перед собой множество коричневых улыбающихся лиц, норовящих придвинуться к нему ближе. Знахарь заорал на них с раздражением, смысл которого был понятен без перевода: «Расступитесь, дышать нечем!»
И Рейчел вывела Мэтью, голого и очумелого, на Божий свет.

Глава сороковая

Первые ряды подавались в стороны, понуждаемые к этому грозными окриками целителя в набедренной повязке. Мэтью и Рейчел двинулись следом за ним, сопровождаемые индейцами, чьи вопли, смех и возбужденные завывания вновь набирали силу.
Мэтью никогда до этой минуты — даже окунись он с головой в бочку рома и нахлебайся вдоволь — не смог бы вообразить себя в подобной ситуации: чтобы нагишом среди бела дня брести при поддержке Рейчел через толпу горланящих и ухмыляющихся индейцев. Его зрение понемногу восстанавливалось после ослепления ярким светом. Он узрел два десятка круглых деревянных хижин с обмазанными глиной или обросшими мхом стенами; на их торфяных крышах росла густая, как на лугу, трава. Меж домами просматривалось поле с частоколом сочных кукурузных стеблей, при одном виде которых могли бы пасть ниц горемычные фермеры Фаунт-Ройала. Две собаки — серая и темно-бурая — начали обнюхивать ноги Мэтью, но лекарь криком прогнал их прочь. То же повторилось и с четверкой голых коричневых ребятишек, с любопытством подступивших к светлокожему пациенту, а затем, визжа и подпрыгивая, пустившихся наутек.
Под стать лекарю, почти все здешние мужчины (такие же узколицые, сухощавые, с бритыми головами и пучком волос на затылке) практически не пользовались одеждой, тогда как на женщинах были накидки из оленьих шкур либо яркие платья, сотканные из чего-то вроде хлопка. Впрочем, иные из женщин оставляли грудь открытой, каковое зрелище повергло бы в обморок добропорядочных колонистов. Ходили они кто босиком, а кто в мокасинах из оленьей кожи. Многие мужчины щеголяли весьма изощренными синими татуировками, какие можно было заметить и у некоторых женщин постарше. Зачастую татуированы были не только лица, но также грудь, руки, бедра и, надо полагать, все прочие места на их телах.
Настроение было праздничное. Взрослые ликовали и веселились как дети, а неисчислимая детвора оголтело скакала тут и там подобно разыгравшимся бельчатам. Домашняя живность также присутствовала в избытке: свиньи, куры и целая свора лающих собак. Наконец лекарь подвел Мэтью и Рейчел к хижине, расположенной в самом центре поселения, отодвинул украшенный орнаментом полог из оленьей шкуры и впустил чужаков в прохладное, слабо освещенное помещение.
Источниками света служили расставленные по кругу глиняные плошки с горящим маслом. Лицом к этому кругу — на устланном звериными шкурами помосте с трехфутовыми опорными столбиками — восседал, скрестив ноги, мужчина.
При первом же взгляде на него Мэтью замер как вкопанный. От внезапного потрясения его челюсть отвисла так сильно, что едва не упала на пол.
Этот человек — явно местный вождь, правитель, староста, или как он там именовался у дикарей, — носил крошечную набедренную повязку, прикрывавшую только срамное место. Но здесь это было в порядке вещей. А потрясло Мэтью то, что голову вождя венчал длинный белый судейский парик с мелкими кудряшками, а его грудь прикрывал…
Это сон, подумал Мэтью. Чтобы вообразилось такое, надо впасть в сомнамбулический транс.
Ибо грудь вождя прикрывал раззолоченный камзол судьи Вудворда.
— Пата не , — произнес лекарь, подталкивая Мэтью и Рейчел к центру круга, а потом знаками велел им сесть. — Оха! Оха! 
Рейчел повиновалась, но попытка Мэтью присесть отозвалась острой болью в ребрах. Скривив лицо, он ухватился за свой обмазанный глиной бок.
— Уг!  — подал голос вождь. У него было узкое вытянутое лицо с татуировками в виде колец на обеих щеках. По рукам от плеч до кистей также тянулись татуировки, похожие на синие вьющиеся лозы. Кончики его пальцев были выкрашены в красный цвет. — Се на оха! Пах ке не су на оха саупапа! 
Его повелительный голос немедля привел в движение лекаря — тот схватил оседающего на пол Мэтью за правую руку и вернул его в вертикальное положение. Заметив это, Рейчел подумала, что вождь приказывает им обоим стоять, и начала подниматься, но лекарь довольно жестким толчком усадил ее снова.
Вождь встал во весь рост на своем помосте. Его ноги от коленей до босых ступней также были татуированы. Он упер руки в боки и устремил на Мэтью взгляд глубоко посаженных черных глаз. Вид у него был серьезный и внушительный, как и полагалось лицу, облеченному властью.
— Те те вейя , — произнес он; лекарь попятился и покинул хижину. Следующая фраза была обращена к Мэтью. — Урн та ка па пе не? 
Мэтью покачал головой. Драгоценный камзол Вудворда был расстегнут на груди вождя, и Мэтью разглядел там фрагменты еще нескольких татуировок. Хотя точный возраст этих туземцев было сложно определить по их внешности, Мэтью пришел к выводу, что вождь еще молод — возможно, всего пятью-шестью годами старше его самого.
— Оум?  — спросил вождь, наморщив лоб. — Ка тайнай калмет? 
И вновь Мэтью мог лишь непонимающе покачать головой.
Вождь на минуту опустил взгляд и со вздохом скрестил на груди руки, как будто углубившись в размышления. Мэтью со страхом предположил, что он обдумывает наилучший способ умерщвления своих пленников.
Затем вождь поднял глаза и произнес:
— Quel chapeau portez vous? 
На сей раз Мэтью чуть не рухнул наземь. Этот индеец обращался к нему на французском языке. Сам по себе вопрос был странным, но прозвучал он несомненно по-французски. Смысл был таков: «Какую шляпу ты носишь?»
Мэтью постарался сосредоточиться, хотя сама мысль о том, что татуированный дикарь может правильно изъясняться на одном из европейских языков, никак не укладывалась у него в голове. От изумления он даже на пару секунд забыл о своей постыдной наготе.
— Je ne porte pas de chapeau , — ответил он, что означало: «Я не ношу шляпы».
— Аш аш!  — Вождь искренне, открыто улыбнулся, что сразу добавило этому помещению света и теплоты. Затем он хлопнул в ладоши, как будто в равной степени удивленный и обрадованный тем, что Мэтью понимает его речь. — Tous les hommes portent des chapeaux. Mon chapeau est Nawpawpay. Quel chapeau portez vous? 
Теперь Мэтью догадался, что речь идет об именах. Дословно вождь сказал: «Все люди носят шляпы. Моя шляпа Наупаупэ. Какую шляпу носишь ты?»
— О! — сказал Мэтью, кивая. — Mon chapeau est Mathieu .
— Матье, — повторил Наупаупэ, словно взвешивая это имя на языке. — Матье… Мэтью, — продолжил он все так же по-французски. — Очень странная шляпа.
— Пусть так, но эту шляпу мне подарили при рождении.
— А! Но теперь ты родился заново, так что тебе потребуется новая шляпа. И я лично дарю ее тебе: Сразивший Демона.
— Сразивший Демона? Не понимаю. — Он взглянул на Рейчел, которая — не зная ни слова по-французски — оставалась в полном неведении о сути разговора.
— А разве не ты сразил демона, чуть не забравшего твою жизнь? Демона, который бродил по этим землям с тех… о… с каких давних пор, ведают лишь души мертвых, включая душу моего отца. Не счесть наших братьев и сестер, погибших от его клыков и когтей. Мы пытались убить этого зверя. Да, мы пытались. — Он кивнул, снова мрачнея лицом. — Но после каждой попытки демон насылал на нас злые чары. На каждую стрелу, вонзенную в его тело, он отвечал десятком проклятий. Умирали наши младенцы, чахли наши посевы, переставала ловиться рыба, а нашим провидцам являлись картины конца времен. И мы перестали пытаться, чтобы спасти свои жизни. Тогда стало полегче, однако зверь вечно был голоден. Понимаешь? Никто из нас не смел его убить. Лесные демоны все заодно и всегда мстят за своих.
— Но зверь все еще жив, — сказал Мэтью.
— Нет! Наши охотники заметили вас в лесу и пошли следом. Потом на тебя напал зверь! Они рассказали мне, как ты встал перед ним с громким боевым кличем. Жаль, я не видел этого сам! Они сказали, что зверь был ранен. Я послал нескольких человек, которые нашли его мертвым в берлоге.
— А, вот оно что. Хотя… он был старым и больным. Я думаю, он и так уже умирал.
Наупаупэ пожал плечами:
— Очень может быть, Мэтью, но кто нанес ему последний удар? Они нашли твой нож, застрявший у него здесь. — Он ткнул себе пальцем снизу в подбородок. — А если тебя страшит гнев лесных демонов, то можешь не беспокоиться: они мстят лишь моему народу. Твоего народа они боятся.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал Мэтью.
Рейчел больше не могла выносить неведения.
— Мэтью, что он говорит?
— Они нашли мертвого медведя и считают, что его убил я. И он дал мне новое имя: Сразивший Демона.
— Вы с ним говорили по-французски?
— Да. Но я понятия не имею, откуда он мог…
— Простите, что прерываю, — сказал Наупаупэ. — Но откуда ты знаешь язык Короля Ла-Пьера?
Мэтью снова перестроился с английского на французский.
— Короля Ла-Пьера?
— Да, из королевства Франз-Эвропэ. Ты принадлежишь к его племени?
— Нет.
— Но у тебя есть от него известия? — спросил он с надеждой. — Когда он вернется в наши края?
— Э-э… ну… я точно не знаю, — растерялся Мэтью. — А когда он был тут в последний раз?
— О, это было еще при жизни отца моего деда. Он научил своему языку моих предков и сказал, что это язык королей. Я хорошо на нем говорю?
— Да, очень хорошо.
— Ах! — Наупаупэ просиял, как мальчишка. — Я часто говорю на нем сам с собой, чтобы не утратить его вкус. Король Ла-Пьер показал нам извергающие пламя палки, он ловил наши лица в твердой лужице, которую доставал из сумки. И еще… у него была маленькая поющая луна. Все это вырезано на табличке для памяти. — Он озадаченно нахмурился. — Очень надеюсь, что он вернется, и тогда я смогу сам увидеть чудеса, которые видел отец моего деда. Такое чувство, словно мне чего-то не хватает. А ты не из его семьи? Тогда как ты научился говорить на королевском языке?
— Меня научил один человек из племени Короля Ла-Пьера, — нашелся Мэтью.
— Теперь понятно! Когда-нибудь… когда-нибудь… — он поднял палец в знак важности следующих слов, — я на облачной лодке поплыву через большую воду во Франз-Эвропэ. Я пройду по их деревне и увижу своими глазами хижину Короля Ла-Пьера. Это должно быть великое и богатое место, и при нем не меньше ста свиней!
— Мэтью! — вмешалась Рейчел, не в силах далее слушать этот непонятный ей разговор. — Что он сказал?
— Твоя женщина, к сожалению, не такая цивилизованная, как мы с тобой, — заметил Наупаупэ. — Она говорит грязными словами, как та бледная рыбина, что мы недавно поймали.
— Бледная рыбина? — заинтересовался Мэтью и знаком попросил Рейчел хранить молчание. — Что за бледная рыбина?
— О, это просто ничтожество. Даже меньше чем ничтожество, поскольку он вор и убийца. Наименее цивилизованная тварь из всех, какие я имел несчастье видеть. А сейчас расскажи мне, что ты знаешь о великой деревне Франз-Эвропэ.
— Я расскажу все, что мне известно об этом месте, — ответил Мэтью, — если ты сначала расскажешь мне о бледной рыбине. Вот эта… одежда на тебе… и украшение на голове… их нашли в его хижине?
— Эти? Да. Они чудесны, не так ли?
Он развел руки в стороны, демонстрируя шитый золотом камзол.
— Могу я узнать, что еще было там найдено?
— Много других вещей. У них должно быть какое-то применение, но я просто ими любуюсь. И еще… конечно… я нашел там мою женщину.
— Твою женщину?
— Да, мою невесту. Мою принцессу. — Его улыбка растянулась от уха до уха, так что лицо показалось разрезанным надвое. — Молчаливая и прекрасная. О, я разделю с ней все мои сокровища, а она наполнит мою хижину сыновьями! Только первым делом ее надо откормить, чтобы стала пожирнее.
— А что стало с бледной рыбиной? Где он сейчас?
— Недалеко отсюда. Были еще две рыбины — совсем старые, — но теперь их здесь нет.
— Нет? А где они теперь?
— Повсюду, — сказал Наупаупэ, вновь широко раскинул руки. — В земле, ветре, деревьях, небе. Сам понимаешь.
Мэтью, кажется, понял, и это его напугало.
— Но ты сказал, что бледная рыбина еще здесь?
— Да, еще здесь. — Наупаупэ поскреб подбородок. — Ты весь полон вопросов, да?
— Дело в том… возможно, я его знаю.
— С ним могут знаться только нецивилизованные твари и падальщики. Он нечист.
— Да, я согласен, но… почему ты назвал его вором и убийцей?
— Потому что он таков и есть! — Наупаупэ сложил руки за спиной и начал совсем по-детски качаться с носков на пятки. — Он убил моего соплеменника и украл у него солнце мужества. Другой человек из моего племени это видел. И мы его схватили. Мы схватили их всех. Они все виновны. Все, кроме моей принцессы. Она невинна. Знаешь, как я это выяснил? Потому что только она пошла с нами по своей воле.
— Солнце мужества? — Мэтью уже догадался, что речь идет о золотой монете. — Что это?
— Это то, что нам дарит дух воды. — Его качания прекратились. — Можешь взглянуть на бледную рыбину, если хочешь. Проверь, знаком ли он тебе, и спроси, какие преступления он совершил.
— А где мне его найти?
— В той стороне. — Наупаупэ указал влево от Мэтью. — В хижине рядом с кучей дров. Не перепутаешь.
— На что он указывает, Мэтью? — спросила Рейчел. — Он куда-то нас посылает?
Она начала подниматься с пола.
— О, нет, нет! — быстро произнес Наупаупэ. — Женщинам не дозволено стоять передо мной в этом месте.
— Рейчел, не вставай, пожалуйста. — Мэтью положил руку ей на плечо. — Очевидно, у вождя так принято. — Затем он повернулся к Наупаупэ. — Можно ей пойти вместе со мной к бледной рыбине?
— Нет. В ту хижину не допускают женщин. Сходи туда и потом возвращайся.
— Сейчас я ненадолго отлучусь, чтобы кое с кем повидаться, — объяснил ей Мэтью. — А ты должна оставаться здесь. Хорошо?
— Куда ты идешь? — Она схватила его за руку.
— У них есть еще один белый пленник, и я хочу его увидеть. Это не займет много времени.
Он пожал руку Рейчел и попытался ободряюще улыбнуться. Рейчел кивнула и неохотно отпустила его ладонь.
— И еще одно, — обратился Мэтью к вождю. — Можно мне какую-нибудь одежду?
— А зачем? Разве тебе холодно в такой жаркий день?
— Не холодно. Просто я не привык, чтобы это болталось на открытом воздухе. — Он указал на свое мужское достоинство.
— А, понимаю! Хорошо, я сделаю тебе подарок.
Наупаупэ сошел с помоста, снял свою крошечную набедренную повязку и протянул ее Мэтью. Последнему пришлось повозиться, надевая повязку, поскольку он мог действовать лишь одной здоровой рукой.
— Я скоро вернусь, — пообещал он Рейчел и вышел из полумрака на яркое солнце.
Хижина с кучей дров по соседству обнаружилась в полусотне шагов от жилища вождя. Стайка галдящих и смеющихся ребятишек наступала на его тень, а парочка самых бойких носилась вокруг, явно насмехаясь над болезненно-медленной походкой Мэтью. Но с приближением к хижине дети поняли, куда он идет, и тотчас испуганно дали стрекача.
Наупаупэ был прав, когда сказал, что Мэтью ни с чем не перепутает это место.
Кровавые мазки на стенах образовывали странные узоры, которые навели бы христианина на мысль о сатанинской природе индейцев. Сонмы мух пировали на засохшей крови и жужжали перед входом, закрытым черной медвежьей шкурой.
Мэтью постоял снаружи, собираясь с духом. Выглядело все это прескверно. Трясущейся рукой он сдвинул в сторону медвежий полог. Навстречу потянуло едким синим дымом. Слабый красноватый свет внутри хижины мог исходить от еще не погасших углей.
— Шоукомб? — позвал Мэтью; никто не ответил. — Шоукомб, ты меня слышишь?
Ничего.
Сквозь дым виднелись только какие-то смутные контуры.
— Шоукомб? — попытался он еще раз и, не услышав ответа, понял, что придется перешагнуть этот жуткий порог.
Набрав в легкие воздуха пополам с дымной горечью, он вошел внутрь. Медвежий полог опустился за его спиной. С минуту он постоял на месте, пока глаза привыкали к темноте. От ужасного, удушающего жара все его тело покрылось потом. Справа от себя он заметил большой глиняный горшок, полный тлеющих углей, которые и были источником дыма и жара.
Что-то пошевелилось — медленное вялое движение — слева от него.
— Шоукомб? — спросил Мэтью, чувствуя сильное жжение в глазах. Он двинулся влево сквозь дымные завихрения.
Наконец, напрягая глаза, он сумел разглядеть некий объект. Более всего это походило на ободранную, кровавую часть говяжьей туши, которую подвесили в коптильне. Объект и впрямь висел на веревках, привязанных к стропилам.
Мэтью подошел ближе, слыша стук собственного сердца.
На первый взгляд, это был просто огромный кусок освежеванного туловища без конечностей. Мэтью замер; перед его лицом извивались щупальца дыма. Дальше он идти не решился, ибо уже все понял.
Возможно, Мэтью издал какой-то звук — стон, вздох или что-то еще. И тогда — медленно, как тянутся пытки в нижних кругах Ада — пришла в движение оскальпированная, покрытая кровавой коростой голова над этим куском мяса. Она склонилась набок, а затем подбородок приподнялся.
Его глаза были на месте, выпирая из глазниц на чудовищно распухшем, сплошь покрытом синяками и черными пятнами крови лице. Век у него не было. Также были отрезаны нос, губы и уши. Измочаленный торс покрывали тысячи мелких порезов, гениталии были выжжены, а рана на их месте затянулась блестящей черной коркой. Таким же сильным пламенем были прижжены обрубки его рук и ног. Вдобавок ко всему эта зверски обработанная топором туша была вдоль и поперек оплетена веревками.
Если и существовали слова, подходящие для описания того первобытного ужаса, который обрушился на Мэтью, то они были ведомы только сквернейшему из всех демонов или святейшему из всех ангелов.
Поднятия подбородка оказалось достаточно для того, чтобы тело слегка качнусь на веревках, которые заскрипели под стропилами, и это напомнило Мэтью крысиные писки в трактире Шоукомба.
Вперед-назад, вперед-назад.
Безгубый рот приоткрылся. Ему не отрезали язык, чтобы он мог молить о пощаде при каждом уколе ножа, при каждом ударе топора, при каждом поцелуе пламени.
Он заговорил сухим дребезжащим шепотом, почти невыносимым для слуха.
— Папаня? — Звучание этого слова было таким же уродливым, как и рот, его произнесший. — Это не я котейку замучил, это Джейми…
Его грудь содрогнулась, и оттуда вырвался душераздирающий всхлип. Выпученные глаза смотрели в пустоту. А потом он захныкал — тихо и жалобно, как перепуганный ребенок.
— Папаня, молю… не дубась меня больше…
И люто изувеченный душегуб зашелся в рыданиях.
Мэтью отвернулся (глаза саднило от дыма и от этого зрелища) и поспешил выйти наружу, пока его рассудок не раскололся на части, как блюдо Лукреции Воган.
И вновь он был ослеплен и дезориентирован ярким светом. Пошатываясь, он вдруг обнаружил себя в окружении голых детишек, которые прыгали, лопотали и радостно улыбались, невзирая на то, что все эти пляски происходили совсем рядом с пыточной хижиной. Прибавив шагу, дабы скорее удалиться от этого места, Мэтью чуть не упал, а его неловкие движения и взмахи одной рукой в попытке сохранить равновесие вызвали у детей взрыв смеха — возможно, им показалось, что он пляшет с ними за компанию. Обливаясь холодным потом, он ощутил рвотные позывы, согнулся пополам и изверг на землю содержимое желудка, отчего ребятня вновь рассмеялась и заскакала вокруг с удвоенной энергией.
Он побрел дальше, а компания юных весельчаков меж тем пополнилась темно-рыжим одноухим псом. Мутная пелена перед глазами мешала выбрать верное направление среди одинаковых с виду хижин. Это шествие вызвало интерес и у взрослых туземцев, перебиравших зерно или вязавших корзины. Они отложили свои занятия и примкнули к его ликующей свите, словно он был каким-то властителем или знатным вельможей, чья слава блистала вровень с блеском солнца. Галдеж и хохот нарастали одновременно с ростом числа его последователей, что лишь усугубляло ужас Мэтью. Собаки гавкали у него за спиной, дети сновали под ногами. Вдобавок его буквально убивала боль в ребрах — но что такое боль, если подумать? В своем полуобморочном состоянии он вдруг понял, что никогда не испытывал настоящей боли, хотя бы отдаленно сравнимой с тем, что довелось претерпеть Шоукомбу. За мельтешением улыбающихся коричневых лиц он разглядел солнечные блики, а затем и водную поверхность. Он упал на колени и погрузил лицо в воду, не обращая внимания на жестокую ломоту в костях.
Он всасывал воду на звериный манер и по-звериному дрожал всем телом. Поперхнулся и начал кашлять, брызгая водой из ноздрей. Потом сел на корточки. С его лица стекали капли, а толпа позади знай себе веселилась.
Оказалось, что он сидит на берегу маленького водоема — вдвое меньше источника в Фаунт-Ройале, но с такой же голубой водой. Поблизости две женщины наполняли бурдюки. Золотые лучи на водной глади вызвали в памяти Мэтью тот день, когда он увидел похожую игру солнечного света на озерце близ особняка Бидвелла.
Он зачерпнул воду ладонью и прижал ее к лицу; струйки побежали по горлу и далее по груди. Разгоряченное сознание понемногу остывало; зрение начало проясняться.
Он подумал, что эту деревню можно было бы счесть зеркальным отражением Фаунт-Ройала. Как Бидвелл выбрал то место для своего города, так и эти индейцы обосновались именно здесь — неведомо с каких давних пор — из-за наличия рядом источника чистой воды.
Тут до Мэтью дошло, что шум толпы стих. На него упала тень, и рядом раздался голос:
— На унхух пах ке не! 
Двое мужчин — осторожно, чтобы не бередить раны, — помогли Мэтью встать на ноги. Потом он повернулся к говорившему, еще ранее сообразив, кто отдал этот приказ.
Наупаупэ был четырьмя дюймами ниже Мэтью, но высокий судейский парик давал ему преимущество. Золотое шитье камзола сияло под ярким солнцем. С добавлением к этому вычурных татуировок, Наупаупэ являл собой весьма эффектное зрелище — ни дать ни взять важная птица. В паре шагов позади него стояла Рейчел, цветом глаз также подобная чистому золоту.
— Прости мой народ за любопытство, — произнес Наупаупэ на «королевском языке» и с улыбкой пожал плечами. — Мы не часто принимаем гостей.
Мэтью все еще мутило. Он медленно моргнул и поднес руку к лицу.
— А то, что вы сделали с Шоукомбом… с бледной рыбиной… тоже часть вашего развлечения?
Наупаупэ откровенно изумился:
— О нет! Конечно нет! Ты все неправильно понял, Сразивший Демона! Ты и твоя женщина — наши почетные гости! Ты оказал большую услугу моему народу! А бледная рыбина — гнусный злодей!
— Так вы наказали его за убийство и воровство? Почему бы вам его не прикончить, проявив хоть немного милосердия?
Наупаупэ задумался над его словами.
— Милосердие? — переспросил он, морща лоб. — А что такое милосердие?
Очевидно, французский путешественник, выдававший себя за короля, не разъяснил туземцам это понятие.
— Милосердие, — сказал Мэтью, — это способность… — он помедлил, подбирая правильные слова, — вовремя избавить жертву от излишних страданий.
Морщины на лбу Наупаупэ углубились.
— Страдания? А это что такое?
— Это то, что ты чувствовал, когда умер твой отец, — сказал Мэтью.
— А, вот оно что! То есть ты предлагаешь вспороть белой рыбине брюхо и скормить его кишки собакам?
— Я думаю… ножом в сердце будет быстрее.
— Но нам не нужно, чтобы было быстрее, Сразивший Демона. Нам нужно показать всем, как караются подобные преступления. Детям и старикам особенно нравится его пение в ночи. — Наупаупэ уставился на воду, продолжая размышлять. — Насчет этого милосердия. Именно так поступают во Франз-Эвропэ?
— Да.
— Тогда другое дело. Мы должны брать с них пример. Хотя… нам будет его не хватать. — Он повернулся к стоявшему рядом воину со сплошь татуированным лицом. — Се ока па неха! Ну се кэйдо на кай ичиси! 
Последний шипящий звук он сопроводил колющим движением, дополнив его поворотом невидимого лезвия и жестокими рассекающими ударами крест-накрест, что покоробило Мэтью. Воин тотчас умчался прочь, пронзительно вопя и завывая на бегу, а за ним с аналогичными звуками последовало большинство зрителей — мужчин, женщин и детей.
Мэтью должен был бы испытать некоторое облегчение, однако этого не произошло. Тогда он вернулся к другой, более важной для него теме.
— Что такое «солнце мужества»? — повторно спросил он.
— Это дар, приносимый духом воды, — ответил Наупаупэ. — А также лунами и звездами от великих богов.
— Духом воды?
— Да. — Наупаупэ указал на озерцо. — Дух воды живет здесь.
— Мэтью, о чем он говорит? — спросила, приблизившись, Рейчел.
— Я и сам еще не разобрался, — сказал он. — Но я пытаюсь…
— Аш аш!  — Наупаупэ погрозил ему пальцем. — Дух воды может обидеться, услышав грязные слова!
— Прошу прощения. Могу я узнать — если это не возбраняется, — каким образом дух воды доставляет вам солнца мужества?
Вместо ответа Наупаупэ шагнул с берега в озеро и продолжил идти, пока вода не достигла его бедер. Тут он остановился и, придерживая одной рукой парик на голове, начал шарить другой рукой по дну. Раз за разом он извлекал оттуда пригоршню ила и просеивал его между пальцами.
— Что он там ищет? — тихо спросила Рейчел. — Ракушки?
— Не думаю.
Его так и подмывало рассказать Рейчел о Шоукомбе в надежде, что после этого ему самому станет легче, но было бы неправильным переносить на нее бремя этого ужаса. Он наблюдал за тем, как Наупаупэ переместился на другое место, чуть поглубже, наклонился и продолжил поиск. Камзол Вудворда уже насквозь промок спереди.
Через минуту вождь еще раз сменил позицию. Рейчел вложила свою ладонь в руку Мэтью.
— Никогда не видела подобного места. Вокруг всего селения стоит сплошная стена деревьев.
Мэтью хмыкнул, продолжая следить за Наупаупэ. Защитная стена деревьев была еще одной деталью, роднившей это место с Фаунт-Ройалом. Как будто два поселения, разделенные множеством миль, в то же время были связаны между собой каким-то самым неожиданным образом.
Близость Рейчел и тепло ее ладони напомнили ему об их недавнем соитии. Впрочем, этот эпизод и так не выходил у него из головы с момента пробуждения. Но ведь это была лишь иллюзия, не так ли? Разумеется, так. Рейчел ни за что не полезла бы на ложе к умирающему, чтобы с ним совокупиться. Пусть даже он был ее спасителем. Пусть даже она думала, что ему осталось недолго жить на этом свете.
Но… просто предположение… вдруг на тот момент уже было понятно, что он идет на поправку? Что, если… сам лекарь подтолкнул ее к такому физическому и эмоциональному контакту, — может, у индейцев это считается лечебной процедурой сродни… сродни кровопусканию?
Если это было так, то доктор Шилдс мог бы у них многому поучиться.
— Рейчел, — произнес Мэтью, легонько поглаживая пальцами ее руку, — ты…
Он запнулся, не зная, как к этому подступиться. И выбрал кружной путь.
— Тебе давали носить другую одежду? Ну, то есть… индейскую одежду?
Она встретилась с ним глазами.
— Да. Это молчаливая девушка принесла мне одежду в обмен на синее платье, которое было в твоей сумке.
Мэтью помедлил, пытаясь прочесть правду в ее глазах. Если они с Рейчел действительно занимались любовью, признаваться в этом она не спешила. И выражение ее лица не давало даже намека на что-либо подобное. Вот в чем заключалась суть проблемы: она могла отдаться ему как в искреннем порыве чувств, так и в порядке своеобразного лечения по совету индейского знахаря, который казался Мэтью вылепленным из одного теста с Исходом Иерусалимом. С другой стороны, это могло быть всего лишь его фантазией, порожденной смесью желания, лихорадки и дурманящего действия дыма.
Где же здесь правда? А правда, подумал он, в том, что Рейчел все еще любила своего мужа. Или, по крайней мере, память о нем. Мэтью понял это хотя бы по тому, как она старалась о нем не говорить. Если это вообще могло быть предметом разговора. Возможно, она хранит чувство к нему, как букетик розовых гвоздик. Но уж точно не красных роз, в том-то все и дело.
Он мог бы спросить, какого цвета было полученное ею индейское платье. Он мог бы описать его во всех деталях. И вполне мог уже в самом начале описания нарваться на ответ, что ничего подобного она никогда не носила.
Быть может, ему и не надо знать. Может, на самом деле он и не хочет знать. Может, лучше оставить все это невысказанным, и пусть граница между реальностью и фантазией остается ненарушенной.
Он прокашлялся и вновь посмотрел в сторону озера.
— Ты говорила, что вместе с индейцами мы добирались до этой деревни около часа. Не помнишь, в каком направлении?
— Солнце сначала было слева, а потом светило в спину.
Он кивнул. Получается, они примерно час шли обратно, в сторону Фаунт-Ройала.
Наупаупэ еще раз сменил место поиска и сказал:
— Дух воды не прочь пошалить! Иногда он дарит их сразу помногу, а иногда приходится долго искать, чтобы найти хоть одно!
И он с ребяческой улыбкой вернулся к своему занятию.
— Это невероятно! — сказала Рейчел, качая головой. — Просто невероятно!
— Что именно?
— То, что он говорит по-французски и ты его понимаешь! Я бы не смогла удивиться сильнее, если бы он знал латынь!
— Да, он на удивление… — Речь Мэтью оборвалась так внезапно, словно на него рухнула каменная стена.
— Боже мой, — прошептал он. — Вот в чем дело!
— Что?
— «Не знать латыни»… — Лицо Мэтью раскраснелось от волнения. — Миссис Неттлз слышала, как эти слова бормотал преподобный Гроув в гостиной Бидвелла. «Не знать латыни». Вот он, ключ!
— Ключ? К чему?
Он посмотрел на Рейчел, теперь и сам улыбаясь, как ребенок.
— Ключ к доказательству твоей невиновности! То, чего мне так не хватало, Рейчел! А он был на самом виду, подобно… — В поисках подходящего сравнения он потрогал свой щетинистый подбородок. — Подобно усам на лисьей морде! Этот хитрый лис не может…
— Ага! — Наупаупэ взметнул руку, по запястье покрытую илом. — Я нашел!
Мэтью шагнул в воду ему навстречу. Вождь раскрыл ладонь и продемонстрировал серебристую жемчужину. Не так уж много, но вкупе с осколком блюда Лукреции Воган этого было уже достаточно. Дабы проверить свою догадку, Мэтью прошел мимо вождя и по грудь углубился в озеро.
Так и есть! Догадка подтвердилась: он явственно ощутил течение, огибающее его колени.
— Вода движется, — сказал он.
— Верно, — согласился Наупаупэ. — Это дыхание духа. Порой оно сильнее, порой слабее. Но оно есть всегда, это дыхание. Тебя интересует дух воды?
— Да, очень интересует.
— Хм… — Наупаупэ кивнул. — Не знал, что ваш народ религиозен. Поскольку ты почетный гость, я покажу тебе Дом Духов.
И он повел Мэтью и Рейчел в сторону ближайшей к озерцу хижины. Ее стены были окрашены в синий цвет, а вход закрывал полог, затейливо скомпонованный из индюшачьих и голубиных перьев, кроличьего меха, лисьих шкурок вместе с головами, а также шкур других животных.
— Однако, — сказал Наупаупэ, — твоей женщине туда входить нельзя. Духи удостаивают беседой только мужчин, а говорить с женщиной могут лишь через посредство мужчины. Кроме, конечно, тех женщин, которые рождаются с отметинами духа и становятся провидицами.
Мэтью кивнул, сообразив, что «отметины духа» в одной культуре — это те же «метки Дьявола» в другой. Он сказал Рейчел, что, согласно местным обычаям, ей следует остаться снаружи, после чего вместе с вождем вошел в хижину.
Внутри стоял густой полумрак, рассеиваемый единственным светильником — маленьким глиняным горшочком с горящим маслом. Но здесь хотя бы не было разъедающего глаза дыма. Дом Духов казался пустым, насколько мог разглядеть Мэтью.
— Здесь надо говорить уважительно, — сказал Наупаупэ. — Этот дом построил мой отец много лет назад. Я часто прихожу сюда с ним посоветоваться.
— И он дает тебе советы?
— Ну… это не то чтобы советы. Однако он мне отвечает. Выслушивает все, что я говорю, а потом отвечает одно и то же: «Сын мой, поступай как знаешь».
Наупаупэ взял в руки глиняный горшочек.
— Сейчас ты увидишь дары духа воды.
Он направился вглубь хижины, светя дрожащим масляным огоньком, и Мэтью последовал за ним.
Но и здесь ничего не было. Кроме одной вещи. На полу стояла чаша побольше, наполненная мутной жижей. Наупаупэ опустил туда руку, в которой держал жемчужину, и вынул ее уже вместе с зачерпнутой грязью.
— Это знак почтения духу воды, — пояснил он и подошел к дальней стене. В отличие от других стен из неотесанных сосновых бревен, эта была покрыта толстым слоем засохшего ила из озера.
Наупаупэ приложил к этой стене грязную ладонь вместе с жемчужиной и загладил это место.
— Теперь я должен обратиться к духу, — сказал он и продолжил на своем языке, тихо и нараспев: — Па не са нехра каи ке пану. Ке на пе пе кайру .
Напевая, он водил огоньком вдоль стены.
Сначала вспыхнул красный отблеск, потом синий.
Затем… снова красный… золотой… еще золотой, еще с дюжину золотых… серебряный… пурпурный и…
…беззвучный взрыв красок расплеснулся по всей стене вместе с качающимся туда-сюда пламенем: изумрудно-зеленые, рубиново-красные, сапфирово-синие… и золотые, золотые, тысячу раз золотые отблески…
Мэтью охнул, чувствуя, как встают дыбом волосы на загривке.
Эта стена была настоящей сокровищницей.
Пиратский клад. Сотни драгоценных камней — небесно-голубых, темно-зеленых, светло-янтарных, прозрачно-бесцветных, — а также золотых и серебряных монет в количестве, способном вскружить голову и вызвать обильное слюнотечение даже у настоящего короля Франз-Эвропэ. И это при том, что Мэтью увидел только верхний слой. В целом же наслоение ила было не менее четырех дюймов в толщину при ширине и высоте в четыре и шесть футов соответственно.
Так вот куда все это кануло. В грязевую стену этой хижины в этой деревушке среди этого дремучего леса. То ли ему померещилось, то ли он вправду услышал голоса Бога и Дьявола, хохочущие в унисон.
Теперь все стало ясно. Любые предметы, попадавшие в источник Фаунт-Ройала, уносились течением подземной реки. Конечно, они далеко не сразу попадали сюда. На все нужно время. Возможно, вход в эту реку — где-то в глубинах бидвелловского источника — был диаметром всего лишь с блюдо Лукреции Воган. Если какой-нибудь пират промерял водоем перед затоплением драгоценностей и монет, он обнаружил дно в сорока футах, но его лот не наткнулся на небольшое отверстие, через которое воды источника вливались в подземный поток. Возможно, сила течения варьировалась в зависимости от сезонов или была подвержена влиянию луны, как океанские приливы. В любом случае этот пират — может статься, большой дока по части ограбления всего, что плавает на водной поверхности, но не мастак по части затопления награбленного под ней, — умудрился выбрать хранилище с капитально прохудившимся дном.
Мэтью, как зачарованный, приблизился к этой стене.
— Се на кайра па па кэйру , — напевал Наупаупэ, плавно поводя светильником вдоль стены, отвечавшей на эти движения вспышками отраженного света.
Чуть погодя Мэтью заметил, что в слое засохшего ила попадаются и осколки посуды, а также золотые цепочки, серебряные ложки и тому подобное. В одном месте из стены выпирала золоченая рукоять кинжала, в другом — треснувший циферблат часов.
Вполне логично, что блюдо Лукреции Воган было передано лекарю — как некая волшебная целительная принадлежность, посланная духом воды. По крайней мере, оно было украшено росписью, в которой туземцы вполне могли распознать изображение человеческого органа.
— На пе гуида на пе кайда , — пропел Наупаупэ и, похоже, на этом завершил свой обряд, теперь уже поднеся светильник к лицу Мэтью.
— Это солнце… — начал Мэтью, но у него вдруг пропал голос, и пришлось начать снова. — Это солнце мужества — ты сказал, что бледная рыбина украл одно из них?
— Да, и убил человека, которому оно было даровано.
— Могу я узнать, почему оно было ему даровано?
— Как награда, — сказал Наупаупэ, — за мужественный поступок. Он спас другого человека, раненного большим клыкастым пекари, а потом убил пекари. Традицию таких награждений начал мой отец. А с бледной рыбой у нас были счеты задолго до этого. Он сманивал моих людей на дурные пути, ослаблял их разум крепким питьем и заставлял служить ему, как обычно служат собаки. Ему давно пора было сгинуть.
— Понятно, — сказал Мэтью, вспоминая рассказ Шоукомба о том, как он использовал труд индейцев при строительстве своего дома.
И понял он не только это. Он увидел общую картину в завершенном виде, где все частички мозаики заняли правильные места.
— Наупаупэ, — сказал Мэтью, — я и моя… э-э… женщина должны уйти отсюда. Сегодня же. Нам надо вернуться туда, откуда мы пришли. Ты знаешь деревню на берегу моря?
— Конечно знаю. Мы наблюдаем за ней все время. — На лице вождя появилось озабоченное выражение. — Но, Сразивший Демона, ты никак не можешь уйти сегодня! Ты еще слишком слаб для такого дальнего похода. И ты еще должен рассказать мне все, что знаешь про Франз-Эвропэ, а я этим вечером устраиваю праздник в твою честь. С плясками и пиршеством. Мы уже отрезали голову демона, чтобы ты взял ее с собой.
— Все это хорошо… но я…
— Завтра утром ты сможешь уйти, если не передумаешь. Но сегодня мы празднуем, прославляя твое мужество и радуясь смерти этого зверя. — Он снова направил свет на стену. — Вот, Сразивший Демона! Здесь есть дар для тебя, как положено. Выбери то, что сияет достаточно сильно, чтобы притянуть твою руку.
«Ну и дела!» — подумал Мэтью. Наупаупэ даже не подозревал — и не дай ему Бог когда-нибудь это заподозрить, — что во внешнем, цивилизованном мире нашлось бы немало людей, готовых продраться сквозь любую чащу до их селения и стереть его с лица земли всего лишь за один квадратный фут грязи с этой стены.
Но сейчас ему был предложен дар фантастической ценности, и рука Мэтью сама потянулась к этой вещи.

Глава сорок первая

Когда солнце склонилось к горизонту и на улицы легли синие вечерние тени, Фаунт-Ройал забылся снами о том, что могло бы быть, если бы не…
Эти сны были предвестниками смерти. Зияли пустотой окна домов, зияли пустотой двери амбаров. На покосившемся шесте посреди незасеянного поля поникло пугало, а на его плечах преспокойно сидела парочка черных дроздов. Валявшуюся посреди улицы Гармонии соломенную шляпу окончательно привели в негодность колеса фургонов. Главные ворота стояли нараспашку, а запорное бревно было отброшено в грязь на обочине последним из проехавших здесь семейств. А из примерно трех десятков жителей, которые еще не успели покинуть умирающую мечту Фаунт-Ройала, никому не достало душевных сил привести ворота в порядок. Конечно, это казалось безумием — оставлять открытыми ворота, через которые в любую минуту могли ворваться невесть какие орды дикарей, охочих до скальпов, грабежей и насилия.
Но, сказать по правде, куда более страшным представлялось зло, затаившееся внутри самого Фаунт-Ройала, и в этом случае запертые ворота были бы равнозначны пребыванию в закрытой темной комнате вместе с незримым чудовищем, которое уже дышит вам в шею.
Теперь все было ясно. Местным людям абсолютно все было совершенно ясно.
Ведьма сбежала при помощи околдованного ею любовника. Да, того самого юнца! Вы его знаете! Этот писарь попал под ее дьявольские чары — попал прямиком в адское пекло, говорю вам! Он как-то смог одолеть мистера Грина и вытащил ведьму из тюрьмы. А потом сбежал вместе с ней. В дикие дебри, где у Сатаны есть своя деревня. Да, сатанинская деревня, я слыхал об этом от Соломона Стайлза, а он видел ее своими глазами. Вы могли бы сами его расспросить, да только он уже смылся из города, от греха подальше. Вот его история — только берегите свои души, когда ее слушаете. Сатана построил деревню в глубине леса, и все дома там из колючего терна. Поля у них засеяны адским пламенем, а урожай с этих полей — коварнейшая из всех отрав. Вы знаете, что судья снова разболелся? Да, так оно и есть. Теперь он, почитай, уже при смерти. Одной ногой в могиле. И вот что я слыхал: какая-то нечисть — ведьма или колдун — завелась в самом особняке и опаивает судью чаем с сатанинской отравой! Так что следите за тем, что вы пьете! Или же… ох, только что пришло в голову… даже думать об этом страшно… или же это не чай отравлен, а сама вода? Быть может… Сатана задумал… проклясть и отравить сам источник… и тогда выходит, что все мы скоро помрем в корчах на своих кроватях? Горе нам… горе нам…
В теплых вечерних сумерках подул свежий бриз. Он покрыл рябью поверхность озерца и приласкал крыши темных домов. Он прогулялся по улице Усердия, на которой — по клятвенным заверениям тамошних жителей — недавно видели призрак Гвинетта Линча с разорванным горлом и с крысобойной острогой в руке, быстро двигавшийся от дома к дому и жутким криком возвещавший, что ведьмы Фаунт-Ройала проголодались и жаждут новых душ… больше душ…
Ветерок поднял пыль на улице Гармонии и понес маленький пылевой вихрь на кладбище, где также якобы видели темную фигуру, которая бродила среди могил и, щелкая костяшками счетов, суммировала количество смертей. Ветерок с шепотом заскользил вдоль улицы Правды, мимо окаянной тюрьмы и того самого дома — ведьмовского логова, — где всякий имеющий смелость приблизиться мог бы услышать звуки инфернального веселья и цоканье дьявольских когтей по половицам.
Да, теперь все окончательно прояснилось, и горожане ответили на это прояснение повальным бегством отсюда куда глаза глядят. Дом Сета Хэзелтона был пуст, как и его сарай, как и его кузница. Очаг в доме Воганов еще хранил аромат выпечки, но единственным движением в этом покинутом жилище была суетливая возня ос. В лечебнице громоздились мешки и коробки, подготовленные к отъезду; разнокалиберные флаконы и бутыли, переложенные ватой, ждали…
Просто ждали.
Уехали уже почти все. Немногие самые стойкие остались либо из личной преданности Роберту Бидвеллу, либо из необходимости чинить свои фургоны, непригодные к дальней поездке, либо — самый редкий из случаев — потому что не знали, куда податься, и тешили себя иллюзиями: мол, все как-нибудь образуется. Исход Иерусалим остался в своем лагере, готовый сражаться до конца, и, хотя число слушателей на его вечерних проповедях сильно убавилось, он не переставал почем зря клеймить и чихвостить Сатану к великой радости своей паствы. Кроме того, он свел близкое знакомство с одной вдовушкой, не имевшей мужской защиты, и после бурных церемоний ревностно защищал ее в интимной обстановке посредством своего могучего меча.
Но в особняке по-прежнему горели лампы, свет которых искрился в четырех поднятых бокалах.
— За Фаунт-Ройал! — сказал Бидвелл. — Точнее, за тот город, каким он был. И за то, чем он мог бы стать.
Тост был поддержан Уинстоном, Джонстоном и Шилдсом, которые без комментариев осушили свои бокалы. Они стояли посреди гостиной, ожидая, когда в банкетном зале накроют стол к легкому ужину, на который их пригласил Бидвелл.
— Мне очень жаль, что все обернулось таким образом, Роберт, — сказал Шилдс. — Я знаю, что…
— Довольно, — остановил его Бидвелл, подняв раскрытую ладонь свободной руки. — Этим вечером обойдемся без стенаний. Я уже прошел своей дорогой горя и теперь намерен двигаться к следующей цели.
— К какой именно? — спросил Джонстон. — Возвратитесь в Англию?
— Да, через несколько недель, когда завершу здесь кое-какие дела. Вот зачем мы с Эдвардом во вторник ездили в Чарльз-Таун — для подготовки к переезду. — Он сделал еще один глоток вина и оглядел комнату. — Боже, смогу ли я когда-нибудь восполнить потери от сотворенной глупости? Я, наверное, был не в своем уме, когда выбрасывал такую кучу денег в это болото!
— Лично я также выхожу из игры, — сказал Джонстон, глядя в пол. — Нет смысла оставаться здесь и дальше. Думаю уехать на следующей неделе.
— Вы славно потрудились, Алан, — подбодрил его Шилдс. — Облагородили Фаунт-Ройал своими идеями и своим преподаванием.
— Я сделал все, что мог, спасибо за высокую оценку моих усилий. Ну а вы, Бен… какие планы у вас?
Шилдс допил вино и подошел к графину, чтобы снова наполнить бокал.
— Я уеду, когда… отбудет мой пациент. А до того я буду расшибаться в лепешку, чтобы облегчить его состояние, и это минимум, что я могу сделать.
— Боюсь, в настоящее время это все, что вы можете сделать, доктор, — сказал Уинстон.
— Да, вы правы. — Шилдс одним глотком осушил половину бокала. — Жизнь судьи… висит на волоске, который с каждым днем становится все тоньше. Я бы даже сказал, с каждым часом.
Он снял очки и почесал переносицу.
— Я испробовал все способы. Была надежда, что мое последнее снадобье поможет… и оно действительно помогало, но только до поры до времени. А затем организм пациента начал его отвергать и фактически сдался болезни. Так что вопрос не в том, скончается пациент или нет, а в том, когда  это произойдет. — Доктор вздохнул; без очков изможденность его лица и покрасневшие глаза стали еще заметнее. — Но сейчас он хотя бы не испытывает страданий и достаточно свободно дышит.
— Он ничего не знает о недавних событиях? — спросил Уинстон.
— Нет. Он до сих пор убежден, что ведьма Ховарт была сожжена утром в понедельник и что его секретарь периодически заходит его проведать — просто потому, что я ему это внушаю. А поскольку его рассудок затуманен, он не может уследить за сменой дней и не замечает, что его секретаря уже нет в этом доме.
— И вы не намерены сообщать ему правду? — Джонстон оперся на трость. — Это не кажется вам жестоким?
— Мы решили… точнее, я решил… что было бы гораздо большей жестокостью рассказать ему обо всем, что здесь произошло, — пояснил Бидвелл. — Не стоит вдобавок ко всему тыкать его носом в тот факт, что его секретарь поддался ведьмовским чарам и стал прислужником Дьявола. А сообщать Айзеку, что ведьма так и не была сожжена… не вижу в этом смысла.
— Согласен, — сказал Уинстон. — Пусть человек упокоится с миром в душе.
— А я ума не приложу, как этот юноша смог пересилить Грина! — Джонстон круговым движением закрутил в бокале остатки вина и потом выпил их залпом. — Тут либо запредельное везение, либо запредельное отчаяние.
— Может, он был наделен сверхъестественной силой или же ведьма лишила силы Грина, наведя на него порчу, — предположил Бидвелл. — Я так думаю.
— Прошу прощения, господа, — сказала, входя в гостиную, миссис Неттлз. — Ужин подан.
— Ах да! Прекрасно. Мы сейчас будем, миссис Неттлз. — Бидвелл дождался, когда она выйдет, и обратился к остальным, понизив голос. — У меня возникла проблема. Дело чрезвычайной важности, которое я хочу обсудить с вами всеми.
— Что еще случилось? — спросил Шилдс, озабоченно морща лоб. — Вы произнесли это каким-то не своим голосом.
— Я сейчас и вправду сам не свой, — признался Бидвелл. — Честно говоря… после недавней поездки в Чарльз-Таун я трезво оценил размер ущерба, который нанесет мне теперь уже неминуемый крах этого проекта, и в результате сам я изменился сильнее, чем полагал когда-либо возможным. Собственно, об этом я и хочу с вами всеми поговорить. Давайте перейдем в библиотеку, откуда наши голоса не будут разноситься по всему дому.
Он взял со стола лампу и повел их за собой.
В библиотеке уже были зажжены две свечи, дававшие достаточно света, и установлены полукругом четыре стула. Уинстон вошел туда следом за Бидвеллом, третьим был доктор, и последним — хромающий учитель.
— В чем дело, Роберт? — спросил Джонстон. — К чему вся эта таинственность?
— Присядьте, пожалуйста. Это относится ко всем.
Когда гости расселись, Бидвелл поставил свою лампу на подоконник открытого окна и занял оставшийся стул.
— Итак, — начал он мрачным тоном, — проблема, с которой я столкнулся, касается…
— Вопросов и ответов, — раздался голос от двери библиотеки.
Доктор Шилдс и Джонстон разом повернули головы в ту сторону.
— Надобно задать первые и получить вторые, — сказал Мэтью, входя в комнату. — Спасибо за подготовку к этому действу, сэр.
— Боже мой! — Шилдс вскочил на ноги, выпучив глаза за стеклами очков. — Как вы тут очутились?
— Вообще-то, всю вторую половину дня я провел в своей комнате.
Мэтью занял позицию спиной к стене и лицом сразу ко всем четырем мужчинам. На нем были темно-синие бриджи и свежая белая рубашка, у которой миссис Неттлз пришлось обрезать левый рукав, чтобы надеть ее поверх лубка. Не имело смысла рассказывать кому-либо о том, что процесс бритья — и вынужденного созерцания своей физиономии со всеми синяками, ссадинами и глиняной нашлепкой на лбу — надолго отбил у него охоту смотреться в зеркало без крайней необходимости.
— Роберт? — спокойным голосом поинтересовался Джонстон, обеими руками сжимая набалдашник трости. — Что это за фокусы?
— Никаких фокусов, Алан. Просто приготовления, в которых поучаствовали мы с Эдвардом.
— Приготовления? К чему, скажите на милость?
— К этому самому моменту, сэр, — с бесстрастным видом произнес Мэтью. — Я вернулся сюда — вместе с Рейчел — около двух часов пополудни. Мы прошли через болото, а поскольку я… э-э… волею случая остался без одежды и не желал быть замеченным, я попросил Джона Гуда уведомить о моем прибытии мистера Бидвелла. Гуд справился с этим, проявив замечательную осторожность. Затем я попросил мистера Бидвелла собрать всех вас здесь этим вечером.
— Ничего не понимаю! — сказал Шилдс, однако занял свое место. — Вы говорите, что доставили ведьму обратно? Где она сейчас?
— Сейчас эта женщина находится в комнате миссис Неттлз, — сообщил Бидвелл. — В данную минуту, вероятно, ужинает.
— Но… но… — Шилдс покачал головой. — Боже правый, она же ведьма! Это было доказано!
— Ха, доказано… — усмехнулся Мэтью. — Доказательства решают все, не так ли, доктор?
— Разумеется! И сейчас вы доказали мне, что вы не только одержимы, но и попросту глупы! А ваш вид — скажите, Бога ради, что с вами приключилось? Сражались с ревнивым демоном за благосклонность этой ведьмы?
— Да, доктор, я сражался с демоном, и я его сразил. А теперь, если вы так жаждете доказательств, я охотно утолю вашу жажду.
Мэтью уже в четвертый или пятый раз поймал себя на том, что сквозь рубашку бессознательно почесывает глиняный пластырь на своих сломанных ребрах. Его слегка лихорадило и бросало в пот, хотя индейский лекарь — через Наупаупэ — этим утром объявил его достаточно поправившимся для дальнего путешествия. Впрочем, на своих двоих Сразивший Демона преодолел в сопровождении Рейчел лишь пару последних миль, а до того индейские проводники транспортировали его на подобии носилок с помостом посередине. В целом, это был весьма приятный способ путешествовать.
— Насколько понимаю, — начал Мэтью, — все здесь присутствующие, будучи образованными и богобоязненными людьми, сходятся во мнении, что ведьмы не способны прочесть вслух молитву Господню. То же самое, полагаю, относится и к колдунам. Посему поступим так: мистер Уинстон, не будете ли вы так любезны произнести молитву?
— Конечно, — сказал Уинстон и набрал в грудь воздуха. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…
Мэтью не отрывал взгляда от лица Уинстона, пока тот без запинки читал молитву. После финального «Аминь» Мэтью сказал: «Благодарю вас» — и повернулся к Бидвеллу.
— Сэр, не соизволите ли вы также прочесть молитву Господню?
— Я?! — Глаза Бидвелла вспыхнули высокомерным негодованием, давно и хорошо знакомым всем собравшимся. — С какой стати ее должен читать я?!
— Потому что, — сказал Мэтью, — я предлагаю вам это сделать.
— Мало ли что ты там предложишь! — презрительно фыркнул Бидвелл. — Молитва — это глубоко личное дело. Не буду я произносить ее только потому, что кому-то этого хочется!
— Мистер Бидвелл… — Мэтью стиснул зубы (Бидвелл был невыносим даже в качестве союзника). — Это необходимо.
— Я согласился устроить эту встречу, но я не соглашался по заказу цитировать сакральные слова, обращенные к моему Господу, как реплики из лицедейской пьесы! Я отказываюсь! И только попробуйте из-за этого назвать меня колдуном!
— Судя по всему, в том, что касается упрямства, вы с Рейчел Ховарт одного поля ягоды, вам так не кажется? — Мэтью вопросительно поднял брови, но Бидвелл не снизошел до ответа. — Ладно, мы вернемся к вам позже.
— Да хоть сотню раз возвращайтесь, это вам не поможет!
— Доктор Шилдс, — сказал Мэтью, — надеюсь, вы окажетесь более покладистым и прочтете молитву Господню после того, как один из нас отказался это сделать?
— Что ж… да… хотя не вижу в этом смысла, но… так и быть.
Шилдс провел по губам тыльной стороной ладони. Он допил свое вино еще во время чтения молитвы Уинстоном и теперь взглянул на пустой бокал.
— У меня вино закончилось. Можно, я налью себе еще?
— После того, как помолитесь. Вы готовы?
— Да. Хорошо.
Доктор моргнул; красноватый свет отражался в стеклах его очков.
— Хорошо, — повторил он и начал молитву. — Отче наш… Иже еси на небесех… Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет… воля Твоя… яко на небеси… и на земли…
Он остановился, вынул платок из кармана бежевого камзола и промокнул вспотевшее лицо.
— Извините, здесь жарковато. Вино… мне нужно выпить холодного…
— Доктор Шилдс, — негромко сказал Мэтью, — продолжайте, пожалуйста.
— Разве я прочел не достаточно? Что за глупости, в самом деле?
— Почему вы не можете завершить молитву, доктор?
— Да могу я, Боже ты мой, могу! — Шилдс вызывающе задрал подбородок, но Мэтью заметил в его глазах испуг. — Хлеб наш насущный даждь нам днесь; и остави нам… остави нам долги наша… якоже и мы оставляем… должником… должником…
Шилдс прижал руку к губам. Видно было, что он в смятении и даже готов разрыдаться. Он издал невнятный, похожий на стон звук.
— В чем дело, Бен? — встревожился Бидвелл. — Во имя Господа, скажи нам!
Шилдс опустил голову, снял очки и промокнул платком мокрый лоб.
— Да, — произнес он дрожащим голосом. — Да. Я должен все рассказать… во имя Господа.
— Принести вам воды? — предложил Уинстон, вставая.
— Не надо, — отмахнулся Шилдс. — Я… должен… рассказать, пока могу.
— Рассказать о чем, Бен? — Бидвелл взглянул на Мэтью, который уже догадался, о чем пойдет речь.
— Бен? — повторил Бидвелл. — О чем ты хочешь рассказать?
— О том… что я… убил Николаса Пейна.
Наступила полная тишина. Отвисшая челюсть Бидвелла казалась тяжелой, как наковальня.
— Я убил его, — продолжил доктор, не поднимая головы и промокая лоб, щеки и глаза по-птичьи быстрыми мелкими движениями. — Можно сказать, казнил. — Он медленно покачал головой. — Нет. Это жалкое оправдание. Я убил его и за это должен ответить перед законом… потому что уже не могу дать ответ ни себе, ни Господу. А Он спрашивает меня об этом. Каждый день и каждую ночь, Он спрашивает. Он шепчет… Бен… теперь, когда это сделано… когда это наконец сделано… когда я собственными руками совершил то, что ненавижу больше всего на свете… то, что превращает человека в зверя… как могу я дальше заниматься исцелением людей?
— Ты что… умом тронулся? — Бидвелл решил, что его друг теряет рассудок прямо у него на глазах. — Что ты такое несешь?
Шилдс поднял голову. Его глаза распухли и налились кровью, в уголках обвислых губ блестела слюна.
— Николас Пейн был тем самым бандитом, который убил моего старшего сына. Застрелил его при ограблении на Филадельфийском почтовом тракте, недалеко от Бостона, восемь лет назад. Мой мальчик после смертельного ранения прожил еще достаточно долго, чтобы описать этого человека… и сообщить, что сам он успел выхватить пистолет и прострелить ногу нападавшему. — Шилдс горько, зло улыбнулся. — Я всегда говорил ему не ездить по той дороге без заряженного пистолета под рукой. Да и сам пистолет… был моим подарком сыну ко дню рождения. Мой мальчик получил пулю в живот… С такой раной спасти его было невозможно. Ну а я… наверно, я тогда просто обезумел. И это длилось очень долго.
Забыв о том, что бокал пуст, Шилдс поднес его ко рту и попытался глотнуть вина, только тут осознав бесполезность попытки. Потом он сделал судорожный вдох и медленно выпустил воздух из легких. Все глаза были устремлены на него.
— Роберт… вы же знаете этих горе-констеблей в наших колониях. Ленивые, неумелые, просто тупые. Я понимал, что убийца легко может ускользнуть, а мне не будет покоя до того дня… когда его собственный отец познает ту же утрату, какая постигла меня. И я начал действовать. Первым делом… надо было найти врача, который занимался его раной. Пришлось облазить все пивнушки и бордели в Бостоне… но я его все-таки нашел. Если можно назвать врачом вечно пьяное ничтожество, пробавлявшееся пользованием шлюх. Он знал имя этого убийцы и его адрес. Более того… он недавно похоронил жену и маленькую дочь этого человека — первая умерла во время судорожного припадка, а вторая скончалась вскоре после того.
Шилдс опять вытер лицо платком; его рука дрожала.
— Я не испытывал жалости к Николасу Пейну. Ни малейшей. Я просто… хотел его уничтожить, как ранее он уничтожил частицу моей души. И я начал его преследовать. От одного места до другого. Сменялись деревни, поселки, города, снова деревни и так далее. Я шел по пятам, но настичь его никак не удавалось. Пока владелец конюшни в Чарльз-Тауне не сообщил мне, что он поменял там лошадей и сказал, куда направляется дальше. На все это у меня ушло восемь лет. — Он посмотрел в глаза Бидвеллу. — И знаете, что я понял в первый же час после того, как убил его?
Бидвелл не ответил. Он потерял дар речи.
— Я понял… что я также убил себя самого, еще восемь лет назад. Я оставил свою врачебную практику в Бостоне, покинул жену и моего второго сына… которые нуждались во мне больше, чем когда-либо. Я бросил их ради того, чтобы убить человека, и так уже во многих смыслах мертвого. А когда это было сделано… я не ощутил никакой гордости. Оказалось, что мне нечем гордиться. Однако он был мертв. Истек кровью, как до того истекало кровью мое сердце. Но ужаснее всего… ужаснее всего, Роберт… была настигшая меня мысль… что Николас был уже не тем человеком, который тогда спустил курок. Мне хотелось видеть в нем хладнокровного убийцу… но он совсем не был таковым. А я в целом остался тем, кем был всегда. Только хуже, намного хуже прежнего себя.
Доктор прикрыл глаза и запрокинул голову.
— Я готов расплатиться за содеянное, — тихо произнес он. — Какой бы ни была расплата. Со мной все кончено, Роберт. Бесповоротно.
— С этим я не согласен, сэр, — сказал Мэтью. — Ваши дела в этом мире не закончены, пока жив судья Вудворд, и вы должны облегчить его последние часы.
Произнести такие слова для Мэтью было все равно что вонзить себе в горло кинжал, однако это было правдой. Состояние судьи резко ухудшилось в то самое утро, когда Мэтью покинул город, и сейчас уже было ужасающе ясно, что конец близок.
— Уверен, мы все высоко оценили вашу искренность и ваши чувства, но сейчас исполнение врачебного долга важнее вашей вины перед законом, какое бы решение насчет вас ни принял мистер Бидвелл в качестве главы этого города.
— Что? — Сильно побледневший за время исповеди доктора Бидвелл вздрогнул от неожиданности. — Вы перекладываете решение этого вопроса на меня?
— Я не мировой судья, сэр. Как вы часто — и с изрядной долей перца — мне напоминали, я всего-навсего писарь.
— Проклятье! — выдохнул Бидвелл. — Этого мне еще не хватало!
— Проклятие и спасение напоминают двух братьев-близнецов на развилке дорог, и разница лишь в том, кто из них в какую сторону пойдет. Не сомневаюсь, что в нужный момент вы поймете, какой путь является верным. А теперь, если нет возражений, давайте продолжим. — Он повернулся к учителю. — Мистер Джонстон, не могли бы вы прочесть молитву Господню?
Джонстон устремил на него пристальный взгляд.
— Можно спросить, в чем цель всего этого, Мэтью? Выявить среди нас колдуна, если кто-то не сможет произнести молитву?
— Да, вы правильно рассуждаете, сэр.
— Это же просто смешно! Тогда, следуя этой нелепой логике, Роберт Бидвелл уже выдал себя отказом!
— Как я сказал, к мистеру Бидвеллу мы еще вернемся и дадим ему возможность исправиться. А сейчас я прошу вас прочесть молитву.
Джонстон саркастически хмыкнул:
— Мэтью, вы же не настолько глупы! Что за игру вы ведете?
— Уверяю вас, это не игра. Так вы отказываетесь прочесть молитву?
— А если откажусь, вы изобличите меня как колдуна? И тогда вы получите сразу двух колдунов в одной комнате?
Он покачал головой, как будто сожалея о случившемся у Мэтью помрачении ума.
— Так и быть, я избавлю вас от этого тягостного беспокойства. — Он посмотрел Мэтью в глаза. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси…
— Минутку! — Мэтью, подняв указательный палец, постучал им по своей нижней губе. — В вашем случае, мистер Джонстон, — я к тому, что вы ученый джентльмен из Оксфорда, — будет правильным, если вы прочтете молитву Господню на языке учености, коим является латынь. Начните с начала, пожалуйста.
Тишина. Мертвая тишина.
Они в упор смотрели друг на друга, хитрый лис и секретарь мирового судьи.
— А, понимаю, — сказал Мэтью. — Вероятно, вы подзабыли латынь. Но такие знания можно легко освежить, благо латынь всегда была важнейшим элементом оксфордского образования. Подобно судье Вудворду, вы должны были в совершенстве владеть латынью, чтобы иметь доступ в этот прославленный университет. Позвольте вам напомнить: Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum. Adveniat regnum tuum…  ну а дальше продолжайте сами.
Тишина. Полная, мертвая тишина.
Вот ты и попался, подумал Мэтью. А вслух сказал:
— Вы ведь не знаете латыни, да? На самом деле вы не понимаете и не можете сказать ни слова на этом языке. Тогда объясните мне, как можно учиться в Оксфорде и получить статус педагога, при этом не владея латынью?
Глаза Джонстона превратились в узенькие щелочки.
— Что ж, я попробую сам найти этому приемлемое объяснение.
Мэтью обвел взглядом остальных мужчин, изумленно онемевших от такого поворота событий. Он подошел к шахматной доске на столике и взял с нее слона.
— Как вы знаете, преподобный Гроув был заядлым шахматистом. Вот эти шахматы принадлежали ему, о чем я узнал от вас, мистер Бидвелл. Вы также говорили, что преподобный был знатоком латыни и раздражал вас тем, что комментировал свои ходы на этом языке. — Он поднес слона к лампе, чтобы лучше его разглядеть. — В ту же самую ночь, мистер Джонстон, вы встретились со мной у горящего дома и между прочим упомянули, что вы с мистером Уинстоном частенько играете в шахматы. Могло ли так случиться, сэр, что — в городке, где шахматистов раз-два и обчелся, а латинистов и того меньше, — преподобный Гроув предложил вам сыграть партию-другую?
Бидвелл уставился на учителя, ожидая ответа, но Джонстон не издал ни звука.
— А могло случиться так, — продолжил Мэтью, — что преподобный Гроув во время игры заговорил с вами на латинском языке, будучи уверен, что вы им владеете? Разумеется, вы не смогли бы понять, обращается он к вам или просто объявляет очередной ход. Так или иначе, вы были бы не в состоянии ему ответить, верно? — Он впился взглядом в Джонстона. — В чем дело, сэр? Дьявол сковал вам язык?
А Джонстон просто смотрел перед собой, сжимая набалдашник трости так сильно, что побелели костяшки.
— Он в раздумьях, джентльмены, — сказал Мэтью. — Думает, всегда думает. Это очень умный человек, можете не сомневаться. При желании он мог бы стать настоящим педагогом. А кем вы являетесь на самом деле, мистер Джонстон?
Никакой ответной реакции.
— Я знаю, что вы убийца. — Мэтью вернул слона на шахматный столик. — Миссис Неттлз говорила мне, что преподобный Гроув незадолго до своей смерти казался чем-то встревоженным. Она запомнила слова, которые он произнес, как бы беседуя сам с собой. Слова были такие: «Не знать латыни». У него в голове не укладывалось, как это выпускник Оксфорда может не знать латыни. Он просил вас дать разъяснения по этому поводу, мистер Джонстон? Может, он собирался указать на этот факт мистеру Бидвеллу, что разоблачило бы ваш обман? Именно поэтому преподобный Гроув стал первой жертвой?
— Постойте! — сказал доктор, у которого голова шла кругом. — Преподобного Гроува убил Дьявол! Растерзал когтями горло и все тело!
— Дьявол в данный момент сидит в этой комнате, сэр, и его зовут — если это его настоящее имя — Алан Джонстон. Конечно, он действовал не в одиночку. Ему помогал крысолов, который в прошлом был… — Тут он, прервавшись, слегка улыбнулся. — А, мистер Джонстон! Может статься, и у вас есть театральное прошлое? Вы знаете, мистер Бидвелл, почему он носит это фальшивое колено? Потому что он ранее уже посещал Фаунт-Ройал в обличье землемера. Борода, возможно, была его собственной, поскольку в ту пору ему еще не нужно было маскироваться. Он все тут разнюхал и отбыл восвояси, но при его повторном приезде без маскарада было уже не обойтись. Мистер Джонстон, если вы действительно были — да и остаетесь — актером, не доводилось ли вам изображать учителя на сцене? Потому вы и выбрали знакомую вам роль?
— Вы… — хриплым шепотом произнес Джонстон, — уже… совершенно… рехнулись.
— Неужели? Что ж, тогда позвольте нам осмотреть ваше колено! Это не займет много времени.
Правая рука Джонстона инстинктивно скользнула вниз и накрыла уродливое вздутие.
— Понятно, — сказал Мэтью. — Вы нацепили простой коленный бандаж с утолщением — который, видимо, приобрели в Чарльз-Тауне, — но не ту мудреную накладку, которую демонстрировали судье, не так ли? Да и зачем было с этим возиться? Вы ведь полагали, что я бесследно исчез, а, кроме меня, здесь никто не стал бы интересоваться вашим коленом.
— Но я видел его своими глазами! — подал голос Уинстон. — Это было жуткое зрелище!
— Нет, это была всего лишь бутафория. Как вы смастерили такую вещь, мистер Джонстон? Ну же, не скромничайте, похвалитесь своими талантами! Вы многогранная личность — хотя все эти грани темнее черного. Лично я, если бы взялся за такое дело, использовал бы… пожалуй, сочетание глины и воска. Сделал этакую накладку на колено, искусно имитирующую уродство. Для ее демонстрации вы намеренно выбрали время, когда я уж точно не мог при этом присутствовать. — Он повернулся к доктору Шилдсу. — Доктор, вы продавали мистеру Джонстону мазь от предполагаемой боли в колене?
— Да, жидкую мазь на основе нутряного сала.
— Эта мазь имеет отталкивающий запах?
— Ну… приятным его не назовешь, но и сильного отвращения он не вызывает.
— А если перед наложением мази нутряное сало подвергнется нагреву и прогоркнет? Мистер Уинстон, судья говорил мне, что вам из-за этого запаха пришлось отойти подальше. Это верно?
— Да, насколько помню, я сразу же отшатнулся.
— Так и было задумано, понимаете? Чтобы зловонием отпугнуть всякого, кто захочет поближе рассмотреть фальшивое колено, а то и — Боже упаси — его потрогать. Я все правильно излагаю, мистер Джонстон?
Джонстон смотрел в пол, потирая коленное вздутие; на виске у него билась жилка.
— Без сомнения, эта штука на колене доставляет определенные неудобства. И ваша хромота была неподдельной именно из-за нее, не так ли? Да и по лестнице с ней не побегаешь, наверное? Потому вы ее и сняли, когда отправились ночью в особняк, чтобы взглянуть на ту золотую монету? Возможно, вы не собирались ее красть, но сделали это непроизвольно, когда вас застигли на месте преступления. Жадная рука сцапала золото — ведь это для вас нормальная реакция, да?
— Постойте, — сказал доктор, который с трудом поспевал за ходом рассуждений Мэтью, пребывая в некотором оцепенении после собственной исповеди. — Вы хотите сказать… что Алан никогда не учился в Оксфорде? Однако я своими ушами слышал, как они с мировым судьей делились оксфордскими воспоминаниями! И мне показалось, что Алан отлично знает это место!
— «Показалось» — вот ключевое слово, сэр. Думаю, некогда он играл роль учителя-оксфордца в какой-то пьесе и оттуда поднабрался толики сведений об этом университете. Кроме того, выдавая себя за выпускника Оксфорда, он мог рассчитывать на то, что ради такого кандидата город без колебаний избавится от предыдущего учителя.
— А как же Маргарет? Жена Джонстона? — спросил Уинстон. — Конечно, она была с придурью, но… не настолько же, чтобы не знать, что ее муж — ненастоящий учитель.
— У него была жена? — Об этом Мэтью услышал впервые. — Они поженились в Фаунт-Ройале или приехали сюда вместе?
— Они приехали вместе, — сказал Уинстон. — И она, похоже, сразу возненавидела Фаунт-Ройал и всех нас. До такой степени, что ему пришлось отослать жену обратно в Англию, к ее родне. — Он быстро взглянул на Джонстона. — По крайней мере, так он нам рассказывал.
— Ага, вы начинаете понимать, что его рассказы не обязательно были правдой, — скорее, они в большинстве случаев не были таковой. Мистер Джонстон, что вы скажете об этой женщине? Кто она такая?
Джонстон молчал, не отрывая взгляда от пола.
— Кто бы она ни была, я не думаю, что вы состояли с ней в законном браке. Но ход был весьма ловкий, джентльмены: наличие супруги подкрепляло образ добропорядочного учителя. — Внезапно, как проблеск солнца сквозь тучи, его осенила новая мысль, и Мэтью с чуть заметной улыбкой оглядел хитреца. — Итак, вы отвезли эту женщину к ее родственникам в Англию, все верно?
Разумеется, ответа не последовало.
— Мистер Бидвелл, сколько времени прошло между возвращением Джонстона из Англии и прибытием в город крысолова?
— Трудно сказать… около месяца. Или, может, недели три. Точно не помню.
— Меньше трех недель, — сказал Уинстон. — Я хорошо помню тот день, когда здесь появился Линч и предложил свои услуги. Мы тогда очень обрадовались, потому что крысы не давали нам житья.
— Скажите, мистер Джонстон, — повернулся к нему Мэтью, — в свою бытность актером вам не доводилось видеть Джона Ланкастера — это его настоящее имя — выполняющим свои трюки? Или вы слышали об этом магнетизере, когда ваша труппа гастролировала в Англии? А может, вы были с ним давно знакомы?
Джонстон все так же разглядывал половицы.
— Как бы то ни было, — внушительным тоном продолжил Мэтью, — вы ездили в Англию не за тем, чтобы вернуть эту женщину ее родне. Вы искали в Англии помощника для осуществления вашего плана. В общих чертах он к тому времени уже созрел. Возможно, и жертвы уже были намечены — хотя, думается, главной причиной убийства преподобного Гроува стала ваша боязнь разоблачения, а не что-либо еще. Вам был нужен человек с редкой способностью внушать людям иллюзии, выдавая их за реальность. И вы нашли такого человека, верно?
— Безумие… — прозвучал хриплый, надрывный голос Джонстона. — Чистой… воды… безумие…
— Вы убедили его поучаствовать в вашей затее, — продолжил Мэтью. — Должно быть, поманили его парочкой красивых безделушек в качестве доказательств? Не от вас ли он получил ту самую брошь? Вы добыли ее среди прочих ценностей во время ночных поисков, когда притворялись землемером? Вы тогда отвергли предложение мистера Бидвелла ночевать в особняке и поставили палатку на берегу источника, чтобы тайком исследовать его дно. Что еще вы там нашли?
— Я не… — Джонстон предпринял неловкую попытку встать. — Я не намерен долее здесь оставаться и выслушивать клевету этого безумца!
— Смотрите, как он выдерживает свою роль! — сказал Мэтью. — Я еще при первом знакомстве должен был догадаться, что вы профессиональный актер! Хотя бы по напудренному лицу. Вы ведь и на званом ужине с лицедеями напудрились только потому, что без грима актер чувствует себя неуверенно перед новой публикой.
— Я ухожу! — Джонстон наконец встал со стула. Его потное, землистого цвета лицо повернулось к двери.
— Алан, я все знаю о Джоне Ланкастере.
Джонстон уже начал ковылять к выходу, но замер на месте, услышав негромкий, властный голос Бидвелла.
— Я знаю все о его странном даре, хоть и не понимаю, как такое возможно. Однако мне известно, откуда Ланкастер позаимствовал образы той самой троицы демонов. Это были уроды из цирка, в котором он работал вместе с отцом Дэвида Смайта.
Джонстон не двигался, стоя спиной к Мэтью и глядя на дверь. Возможно, лиса с трепетом ощутила дыхание настигающих гончих, уже готовых разорвать ее на куски.
— Видишь ли, Алан, — продолжил Бидвелл, — я вскрыл письмо, которое Мэтью оставил для судьи. Я его прочел… и озадачился, с чего бы одержимому демонами юнцу тревожиться за мою жизнь. Это при всех оскорблениях и насмешках, которые он от меня претерпел. И я подумал… не стоит ли мне вместе с мистером Уинстоном съездить в Чарльз-Таун и найти труппу «Красный бык»? Оказалось, что они разбили лагерь к югу от города. Я отыскал мистера Смайта и задал ему вопросы, упомянутые в этом письме.
Джонстон по-прежнему не двигался. Даже не шелохнулся.
— Сядь, — приказал ему Бидвелл, — как бы там тебя ни звали, негодяй чертов!

Глава сорок вторая

Тут Мэтью и остальные стали свидетелями преображения.
Вместо того чтобы испуганно съежиться под этим грозным окриком или пасть под ударом железного кулака правды, Алан Джонстон медленно выпрямил спину. За секунду-другую он как будто подрос на пару дюймов. Одновременно расправились плечи, натягивая материю темно-синего сюртука, словно этот человек до сих пор скрывал не только свою истинную сущность, но и свои реальные габариты.
Когда он снова повернулся к Мэтью, это движение было неторопливым и плавным. Джонстон улыбался, хотя нанесенный удар не прошел бесследно: его лицо блестело от испарины, а глубоко запавшие глаза потускнели.
— Господа, — произнес он, — дражайшие сэры! Я должен сознаться в том… что не учился в Оксфорде. Мне стыдно за этот обман. Очень стыдно. На самом деле я получил образование в маленькой школе в Уэльсе. Будучи… сыном простого шахтера, я уже в юном возрасте понял, что на пути к успеху определенные двери всегда будут захлопываться перед моим носом, если только я не постараюсь скрыть… э-э… малопочтенные и неприглядные подробности своего происхождения. Потому я и сочинил…
— …Ложь вроде той, какую вы сочиняете прямо сейчас, — оборвал его Мэтью. — Или вы уже просто не способны говорить правду?
Рот Джонстона, готовый выдать очередную порцию вранья, медленно закрылся. Улыбка исчезла, лицо сделалось мрачным, как серый гранит.
— Видимо, этот человек так долго жил во лжи, что ложь стала для него привычной, как одежда, а без нее он почувствует себя оголенным перед всем миром, — сказал Мэтью. — Интересно, откуда вы так много знаете об Оксфорде? Может, вы действительно там побывали во время последней поездки в Англию — на всякий случай, чтобы иметь живое представление об этом месте? Всегда полезно дополнить текст пьесы несколькими живыми деталями, верно? А эта история с вашим клубом! — Мэтью покачал головой и прищелкнул языком. — Эти «Рёскины» вообще когда-нибудь существовали или вы сами придумали название? Знаете, а ведь я мог бы вас разоблачить еще тем вечером. Когда судья говорил о девизе своего клуба, он произнес его на латыни, полагая, что его оксфордский собрат не нуждается в переводе. Но вы произнесли девиз этих ваших «Рёскиных» по-английски. Вам известно хоть одно студенческое братство, у которого девиз был бы на английском вместо латыни? Скажите, этот девиз вы придумали с ходу?
Джонстон рассмеялся. Однако смех этот прорывался сквозь крепко стиснутые зубы и потому вышел скорее зловещим, нежели веселым.
— А эта женщина, сыгравшая роль вашей супруги, — кто она? Какая-нибудь полоумная дамочка из Чарльз-Тауна? Нет-нет, вам нужна была женщина, которую вы могли бы — или хотя бы рассчитывали — держать в узде. Может, это была простая шлюха, которой вы посулили щедрое вознаграждение?
Смех начал угасать и наконец прекратился, но Джонстон продолжал ухмыляться. При этом его лицо, — на котором кожа туго обтянула кости, а глаза тлели угольками в глубине глазниц, — выглядело как настоящая сатанинская маска.
— Думаю, вы быстренько разделались с этой женщиной, как только выехали за пределы города, — предположил Мэтью. — Она и впрямь поверила, что вы собираетесь вернуть ее в уютное голубиное гнездышко?
Джонстон вдруг развернулся и поспешно захромал к выходу, тем самым подтверждая, что коленный бандаж действительно сковывал движения и способствовал имитации хромоты.
— Мистер Грин, — позвал Мэтью, не напрягая голоса.
И тотчас дверной проем перекрыла фигура рыжебородого великана с пистолетом в опущенной руке.
— Этот пистолет заряжен, будьте уверены, сэр, — сказал Мэтью. — Я ни секунды не сомневался в вашей готовности прибегнуть к насилию и убийству и принял необходимые меры предосторожности. Будьте любезны сесть на свое место.
Джонстон не ответил. Тогда заговорил Грин:
— Вам лучше бы послушаться мистера Корбетта.
Он говорил с присвистом из-за дырки на месте выбитого переднего зуба.
— Что ж, хорошо! — Джонстон с театральной эффектностью (и все с той же ухмылкой, похожей на оскал черепа) повернулся к своему истязателю. — Раз уж я под арестом, так и быть, присяду и послушаю эти бредни! Только знайте, что вы все околдованы! Каждый из вас!
Он подошел к расставленным полукругом стульям и занял позицию перед ними, как бы выйдя на авансцену.
— Господи, помоги нашему рассудку противиться столь демонической силе! Неужели вы не видите? — Он указал на Мэтью, который с удовлетворением отметил дрожание его руки. — Этот юнец вступил в сговор с темнейшим злом из всех, когда-либо выползавших из адской бездны! Спаси нас Бог пред этим злом!
Теперь Джонстон держал поднятую руку ладонью вверх, просительно-умоляющим жестом.
— Я взываю к вашему здравому смыслу, достойные сэры! К вашей порядочности и к вашему человеколюбию! Видит Бог, это первейшее, что всякий демон стремится разру…
«Шмяк!» — с этим смачным звуком на подставленную ладонь оратора опустилась книга. Покачнувшись, Джонстон уставился на сборник английских пьес, недавно дочитанный Мэтью и после того возвращенный экономкой на книжную полку.
— Это дурачества Бедного Тома в вольном пересказе? — уточнил Мэтью. — Там есть очень похожая речь — кажется, на сто семнадцатой странице. Можете свериться, если хотите быть ближе к тексту оригинала.
В этот миг новое выражение промелькнуло на лице Джонстона, когда он встретился глазами с Мэтью. Нечто воистину лисье и при этом глубоко порочное, как сам грех. Словно зверя выманили из логова и заставили показать себя в истинном виде, но уже мгновения спустя он исчез. И вновь лицо Джонстона окаменело. Он пренебрежительно перевернул ладонь, и книга упала на пол.
— Извольте сесть, — жестко приказал Мэтью, а мистер Грин надежно перекрыл выход из комнаты.
С нарочитой медлительностью, дабы не потерять остатки достоинства, Джонстон уселся на свой стул.
Мэтью переместился к висевшей позади него «перспективной карте» Фаунт-Ройала и постучал указательным пальцем по изображению источника.
— Вот где, джентльмены, кроется первопричина всех этих интриг и обманов. В сравнительно недавнем прошлом — думаю, за несколько лет до того, как в эти края прибыли изыскатели мистера Бидвелла, — этот источник облюбовали пираты в качестве хранилища своей добычи. Речь не только об испанских золотых и серебряных монетах, но и о драгоценных камнях, столовом серебре… обо всем, что они сумели награбить. Вероятно, некий пиратский вожак и ранее запасался здесь пресной водой, а потом решил использовать источник по другому назначению. Мистер Джонстон, вам известно имя этого пирата?
Ответа не прозвучало.
— Я могу лишь предположить, — сказал Мэтью, — что этот человек был англичанином, ибо — судя по содержанию клада — он предпочитал нападать на испанские торговые суда. Или на испанских каперов и контрабандистов, также разбогатевших неправедными способами. Как бы то ни было, он сколотил сказочное состояние… но, разумеется, он и сам всегда был под угрозой нападения и решил припрятать свою добычу в надежном месте. Поправьте меня, мистер Джонстон, если я в чем-нибудь ошибусь.
Мистер Джонстон молча прожигал взглядом воздух.
— Увы, должен сообщить вам, сэр, — сказал Мэтью, — что бо́льшая часть сокровищ, на которые вы надеялись наложить руку, уже протекла у вас между пальцами. Исследовав источник, я обнаружил течение подземных вод. Это озерцо связано с общим потоком лишь небольшим отверстием, но его, увы, достаточно для переноса донных отложений. Конечно, какие-то вещицы — несколько монет или осколки керамики — еще завалялись на дне, но бо́льшая часть была изъята их истинным владельцем: Матерью Природой.
Теперь он заметил, как болезненно перекосилось лицо Джонстона — удар пришелся в самую болевую точку.
— Думаю, вам удалось найти кое-что из того клада, когда вы изображали из себя землемера, и этого хватило на учительскую экипировку. И на фургон с парой лошадей, да? И на наряды для вашей фальшивой жены? Помимо того, вам еще нужно было оплатить переезды туда-обратно через океан и авансировать Ланкастера кое-какими подарками и щедрыми посулами. А как насчет лезвия, впоследствии рассекшего горло Ланкастеру, — его вы, наверно, забыли продемонстрировать в числе авансов?
— Боже правый! — ошеломленно промолвил доктор Шилдс. — Я… был уверен, что Алан из богатой семьи! Я видел у него перстень… с большим рубином! И золотые часы с его инициалами!
— Ну и что? Перстень мог быть одной из его находок в источнике, а часы он вполне мог купить в Чарльз-Тауне еще до приезда сюда и сделать гравировку у тамошнего мастера для подтверждения своей фальшивой личности. — Мэтью поднял брови. — А может, эти часы достались вам как трофей после одного из прошлых убийств и вы использовали инициалы при выборе очередного фальшивого имени?
— Ты… — промолвил, кривя губы, Джонстон, — …всего лишь никчемный дурак.
— Вы не первый, кто называет меня таковым, сэр, однако никто до сих пор не смог меня одурачить. Разве что совсем ненадолго. Уж вам-то ума не занимать, сэр, спору нет. Допустим, я попрошу мистера Грина взять вас в охапку и не отпускать, а тем временем мы с мистером Бидвеллом и мистером Уинстоном обыщем ваш дом — найдем ли мы там сапфировую брошь? Или книгу о Древнем Египте? Или пятилезвийный наконечник с остроги крысолова? Вы все провернули мастерски, что и говорить. Чего стоят одни только следы когтей! Такая хитрость могла прийти в голову лишь очень талантливому лицедею! А сделать грязного крысолова из аккуратиста Ланкастера, — видно, на вас снизошло вдохновение. Вы знали, что у него был цирковой номер с дрессированными крысами? Вы видели его представления? Вы были в курсе, что Фаунт-Ройал заполонили крысы? Одно это уже гарантировало теплый прием любому крысолову. Кто из вас мастерил колдовских куклол — вы или Ланкастер? Надо признать, весьма убедительно. Примитивные поделки, какими они и должны быть.
— Так недолго и свихнуться, слушая вашу болтовню, — сказал Джонстон, на секунду опустив веки. — Свихнуться… напрочь.
— Вы решили, что Рейчел идеально подходит на роль ведьмы. Всем — и вам в том числе — известно, что случилось в Салеме. Хорошо умея манипулировать настроениями публики, вы использовали массовую панику, чтобы разыграть свою пьесу акт за актом. Но одного умения влиять на толпу вам было мало; еще нужен был человек, способный проникать в сознание конкретных людей. Задачей было посеять ужас в Фаунт-Ройале, воздействуя на нескольких легко поддающихся внушению людей, следствием чего должно было стать бегство жителей из города. После чего вы — вместе с Ланкастером, как тот надеялся, — могли бы без помех завладеть кладом.
Джонстон поднял руку и дотронулся до своего лба, слегка раскачиваясь вперед-назад на стуле.
— Теперь что касается убийства Дэниела Ховарта, — сказал Мэтью. — Думаю, в ту ночь вы выманили его из дома на заранее назначенную встречу под предлогом разговора, о котором якобы не следовало знать Рейчел. Она сказала мне, что накануне вечером Дэниел вдруг спросил, любит ли она его. По ее словам, для мужа была совсем не характерна… гм… настойчивость в таких вопросах. У него и ранее были опасения касательно Николаса Пейна, который проявлял интерес к Рейчел. А вы, должно быть, постарались раздуть это пламя намеками на ее ответное чувство к Пейну. Какими сведениями вы обещали с ним поделиться, приглашая на встречу там, где вас не смогут подслушать? Разумеется, он не мог знать о ваших планах. Не сомневаюсь, что с вашим даром убеждения вы могли направить Дэниела куда угодно в любое время по вашему выбору. А кто перерезал ему горло? Вы или Ланкастер?
Не дождавшись ответа, Мэтью продолжил:
— Я думаю, это сделали вы. И потом вы располосовали тело мертвого либо умирающего Дэниела острогой с пятью лезвиями. Уверен, Ланкастер не мог даже представить, что его самого ждет аналогичный конец. А когда его случайно опознали, он запаниковал, да? Он хотел уехать из города? — Мэтью мрачно улыбнулся. — Но вы же не могли этого допустить, да? Он слишком много знал, чтобы позволить ему уехать. Скажите, вы ведь изначально собирались его убить — правда, лишь после того, как он поможет вам завладеть сокровищами, а Фаунт-Ройал превратится в вашу частную крепость?
— Будь ты проклят! — обратился к Джонстону побагровевший Бидвелл. — Будь прокляты твои глаза, твое сердце и твоя душа! Чтоб ты умер медленно и мучительно за то, что чуть не превратил в убийцу и меня!
— Успокойтесь, — посоветовал ему Мэтью. — Проклятие его не минует, а колониальная тюрьма лишь немногим лучше адской бездны или навозной кучи. Именно там он проведет несколько дней перед повешением, если я хоть немного этому поспособствую.
— Все это, — вяло промолвил Джонстон, — может, и так…
Мэтью понял, что теперь он готов говорить.
— Однако, — продолжил Джонстон, — я сумел выжить в Ньюгейтской тюрьме, потому сомневаюсь, что меня смутят здешние тюремные условия.
— А-а-а! — Мэтью кивнул и прислонился спиной к стене напротив Джонстона. — Выпускник не Оксфорда, а Ньюгейта! И как вас угораздило попасть в этот университет жизни?
— Долги. Политические интриги. А также друзья, — сказал он, глядя в пол. — Дружки с ножом за пазухой. Моей карьере пришел конец. А ведь я делал неплохую карьеру. Не то чтобы я был большим светилом, но светлые мысли посещали мою голову. Я надеялся… когда-нибудь… накопить достаточно денег для того, чтобы основать собственную театральную труппу. — Он тяжело вздохнул. — Однако завистливые коллеги задули мою свечу. Скажите, разве я не был… убедителен в разыгранной здесь роли?
Он поднял влажное от пота лицо, чтобы взглянуть на Мэтью, и слабо улыбнулся.
— Вы заслуживаете аплодисментов. По крайней мере, от палача.
— Я приму это за сомнительный комплимент.
— Эта пакость… — Джонстон накрыл рукой вздутие на ноге, — меня уже замучила. Посему я буду рад от нее избавиться.
Он расстегнул пуговицу под коленом штанины, спустил чулок и начал развязывать кожаный шнурок бандажа. Через несколько секунд все присутствующие увидели совершенно нормальную, круглую коленную чашечку.
— Вы правы. Я использовал свечной воск. В тот раз весь вечер провозился, чтобы придать этой чертовой штуковине правдоподобный вид. Вот, получайте трофей.
Он бросил наколенник к ногам Мэтью, который не удержался от мысленного сравнения этого трофея с другим, куда более отвратного вида: отсеченной и жутко воняющей головой медведя, которую ему вручили на празднике в индейской деревне. А ценность данного трофея была для него несравнимо выше.
Джонстон поморщился, распрямляя ногу, и помассировал колено.
— Позапрошлым вечером у меня из-за нее случились мышечные судороги, чуть не свалился на пол. Я уже носил похожую штуковину на сцене где-то… лет десять назад. В одной из моих последних ролей с труппой «Парадигма». Комическая роль, если быть точным. Вот только смешного в ней было мало, если не считать смешным, когда публика закидывает тебя гнилыми помидорами и конским навозом.
— Клянусь Богом, я придушу тебя собственноручно! — взревел Бидвелл. — И палач сэкономит на пеньковой веревке!
— Удавитесь сами, раз уж на то пошло, — сказал Джонстон. — Кто, как не вы, настаивал на скорейшем сожжении этой женщины?
Это заявление, сделанное как бы между прочим, стало последней соломинкой, сломавшей спину верблюду. Хозяин уже почти мертвого Фаунт-Ройала, изрыгая брань, вскочил со стула, бросился на актера и обеими руками схватил его за горло.
Сцепившись, оба упали на пол. Уинстон и Мэтью тотчас кинулись их разнимать, Грин смотрел на них со своей позиции стража двери, а Шилдс как будто прирос к своему стулу. Наконец Бидвелла удалось оторвать от Джонстона, но не ранее, чем он нанес тому два удара и расквасил нос.
— Сядьте, — сказал Мэтью Бидвеллу, который сердито вырвался из его захвата.
Уинстон поднял упавший стул актера и помог ему сесть, после чего быстро отошел в угол комнаты, словно боялся заразиться, прикоснувшись к этому человеку. Джонстон рукавом вытер кровоточащий нос и подобрал с пола свою трость.
— Я сам тебя убью! — кричал Бидвелл, вздувшиеся жилы на шее которого грозились лопнуть. — На куски разорву за все, что ты натворил!
— Им займется закон, — сказал Мэтью. — А сейчас, пожалуйста… присядьте и сохраняйте достоинство.
Бидвелл неохотно вернулся к своему стулу, плюхнулся на него всей массой и стал смотреть прямо перед собой, хотя мысли о мести еще вспыхивали язычками пламени в его глазах.
— Надо полагать, вы сейчас очень довольны собой, — обратился Джонстон к Мэтью и, запрокинув голову, шмыгнул носом. — Герой дня и все такое. А я стану для вас первым шагом к судейской мантии?
Мэтью сообразил, что этот манипулятор вновь взялся за свое и старается перевести его в положение оправдывающегося.
— Теперь о кладе, — сказал он, игнорируя замечание актера. — Каким образом вы о нем узнали?
— Кажется, у меня сломан нос.
— Клад, — стоял на своем Мэтью. — И не пытайтесь продолжать свою игру.
— Ах да, клад! — Он закрыл глаза и снова втянул носом кровь. — Скажите, Мэтью, вам случалось бывать в Ньюгейтской тюрьме?
— Нет.
— И молите Бога, чтобы туда не попасть. — Джонстон открыл глаза. — Я провел там один год, три месяца и двадцать восемь дней, отбывая срок за долги. Там правят бал сами заключенные. Да, на входах есть охранники, но внутрь они не суются из опасения за собственные глотки. И все они — должники, воры, пьянчуги, сумасшедшие, убийцы, растлители детей и насильники над собственными матерями… согнаны в кучу, как животные на скотобойне, и… поверьте… чего там только не сделаешь просто ради выживания. Знаете почему?
Он вернул голову в нормальное положение и ухмыльнулся Мэтью, а из его ноздрей потекли алые капли.
— Потому что никому… никому… кроме тебя самого, нет дела до того, будешь ты жить или умрешь. Каждый сам за себя, — прошипел он, и вновь какая-то лисья, жестокая тень промелькнула на его лице. Он кивнул и кончиком языка слизнул с губы кровь, блеснувшую при свете свечей. — Когда на тебя набрасываются и хватают сразу трое или четверо, ничего хорошего тебя не ждет, можешь быть уверен. Я видел, как людей избивали так, что их внутренности превращались в месиво. И даже умершего человека они продолжали бить, пока не остынет тело. Били уже мертвеца. И ты вынужден — да, вынужден — опускаться до этого уровня и присоединяться к убийцам, если хочешь прожить еще один день. Ты должен вместе с ними орать и завывать по-звериному, должен бить и толкать… и жаждать убийства… потому что при малейшем проявлении слабости они набросятся уже на тебя и это твой измочаленный труп будет на рассвете сброшен в мусорную яму.
Он наклонился вперед, уже не обращая внимания на капающую из носа кровь.
— Сточная канава там проходит прямо через общий зал. Мы узнавали, что на улице идет дождь и насколько он силен, когда сточные воды начинали заливать нам ноги. Я видел, как двое мужчин дрались до смерти из-за колоды карт. Драка закончилась, когда один из них утопил другого в этой омерзительной жиже. Вам бы понравился такой способ кончины, Мэтью? Утопление в человеческом дерьме?
— Есть ли какая-то мораль в этих ваших излияниях, сэр?
— О, безусловно, есть! — Джонстон широко ухмыльнулся. Окровавленные губы и блеск в глазах придавали ему безумный вид. — Нет слов, достаточно грубых, и выражений, достаточно извращенных, чтобы описать Ньюгейтскую тюрьму, но я хочу дать вам понятие об обстоятельствах, в которых я очутился. Тамошние дни были ужасными… но потом наступали ночи! О, это благостное погружение во тьму! Я чувствую это даже сейчас! Прислушайтесь! — прошептал он. — Вы их слышите? Они зашевелились. Они сползают со своих тюфяков и крадутся в кромешном мраке. Слышите? Скрип лежака вон там — а теперь там, и где-то еще! Слушайте… кто-то зарыдал? Кто-то взывает к Господу… но отвечает всегда Дьявол.
Дикая ухмылка Джонстона исчезла.
— Пусть это место было ужасным, — сказал Мэтью, — но вы там все-таки выжили.
— В самом деле? — спросил Джонстон, и этот вопрос повис в воздухе. Он встал и скривился, перенося вес на только что избавленную от бандажа ногу. — Эти фокусы с коленом мне даром не прошли, увы… Да, я выжил в Ньюгейте, потому что догадался предложить собранному там зверью новое развлечение, помимо кровавых расправ. Я начал развлекать их пьесами. Точнее, сценами из пьес. Я играл все роли, меняя голоса и диалекты. То, что не мог вспомнить, домысливал по ходу представления. Они никогда не замечали подмены текста, — впрочем, им было все равно. Особенно их веселили сцены, в которых выставлялись в смешном или глупом виде судейские чиновники, но таких сцен в нашем репертуаре было всего ничего, и тогда я начал сам их выдумывать или просто импровизировать. И неожиданно я сделался очень популярным. Стал этакой жемчужиной среди отбросов.
Джонстон стоял, обеими руками опираясь на трость. Было ясно, что он — в своем амплуа — вновь занял авансцену и завладел вниманием публики.
— Мне удалось добиться покровительства одного очень сильного и очень злобного типа по прозвищу Мясоруб, поскольку он… э-э… избавился от тела своей жены, покромсав его на фарш мясорубочным ножом. И вот — представьте только! — он оказался завзятым театралом! Мой статус разом повысился до «главного лицедея при тюремном короле», и уже никто не смел причинить мне вред.
Теперь, как и следовало ожидать, Джонстон сделал полуоборот на месте, чтобы видеть лица всех присутствующих. Или, скорее, чтобы они могли видеть смену выражений на лице актера.
— Незадолго до окончания моего срока, — продолжил он, — я свел знакомство с одним человеком. Он был примерно моих лет, хотя выглядел намного старше. К тому же он был болен. Кашлял кровью. Стоит ли говорить, что больной человек в Ньюгейте — это все равно что еще теплые потроха для голодных волков. Впрочем, зрелище было по-своему поучительным. Его избивали не только потому, что он был легкой добычей, но и ради предосторожности: они хотели прикончить его до того, как заразятся и заболеют сами. Уверяю вас, в Ньюгейте вы очень многое сможете узнать о человеческой природе, если проведете там хотя бы одну ночь, просто из интереса.
— А я уверен, что такие вещи можно постичь и в менее опасных университетах, — сказал Мэтью.
— Да, но нигде вы не познаете это так быстро, как в Ньюгейте. — На его лице мелькнула улыбка. — И эти уроки усваиваются накрепко. Но вернемся к этому больному человеку. Он понимал, какую власть имеет Мясоруб в нашей маленькой тюремной общине, однако Мясоруб… да ему было проще убить человека, чтобы не слушать его жалобы. И вот этот забитый бедолага обратился ко мне, как к джентльмену, с просьбой о заступничестве. Он и сам был достаточно образованным человеком — когда-то давно занимался антиквариатом в Лондоне. Он попросил у меня защиты от дальнейших избиений и прочих издевательств… в обмен на очень ценную информацию об одном источнике по ту сторону Атлантики.
— Ага, — сказал Мэтью, — он знал о кладе.
— Не только знал, но и помогал его спрятать. Он был в команде того пиратского корабля. Да, он рассказал мне все, с увлекательными подробностями. По его словам, ранее он ни единой душе об этом не обмолвился, надеясь когда-нибудь вернуться туда за кладом. Когда-нибудь, сказал он. А мне предложил стать его партнером и разделить с ним добычу, если я спасу его жизнь в тюрьме. Он рассказал, что глубина источника достигает сорока футов и что сокровища были спущены на дно в плетеных корзинах и джутовых мешках… Короче, он рассказал достаточно, чтобы заронить идею морского путешествия в сознание голодного бывшего актера, не имеющего ни перспектив, ни родни, ни веры в то соломенное чучело, которое вы называете Богом.
Джонстон вновь продемонстрировал тонкую, как лезвие ножа, улыбку.
— Этот человек… этот моряк… рассказал о сильном шторме и крушении их корабля. Вместе с ним спаслись и добрались до ближайшего острова только пять или шесть человек. Пираты есть пираты, и — за отсутствием ножей и пистолетов — в ход, я думаю, пошли камни или кокосовые орехи. В конце концов последний выживший подал сигнал дымом костра проходившему мимо английскому фрегату. — Джонстон пожал плечами. — Что я терял, если бы прибыл сюда и все проверил на месте? Ах да… он еще подарил мне золотые карманные часы, которые прятал в тюфяке. На часах было выгравировано его имя: Алан Джонстон.
— А как тебя зовут на самом деле? — спросил Бидвелл.
— Юлий Цезарь. Уильям Шекспир. Лорд Фигли-Мигли. Выбирайте любое из этих имен, какая разница?
— А что произошло с настоящим Аланом Джонстоном? — спросил Мэтью, хотя уже догадывался о его судьбе. Одновременно ему пришло в голову, что плетеные корзины и джутовые мешки вполне могли прийтись по вкусу водным черепахам, питающимся тростником.
— Избиения прекратились. Мне нужно было доказать ему свою полезность. Так что он прожил еще какое-то время. Однако болезнь его не отпускала. Так и так он был не жилец на этом свете. Я сумел вытянуть из него широту и долготу этого источника… на что ушло около месяца, поскольку я не хотел отпугнуть его слишком настойчивыми расспросами. И в ту же самую ночь кто-то донес Мясорубу… кто-то проскользнувший маленькой тенью… донес, что больной кашляет кровью в углу… а это было уже опасно для каждого из нас. Такая зараза могла выкосить всю нашу теплую и дружную компанию. И вот поутру мой партнер отправился в последний путь, одинокий и никем не оплаканный.
— Клянусь Богом, — тихо произнес Мэтью, которого мутило от отвращения, — теперь я не удивляюсь тому, что вы придумали эту ведьмовскую интригу. Вы с Сатаной на короткой ноге, не так ли?
Джонстон — то есть человек, так себя именовавший, — выдал негромкий смешок. Потом запрокинул голову, сверкнув глазами, и расхохотался громче.
За этим последовал едва слышный щелчок.
Внезапно — с быстротой, которая изобличила его ложь насчет затекшей ноги, — Джонстон ринулся вперед и приставил к горлу Мэтью острие пятидюймового клинка, до того скрытого внутри трости.
— Ни с места! — прошипел Джонстон, впиваясь взглядом в глаза Мэтью. Бидвелл еще ранее поднялся со стула, а теперь также встали Уинстон и доктор Шилдс. — Замрите все!
Грин с пистолетом в руке шагнул через порог. Джонстон схватил Мэтью за ворот рубашки и развернул его так, чтобы самому оказаться спиной к стене, прикрываясь его телом от пули, если Грин погорячится и выстрелит.
— Даже не пытайся! — предупредил Джонстон таким тоном, словно урезонивал маленького шалуна. — Стой где стоишь, Грин!
Рыжебородый великан остановился. Острие упиралось в кожу, грозя в любой момент вонзиться глубже. Хотя Мэтью порядком струхнул, ему удалось сохранить внешнее спокойствие.
— Это вам никак не поможет, — сказал он.
— Можно подумать, мне больше помогут тюремное заключение и растяжка шеи в петле!
Его лицо покрылось потом, на виске быстро пульсировала вена, ноздри и верхняя губа все еще были в крови.
— Нет, этого я допустить не могу. Только не тюрьма. — Он категорически покачал головой. — Мне хватило одного сезона в аду.
— У вас нет выбора, сэр. Как я сказал, это вам не…
— Бидвелл! — рявкнул Джонстон. — Подготовьте фургон! Сейчас же! Грин, возьми пистолет за ствол. Теперь иди сюда… медленно… и протяни его мне.
— Джентльмены, — сказал Мэтью, — не слушайтесь его.
— Я держу нож у твоего горла. Чувствуешь? — Он слегка усилил нажим. — Ну и как? Хочешь более острых ощущений?
— Мистер Грин, — сказал Мэтью, глядя в бешеные лисьи глаза. — Пожалуйста, займите удобную позицию и прицельтесь в голову мистера Джонстона.
— Господи, парень! — заорал Бидвелл. — Нет! Грин, он сошел с ума!
— Хватит корчить из себя героя, — жестко произнес Джонстон. — Ты расправил перышки, попетушился и задал мне взбучку. А теперь поберегись, потому что я намерен выйти отсюда через эту дверь! Никакая сила на земле не заставит меня вернуться в проклятущую тюрягу!
— Мне понятно ваше стремление избежать правосудия, сэр. Но у входной двери стоят на страже еще двое с топорами.
— Какие еще двое? Ты лжешь!
— Видите лампу на подоконнике? Мистер Бидвелл поместил ее туда в качестве сигнала, чтобы эти люди заняли условленную позицию.
— Назови их имена!
— Один — Хайрам Аберкромби, — сказал Бидвелл. — Второй — Малькольм Дженнингс.
— Ни один из этих болванов не попадет топором даже по голове лошади! Грин, я сказал, дай сюда пистолет!
— Оставайтесь на месте, мистер Грин, — сказал Мэтью.
— Мэтью! — подал голос Уинстон. — Не глупи!
— Пистолет в руке этого человека будет означать чью-то смерть. — Мэтью не сводил глаз с Джонстона. Между ищейкой и лисой завязался поединок характеров. — Одна пуля — одна смерть, поверьте.
— Дай мне пистолет! Я больше не буду это повторять и просто начну резать!
— Так это и есть орудие недавних убийств? — спросил Мэтью. — Оно самое? Вы раздобыли его в Чарльз-Тауне?
— Кончай свой сраный треп!
Джонстон вонзил кончик ножа сбоку в шею Мэтью. От боли тот чуть не рухнул на колени; к глазам подступили слезы. Мэтью сжал зубы, да и все его тело как будто сжалось в комок. Однако он не вскрикнул и вообще ничем не показал, что ему больно. Клинок вошел в тело лишь на долю дюйма, но этого было достаточно, чтобы по шее потекла теплая кровь. Впрочем, артерия задета не была. Мэтью понимал, что Джонстон просто повышает ставки в их игре.
— Всадить еще глубже? — спросил Джонстон.
Тем временем Бидвелл сместился немного в сторону и с этого места разглядел бегущую кровь.
— Боже правый! — взревел он. — Грин, отдай ему пистолет!
Не успел Мэтью запротестовать, как позади него послышались тяжелые шаги Грина, и пистолет рукоятью вперед был протянут Джонстону. Последний поспешил завладеть этим оружием, однако лезвие осталось в ранке, продолжая пить кровь.
— Фургон, Бидвелл! — потребовал Джонстон, направляя пистолет в грудь Мэтью. — Запрягайте фургон!
— Да, запрягайте, — с усилием выговорил Мэтью (не каждый день приходится разговаривать с воткнутым в шею ножом). — И не забудьте ослабить крепление колес, чтобы они отвалились через пару часов езды. А почему бы вам не взять верховую лошадь, Джонстон? Она может оступиться во тьме, вы свалитесь, сломаете себе шею, и со всей этой историей будет благополучно покончено. Или… погодите! Почему бы вам не двинуть пешком через болото? Я знаю там несколько чудесных чавкающих окон в трясине, которые охотно избавят вас от сапог.
— Заткнись! Мне нужен фургон! Мне нужен именно фургон, потому что ты поедешь со мной!
— О нет! — Сделав еще большее усилие над собой, Мэтью смог ухмыльнуться. — Сэр, вы и вправду первоклассный комедиант!
— Тебе это кажется смешным? — Лицо Джонстона исказилось от ярости, а изо рта полетели брызги слюны. — Может, ты будешь смеяться еще громче через разрез в горле или через дыру в кишках?
— Вопрос надо поставить иначе: до смеха ли будет вам, когда ваш заложник свалится на пол с пулей в животе, а пистолет окажется разряженным?
Джонстон открыл рот, но не издал ни звука; только серебристая ниточка слюны сорвалась с его губ и плавно, как обрывок паутины, полетела вниз.
Мэтью осторожно шагнул назад. Острие клинка отделилось от его шеи.
— Проблема с вами в том, сэр, — сказал он, зажимая пальцами ранку, — что все ваши друзья и сообщники, как правило, живут очень недолго. И если мне придется составить вам компанию в фургоне, я тоже долго не протяну. Мне не нравится — совсем не нравится — мысль о смерти, но поскольку, подчинившись вашим настояниям, я лишь обреку себя на скорую кончину где-нибудь неподалеку отсюда, то не проще ли будет умереть прямо сейчас? Тогда, по крайней мере, присутствующие здесь достойные джентльмены смогут без промедления выбить из вас дух и положить конец вздорным фантазиям о бегстве, за которые вы все еще цепляетесь. Так что лучший вариант для вас: попытаться уйти немедленно. Я обещаю хранить молчание. Разумеется, я не могу поручиться, что мистер Бидвелл, мистер Грин — или даже миссис Неттлз, которую я вижу на пороге, — не закричат, предупреждая людей с топорами. Дайте-ка подумать. — Мэтью наморщил лоб. — Двое с топорами против ножа и пистолета с одной пулей. Да, у вас будет шанс проскочить мимо них. А потом вы сможете убежать… гм… а куда вы сможете убежать потом, мистер Джонстон? Вот в чем загвоздка: куда вы сможете убежать?
Джонстон ничего ему не ответил. Он все еще держал клинок и нож нацеленными на Мэтью, однако глаза его помутнели, как заиндевевший лед на озере в середине зимы.
— А! — Мэтью кивком подтвердил свою догадку. — Попытаетесь уйти через лес, да? Я уверен, что индейцы пропустят вас беспрепятственно. Но взгляните, в каком я сейчас состоянии. К несчастью, я повстречал в лесу медведя и только чудом остался жив. Впрочем, у вас есть нож и пистолет с одной пулей. Но… как вы будете добывать пропитание? Да-да, у вас есть нож и пистолет с одной пулей. Неплохо бы еще прихватить огниво и фонарь. А еще лучше: забежать к себе домой и основательно собраться в дорогу, пока мы будем ждать у ворот, чтобы устроить вам теплые проводы. Так что бегите, бегите!
Джонстон не шелохнулся.
— Вот ведь незадача, — тихо произнес Мэтью, поочередно глядя то на лезвие, то на пистолет. — Вы сейчас как дурак с помытой шеей, которому некуда пойти в гости.
— Еще… не… — Джонстон помотал головой из стороны в сторону на манер раненого зверя. — Еще не все… для меня… кончено.
Мэтью хмыкнул:
— Представьте себе театр, сэр. Аплодисменты отзвучали, актеры раскланялись. Зрители разошлись по домам. Медленно гаснут огни рампы. Это красивое зрелище — словно сам свет отходит ко сну, не правда ли? Декорации разобраны, костюмы возвращены в сундуки или на вешалки. Уборщик подметает сцену, заодно вычищая и вчерашнюю пыль.
Он прислушался к учащенному и хриплому дыханию Джонстона.
— Спектакль окончен, — сказал Мэтью.
Воцарилось тревожное молчание, и никто не посмел его нарушить.
Наконец Мэтью решил, что пора сделать ход. Он еще ранее заметил, что лезвие ножа было зубчатым, а это позволяло одним-двумя быстрыми движениями рассечь артерии и голосовые связки. Особенно если подойти к жертве сзади, зажать ладонью рот и оттянуть назад голову, чтобы удобнее было добраться до горла. Возможно, в первый раз Джонстон прибыл в Фаунт-Ройал с обычной тростью, а этой обзавелся позднее — в Чарльз-Тауне или в Англии, — когда придумал, как совершить эти убийства.
Мэтью выставил вперед ладонь с риском напороться на клинок.
— Будьте добры отдать мне пистолет.
Черты лица Джонстона утратили жесткость и как будто раздулись от кипевших внутри его эмоций. Он уставился в пространство, казалось не понимая Мэтью.
— Сэр, — вновь обратился к нему Мэтью, — пистолет вам не понадобится.
— Э-э… — промычал Джонстон. — Э-э…
Он открыл рот, закрыл его и снова открыл, как выброшенная на берег рыба. А еще миг спустя глаза его сверкнули яростной решимостью. Он сделал пару шагов назад, почти упершись спиной в стену, на которой непосредственно за ним висела карта бидвелловского города-мечты — с идеально распланированными улицами и четкими рядами домов, с лоскутным одеялом фермерских полей и огромных садовых плантаций, с тщательно прорисованными судоверфями и причалами и с жизнетворящим источником посреди всего этого.
— Так не пойдет, — сказал Джонстон.
— Да послушай ты! — призвал его Бидвелл. — В этом просто нет смысла! Мэтью прав, тебе некуда бежать!
— Так не пойдет, — повторил Джонстон. — В тюрягу я не вернусь. Нет уж. Никогда.
— Увы, — сказал Мэтью, — выбора у вас нет.
— Наконец-то! — Джонстон жутко улыбнулся, как ощеренный череп. — Наконец-то умник дал промашку! Все же ты предусмотрел не все ходы.
— Прошу прощения?
— У меня есть еще один вариант, — глухо произнес Джонстон. — Вот скажи: пусть… придуманный мною спектакль был и не без изъяна… но разве я не выдержал свою роль?
— В этом вы преуспели, сэр. Особенно в ту ночь, когда сгорела школа. Меня глубоко проняли ваши горестные стенания.
Джонстон утробно, язвительно хохотнул, даже со слезой в голосе.
— Юноша, это была единственная сцена, в которой я сыграл самого себя! У меня душа разрывалась в клочья при виде горящей школы!
— Что? Разве для вас школа что-то значит?
— Много ты понимаешь! На самом деле… мне нравилось преподавать. Это сродни актерской игре, если уж на то пошло. Но… в этом было куда больше смысла, и публика была более восприимчива. И однажды я сказал себе: «Если не найду новые свидетельства запрятанных сокровищ… я ведь могу просто остаться здесь в качестве учителя Алана Джонстона. До конца моих дней».
Он взглянул на пистолет в своей руке.
— Но вскоре после того я нашел перстень с рубином. И загорелся по новой… вспомнил, зачем я сюда прибыл.
Он поднял голову и посмотрел в лицо Мэтью. А затем поочередно оглядел лица Уинстона, Шилдса и Бидвелла.
— Опустите пистолет, прошу вас, — сказал Мэтью. — Пока не поздно.
— Поздно. Да, — повторил, кивнув, Джонстон. — Уже поздно. В тюрьму я не вернусь ни за что. Вы это понимаете?
— Сэр! — Теперь Мэтью понял, что́ собирается сделать этот человек. — Не надо!
— Это надо мне . — Джонстон уронил на пол нож и придавил его ногой. — Кое в чем ты был прав, Мэтью. Если мне дать пистолет, кто-нибудь непременно умрет…
Он замолчал и покачнулся. Казалось, он на грани обморока.
— Кое-кому сегодня придется умереть, — сказал он.
И Джонстон направил дуло пистолета себе в лицо, что вызвало потрясенный вздох Бидвелла.
— Выбор у меня еще есть, как вы видите, — сказал Джонстон, на щеках которого играли красные отблески свечей. — До встречи в Аду, где я буду ждать вас всех с распростертыми объятиями.
— И вот сейчас, — объявил он после паузы, — спектакль действительно окончен.
Открыв рот, он вставил в него дуло пистолета, зажмурился и нажал на спуск.
С громким металлическим звуком сработал колесцовый замок. Шипящий сноп искр маленькими кометами полетел в лицо Джонстону.
Однако пистолет не выстрелил.
Джонстон открыл глаза, и в них был такой ужас, какого Мэтью ранее не видывал и не хотел бы увидеть вновь. Актер вынул изо рта дуло пистолета, который продолжал издавать стрекочущие звуки, как сверчок. Щупальца голубого дыма обвивали лицо Джонстона, растерянно заглядывавшего в ствол. Вспыхнула еще одна искра — яркая, как золотая монета.
Пистолет разродился звуком, похожим на удар деревянного молота по доске.
Голова Джонстона откинулась назад. В его широко открытых, влажно блестящих глазах застыло изумление. Мэтью увидел кровь и красно-серые ошметки на стене позади черепа Джонстона. Бидвелловская карта вымышленного Фаунт-Ройала вмиг покрылась кроваво-мозговой пленкой.
Колени Джонстона подломились, и он рухнул на пол, напоследок согнувшись так, словно отдавал прощальный, высокомерный поклон.
Мгновение спустя его голова ударилась о половицы, и из жуткой дыры на затылке — напротив лишь немногим менее аккуратной дырки на лбу — потекла материальная смесь из лицедейских воспоминаний, хитрых планов, сценического таланта, ума, гордости, страха тюрьмы, мечтаний, злобы и…
И его тяги к преподаванию в том числе. Даже это размазалось жижей по полу и стене.

Глава сорок третья

Вдалеке залаяла собака. Голос несчастной, покинутой твари. Из окна комнаты судьи Мэтью смотрел на потемневший город и думал: даже собаки понимают, что Фаунт-Ройал обречен.
Прошло пять часов после самоубийства Алана Джонстона. Большую часть этого времени Мэтью провел здесь, сидя на стуле рядом с кроватью Вудворда и читая Библию в круге тускловатого света лампы. Не какой-то сознательно выбранный раздел, а просто частицы утешительной мудрости. Впрочем, большинство фраз он просматривал, не вчитываясь, и был вынужден возвращаться к ним вновь, чтобы проникнуться их светом. Это было солидное издание, которое приятно держать в руках.
Судья умирал. По словам Шилдса, он мог не дотянуть до утра, и Мэтью счел за лучшее все время быть с ним рядом. Бидвелл и Уинстон в гостиной обсуждали последние события, как уцелевшие воины вспоминают жестокую битву, которая закалила их души. Доктор отсыпался в комнате Мэтью, а миссис Неттлз коротала вечерние часы, заваривая чай, полируя столовое серебро и прибираясь на кухне. По ее словам, в доме накопилось много давно отложенных дел, хотя было понятно, что это всего лишь предлог — просто она на свой манер дежурила у смертного одра. Неудивительно, что миссис Неттлз не могла заснуть, поскольку ранее на нее пришлась основная работа по уборке в библиотеке, хотя мистер Грин и вызвался приложить к этому руку, сложив кусочки мозга и осколки черепа в джутовый мешок и унеся это все в выгребную яму.
Рейчел находилась на первом этаже и вероятно — как он предполагал — спала в комнате миссис Неттлз. После выстрела она пришла в библиотеку, заявив, что хочет посмотреть на лицо человека, убившего Дэниела. Мэтью не чувствовал себя вправе ей воспрепятствовать. Хотя еще ранее он ей рассказал, как и кто совершил убийства, по какой причине и все прочее. Но Рейчел захотела сама увидеть мертвого Джонстона.
Она прошла мимо Уинстона, доктора Шилдса и Бидвелла, не удостоив никого из них и взглядом. Она проигнорировала Хайрама Аберкромби и Малькольма Дженнингса, примчавшихся с топорами на звук выстрела. И разумеется, она миновала Грина, как будто рыжебородый гигант с выбитым передним зубом был попросту невидим. Она остановилась над мертвецом и посмотрела в его открытые, невидящие глаза. А потом сказала тихим голосом:
— Наверно… я должна была бы дико негодовать, проведя столько дней в тюремной камере… и в конце так и не увидев его смерть. Но… — Она повернулась к Мэтью, и слезы, которые она теперь могла себе позволить, полились из глаз. — Такой злобный… такой подлый… он ведь прожил все свои дни в созданной им самим тюрьме, разве не так?
— Именно так, — сказал Мэтью. — И даже когда ему казалось, что он подобрал ключ к замку, открытая им дверь вела лишь в еще более мрачную темницу.
Грин поднял с пола пистолет, ранее принадлежавший Николасу Пейну. Тогда же Мэтью отметил про себя, что в этой комнате присутствуют все люди, которых они с судьей встретили в первый вечер после своего прибытия.
— Спасибо, мистер Грин, — сказал Мэтью. — Ваше участие было чрезвычайно ценным.
— Всегда рад помочь, сэр. Можете на меня рассчитывать. — Грин успел проникнуться таким почтением к Мэтью, как будто писарь был здоровяком ему под стать. — До сих пор поражаюсь удару, которым вы меня свалили!
Он помассировал свою челюсть, вспоминая об этом деянии.
— Я только увидел занесенный кулак, а потом… Господи, звезды в глазах! — Он хмыкнул и посмотрел на Рейчел. — Нужно быть чертовски крутым бойцом, чтобы меня вырубить напрочь, клянусь честью!
— Э-э… да. — Мэтью мельком покосился на миссис Неттлз, которая стояла рядом и слушала это восторженное признание с лицом, будто высеченным из гранита. — Иной раз и сам не поймешь, откуда возьмутся силы. Бывает же так?
Дженнингс и Аберкромби подняли труп и уложили его на приставную лестницу ничком, чтобы меньше пачкать пол вытекающими из черепа мозгами, а потом накрыли покойника простыней. Бидвелл сказал Мэтью, что тело пока поместят в один из сараев невольничьего квартала, а назавтра «поганый ублюдок» — именно так его назвал Бидвелл — будет выброшен в болото, где его последнему представлению будут радоваться только вороны и стервятники.
Мэтью подумал, что конец лицедея будет сродни участи тех, кто был закопан в грязь на задворках трактира Шоукомба. Что ж, прах к праху, пыль к пыли, грязь к грязи.

А теперь он с печалью ждал другой неминуемой смерти. По словам доктора Шилдса, его укрепляющее снадобье исчерпало свои возможности. Организм Вудворда просто сдался, и уже ничто не могло обратить процесс умирания вспять. Мэтью не держал зла на доктора — тот сделал все от него зависящее, располагая скудным запасом медикаментов. Быть может, кровопускания были излишней мерой, а может, роковой ошибкой стало позволение судье исполнять свои обязанности, будучи настолько больным. Может, еще что-то было сделано не так или, напротив, не сделано… однако сейчас Мэтью должен был принять жесткую, холодную правду.
Сменялись времена года на переломе веков, и так много людей — плохих и хороших, но равно бренных — покидали земную юдоль.
Он услышал песню ночной птицы.
Там, за окном. На одном из деревьев у источника. Зов на исходе дня, подхваченный другой птицей. Для них, подумал Мэтью, ночь не была временем одинокой тоски и страха. Для них наступление ночи было просто еще одним поводом петь.
Сладостными были эти трели над задремавшей землей, и звезды как будто мурлыкали им в унисон на черном бархате неба. И сладостно было понимать, что даже в этот самый темный час где-то есть еще непознанная радость.
— Мэтью.
Он услышал слабый выдох и тотчас повернулся к постели.
На судью страшно было взглянуть. Зная, каким он был раньше, и видя, во что он превратился за последние шесть дней. Время может быть самым безжалостным из всех голодных зверей. Оно обглодало судью так, что остались лишь кости и острые углы.
— Да, сэр, я здесь.
Мэтью приставил стул ближе к кровати, а также подвинул лампу ближе к судье. Потом сел и наклонился над этим еще живым скелетом.
— Я рядом с вами.
— А, да. Я тебя вижу.
Глаза Вудворда уменьшились и запали вглубь глазниц. Прежде ледянисто-голубые, они теперь стали желтовато-серыми — цвета тумана и дождя, сквозь которые магистрат и его секретарь некогда добрались до этого города. Собственно, почти все в облике судьи приобрело тот или иной оттенок серого, за исключением лишь красных пятен на лысине. Эти всегда раздражавшие его дефекты внешности сохранили свое яркое достоинство, даже когда остальное тело Вудворда превратилось в руины.
— Подержишь… меня за руку? — попросил судья, ища успокоения в телесном контакте.
Мэтью взял его за руку — исхудалую, дрожащую, сжигаемую безжалостной лихорадкой.
— Я слышал… — прошептал Вудворд, не приподнимая голову с подушки. — Я слышал гром. Идет дождь?
— Нет, сэр, — сказал Мэтью, предположив, что он мог услышать звук выстрела. — Еще нет.
— А, тогда хорошо… — Он ничего не добавил, глядя мимо Мэтью на горящую лампу.
За все время, этим днем проведенное Мэтью в его спальне, это был первый раз, когда судья вынырнул из глубин сна. В течение дня он заходил сюда несколько раз, но все звуки, какие издал судья, сводились к бессвязному бреду и мучительному глотанию слизи.
— Снаружи темно, — сказал Вудворд.
— Да, сэр.
Судья слабо кивнул. Вокруг его носа блестела скипидарная мазь, которую нанес Шилдс, чтобы облегчить дыхание больного. На худой впалой груди лежал пропитанный мазью пластырь. Если Вудворд и заметил обмазанный глиной лубок на руке своего секретаря и бинт на его теперь уже навеки украшенном шрамом лбу (доктор Шилдс сделал перевязку недавно, после гибели Джонстона), то он никак на это не среагировал. Мэтью подозревал, что его лицо видится судье лишь мутным пятном, ибо он уже почти ослеп.
Вудворд сжал пальцами его руку.
— Значит, с ней все кончено.
— Сэр?
— Я о ведьме. Кончено.
— Да, сэр, — сказал Мэтью, не считая, что он грешит против истины. — С ведьмой все кончено.
Вудворд вздохнул, и его веки дрогнули.
— Я… рад… что не присутствовал при этом. Я мог… вынести приговор… но я не обязан смотреть… как его исполняют. О-о-о-о-ох, мое горло! Мое горло! Сейчас закупорится!
— Я схожу за доктором Шилдсом.
Мэтью начал вставать, но Вудворд упрямо держался за его руку.
— Нет! — сказал он, и слезы боли потекли по его щекам. — Сиди. И просто… слушай.
— Не пытайтесь разговаривать, сэр. Вам не следует…
— Мне не следует! — возмутился Вудворд. — Я не должен… не могу… не обязан! Такими словами и отправляют… человека… в могилу!
Мэтью вновь сел на стул, продолжая держать судью за руку.
— Вам надо воздержаться от разговоров.
Рот Вудворда на миг искривился в мрачной улыбке.
— У меня будет… много времени… на молчание. Когда мой рот… наполнится землей.
— Не говорите так!
— Почему? Это же правда, не так ли? Мэтью, я вытянул… короткую веревочку в споре с судьбой!
Он закрыл глаза, прерывисто дыша. Мэтью мог бы подумать, что судья вновь уснул, однако его пожатие не ослабло. Затем Вудворд продолжил с закрытыми глазами.
— Ведьма, — прошептал он. — Это дело… не дает мне покоя. До сих пор не дает покоя. — Он открыл затуманенные глаза. — Прав ли я был, Мэтью? Скажи. Прав ли был?
— Вы были правы, — ответил Мэтью.
— А-а-ахх… — издал он вздох облегчения. — Спасибо. — Мне было необходимо… услышать это… от тебя. — Он сильнее сжал руку Мэтью. — Теперь слушай. Мои песочные часы… разбиты. Песок быстро вытекает. Я скоро умру.
— Ничего подобного, сэр! — возразил Мэтью, но его выдал сорвавшийся голос. — Вы утомлены, только и всего!
— Да. И я вскоре засну… очень надолго. Прошу… хоть я и умираю, но я еще… не утратил рассудок. А сейчас… умолкни… и послушай меня.
Он попытался сесть в постели, но его тело уже не смогло совершить это действие.
— На Манхэттене, — сказал он, — найди… судью Пауэрса. Натаниела Пауэрса. Это очень… очень достойный человек. Он меня знает. Расскажешь ему все. И он подыщет тебе место.
— Прошу вас, сэр, не надо.
— Боюсь… у меня нет выбора. Решение уже вынесено… гораздо более высоким судом… чем все те, где я когда-либо вел заседания… Судья Натаниел Пауэрс. На Манхэттене. Запомнил?
Мэтью молчал, слыша, как стучит кровь в висках.
— Это будет… мой последний приказ тебе, — произнес Вудворд. — Скажи «да».
Мэтью заглянул в эти почти слепые глаза. Посмотрел на это лицо, которое казалось быстро дряхлеющим и рассыпающимся прямо под его взором.
Времена года, века и люди. Зло и добро. Бренность плоти.
Все проходит. Так уж заведено.
Снаружи пела ночная птица. В темноте. Пела так заливисто, как будто сейчас был солнечный полдень.
Это слово, такое простое, было почти невозможно произнести.
Однако судья ждал, и слово должно было прозвучать.
— Да, — сказал он, чувствуя спазмы уже в собственном горле, — сэр.
— Отлично, мой мальчик, — прошептал Вудворд, и его пальцы выпустили руку Мэтью. Он лежал, глядя в потолок, и в уголках его губ играла полуулыбка. — Я помню… своего отца, — сказал он, немного подумав. — Он любил танцевать. Вижу их… в нашем доме… танцующими перед камином. Без музыки. Но отец… напевает мелодию. И подхватывает маму. Кружит ее… а она смеется. Так что… музыка там все же была.
Мэтью слышал нежное пение ночной птицы, пробуждавшее его собственные воспоминания.
— Мой отец, — продолжил судья. — Заболел. Я видел его… в постели, как я сам лежу сейчас. Видел его угасание. Однажды… я спросил у мамы… почему папа не встает с постели. Почему не танцует джигу… чтобы почувствовать себя лучше. Я часто говорил сам себе… что, когда я буду старым… очень старым… лежать на смертном одре… я обязательно поднимусь. И станцую джигу, чтобы… почувствовать вкус к жизни. Мэтью…
— Что, сэр?
— Тебе, наверно… будет странно это слышать… если я скажу… что сейчас готов танцевать?
— Нет, сэр, я вас пойму.
— Ну так вот: я готов.
— Сэр, — сказал Мэтью, — у меня для вас кое-что есть.
Он нагнулся и взял с пола у кровати пакет, который поместил туда еще днем. Миссис Неттлз нашла для него коричневую оберточную бумагу и перевязала его желтой бечевкой.
— Вот, сэр. — Он вложил пакет в руки Вудворда. — Сможете его открыть?
— Попробую.
Однако, повозившись с минуту, он не сумел разорвать бумагу.
— Увы, — нахмурился он, — песка из меня высыпалось больше… чем я думал.
— Позвольте мне.
Мэтью наклонился над постелью, здоровой рукой разорвал бумагу и вынул содержимое пакета на свет лампы. Сверкнуло золотое шитье, и полоски отраженного света легли на лицо судьи.
Его руки сомкнулись на ткани насыщенного коричневого цвета — как самый лучший французский шоколад, — и он потянул к себе камзол, а из умирающих глаз потекли слезы радости.
Это и вправду был подарок фантастической ценности.
— Где? — прошептал судья. — Как?
— Шоукомб был пойман, — сказал Мэтью, не считая нужным вдаваться в детали.
Вудворд прижал камзол к лицу, как будто пытаясь вдохнуть аромат прошлой жизни. Мэтью увидел, что судья улыбается. Кто знает, может, он сейчас уловил запах солнечного садика за домом, украшенного фонтаном с итальянскими плитками? Может, он увидел золотые отблески свеч на лице прекрасной молодой женщины по имени Анна или услышал ее сопрано теплым воскресным вечером? Может, он ощутил прикосновение маленькой ручки сына, прижавшегося к своему доброму отцу?
Мэтью верил, что все так и было.
— Я всегда тобой гордился, — сказал Вудворд. — Всегда. Я понял это с самого начала. Когда увидел тебя… в сиротском приюте. То, как ты держался. В тебе было нечто… особенное… чему трудно дать определение. Но бесспорно особенное. Ты еще себя проявишь. Где-нибудь. Ты изменишь что-то важное… в чьей-нибудь жизни… просто потому, что ты такой есть.
— Спасибо, сэр, — сказал Мэтью от всей души. — Я также… благодарен вам за заботу, с какой вы всегда ко мне относились. Вы всегда были… благоразумны и справедливы.
— А как же иначе. — Вудворд смог улыбнуться, хотя в его глазах стояли слезы. — Я ведь судья как-никак.
Он потянулся к Мэтью, и юноша взял его руку. Оба молчали, и только ночная птица за окном пела о радости, почерпнутой из отчаяния, и о новом начале, заключенном в любом конце.
Уже забрезжил рассвет, когда после часа судорог тело судьи замерло.
— Он отходит, — сказал Шилдс, в стеклах очков которого отражался свет лампы.
Бидвелл стоял в ногах постели, а Уинстон держался ближе к двери. Мэтью по-прежнему держал Вудворда за руку, сидя со склоненной головой и с Библией на коленях.
Речь судьи на финальном этапе его жизненного пути была едва разборчивой в тех редких случаях, когда он пытался что-то сказать, превозмогая боль. По большей части это были просто мучительные стоны, пока его земная оболочка постепенно переходила в иное состояние. Но сейчас, в тишине, умирающий вытянулся на постели, как будто стремясь к чему-то неведомому. На его груди сверкало золотое шитье камзола. Его голова сильнее вдавилась в подушку, и он вполне отчетливо произнес свои последние слова.
— Почему? Почему? — прошептал он, второй раз тише первого. А потом — уже совсем тихо, как слетевшее с губ облачко дыхания: — Почему?
Важнейший вопрос, подумал Мэтью. Завершающий вопрос, который может быть задан лишь тем, кто уходит навек и уже не сможет поделиться обретенным знанием о новом мире.
Тело судьи напряженно застыло… пауза тянулась… тянулась… и наконец, как показалось Мэтью, ответ был получен.
И понят.
Раздался тихий, почти неуловимый вздох — возможно, вздох обретшего покой.
Опустевшая телесная оболочка Вудворда затихла. Его рука разжалась. Ночь подошла к концу.

Глава сорок четвертая

Мэтью едва успел стукнуть в дверь кабинета, как изнутри раздался голос Бидвелла:
— Войдите!
Открыв дверь, Мэтью увидел Бидвелла за массивным столом красного дерева и Уинстона на стуле перед ним. Ставни были распахнуты, впуская внутрь теплый бриз и послеполуденное солнце.
— Миссис Неттлз передала, что у вас ко мне разговор, — сказал Мэтью.
— Все верно. Заходите, прошу вас! Придвиньте стул поближе. — Он указал на еще один стул.
Садясь, Мэтью невольно скользнул взглядом по пустому месту на стене, где прежде висела карта Флориды.
— Мы здесь подводим кое-какие итоги. Эдвард и я, — сообщил Бидвелл. Он был облачен в костюм пунцового цвета и рубашку с жабо, но на сей раз не дополнил наряд одним из своих роскошных париков; на столе Мэтью увидел прямоугольную деревянную шкатулку дюймов девяти в длину и семи в ширину. — Я вас уже давно разыскиваю. Ходили прогуляться?
— Да, прогуляться и подумать.
— Что ж, погода для этого самая подходящая. — Бидвелл положил руки на стол и оглядел Мэтью, придав своему лицу выражение искреннего участия. — Вы в порядке?
— Да. Или… скоро буду.
— Вот и славно. Вы человек молодой, сильный и выносливый. А настойчивостью и упорством, должен это признать, вы превосходите всех известных мне людей. Как ваши раны?
— Ребра все еще болят, но это терпимо. Моя рука… боюсь, с ней покончено. Доктор Шилдс говорит, что позднее чувствительность может отчасти восстановиться, но уверенности в этом нет. — Мэтью пожал здоровым плечом. — Он сказал, что знает одного нью-йоркского врача, который творит чудеса с поврежденными конечностями, используя новые хирургические методы, так что… кто знает?
— Да, я слышал, что эти нью-йоркские врачи… э-э… горазды на всякие хитроумные новшества. И еще они горазды драть с пациентов втридорога. А что с вашей раной на голове?
Мэтью потрогал свежую повязку, этим утром наложенную доктором Шилдсом. В ходе осмотра раны доктор крайне неодобрительно высказался об индейском методе лечения с помощью табачных листьев и травяных отваров, но в то же время был заинтригован тем, как успешно идет процесс заживления.
— Шрам, увы, будет служить объектом пересудов до конца моей жизни.
— Не исключено. — Бидвелл откинулся на спинку кресла. — Однако женщин впечатляют боевые шрамы. Да и вашим внукам, смею предположить, он понравится.
Мэтью был вынужден изобразить улыбку в ответ на эту лесть.
— Вы заглядываете вперед намного дальше, чем я рассчитываю протянуть на этом свете.
— Кстати, о вашем будущем, — сказал Уинстон. — У вас уже есть планы на ближайшее время?
— Я об этом еще не думал как следует, — признался Мэтью. — Сначала надо вернуться в Чарльз-Таун, а потом… Судья назвал мне имя своего коллеги на Манхэттене и сказал, что я могу устроиться на должность у него, но… я еще не принял никакого решения.
Бидвелл кивнул:
— Вас можно понять, и без того было о чем поразмыслить. Скажите, вы одобряете место, которое я выбрал для могилы Айзека?
— Да, сэр. Я только что оттуда. Очень приятное, тенистое место.
— Хорошо. А вас не смущает то, что он… э-э… упокоился в стороне от других могил на кладбище?
— Ничуть. Он всегда любил уединение.
— Я собираюсь попозже, как-нибудь в будущем, поставить там достойный надгробный памятник и оградку вокруг могилы в память о его великих заслугах перед Фаунт-Ройалом.
Мэтью озадачился.
— Постойте, — сказал он. — То есть… вы остаетесь здесь?
— Да. Уинстон вернется в Англию, чтобы вести дела в главной конторе, а я буду ездить туда и обратно, как того потребует ситуация. Но я намерен возродить Фаунт-Ройал и сделать его таким же прекрасным, каким он был в моих прежних планах, — нет, втрое лучше того!
— Но… город уже мертв. Здесь не наберется и двух десятков жителей!
— Двадцать жителей! — Бидвелл стукнул кулаком по столу; его глаза загорелись вновь обретенной целью. — Стало быть, город не умер!
— Может, фактически еще не совсем, но мне кажется…
— Если фактически  не совсем, значит совсем нет! — оборвал его Бидвелл в своем прежнем бесцеремонном стиле, но тут же это осознал и постарался сгладить резкость. — Я только хотел сказать, что не оставлю Фаунт-Ройал. Не теперь, когда я вложил так много денег в это начинание. К тому же я все еще твердо уверен, что торговый и военный порт на южной окраине наших колоний не только полезен, но и необходим для их выживания.
— Но каким образом вы намерены воскресить этот город?
— Так же, как я его когда-то основывал. Развешу объявления на улицах Чарльз-Тауна и других городов вдоль всего побережья. А также в Лондоне. И с этим нельзя затягивать, поскольку мне, похоже, грозит конкуренция со стороны собственной родни!
— Конкуренция? Вы о ком? — спросил Мэтью.
— О моей младшей сестре! Которая долго болела и которую я все это время снабжал лекарствами! — сердито проворчал Бидвелл. — Когда мы с Уинстоном ездили в Чарльз-Таун договариваться с лицедеями, мы попутно завернули в гавань, чтобы оценить ситуацию с поставками. И неожиданно наткнулись на большую партию груза, спрятанную от меня этими собаками! К счастью, мистер Уинстон сумел убедить сторожа отпереть дверь одного склада — и представьте, я чуть с ног не свалился от изумления при виде всех этих ящиков, помеченных моим именем! Кроме того, мы обнаружили пачку адресованных мне писем. — Он брезгливо скривился. — Расскажи ему, Эдвард! Мне даже думать об этом тошно!
— Сестра мистера Бидвелла вышла замуж за спекулянта земельными участками, — сказал Уинстон. — И в своем письме она сообщила, что он приобрел изрядный кусок территории между этим местом и Флоридой, планируя построить там собственный порт.
— Ничего себе! — удивился Мэтью.
— Да, это правда, черт возьми! — Бидвелл начал было свирепо бить кулаком по столу, но тут же остановился, посчитав, что это не соответствует его новому образу просвещенного благодетеля. — Но у него ничего не выйдет, разумеется. По сравнению с тамошними гиблыми топями наш заболоченный берег сойдет за ухоженный парк. И потом, неужели вы думаете, что испанцы будут сидеть сложа руки, позволяя какому-то жалкому слюнявому спекулянтишке угрожать их владениям во Флориде? Да ничего подобного! У этого типа совсем нет делового чутья! Когда Саванна за него выходила, я сказал ей, что каждая жемчужина на ее свадебном платье обернется горькой слезой. — Он пронзил воздух пальцем, как рапирой. — Попомните мои слова, она сильно пожалеет, если ввяжется в эту дурацкую затею!
— Э-э… принести вам чего-нибудь выпить, чтобы успокоить нервы? — спросил Уинстон и повернулся к Мэтью. — Вот уж в чем сестре мистера Бидвелла не откажешь никак. Я о ее способности выводить людей из себя.
— Нет, не нужно выпивки! Я сейчас буду в порядке, только немного отдышусь. Сердце скачет, как взбесившийся мустанг.
Бидвелл сделал несколько глубоких вдохов, и красные пятна понемногу сошли с его щек.
— Собственно, я сейчас пригласил вас для того, — сказал он, — чтобы предложить должность в моей компании.
Мэтью не ответил. По правде говоря, он просто оторопел.
— Эта должность сопряжена с немалой ответственностью, — продолжил Бидвелл. — Мне нужен толковый и надежный человек в Чарльз-Тауне, чтобы обеспечивать бесперебойные поставки грузов, а также не допускать повторения грязных трюков вроде тех, что случались в последнее время. И еще… способного, скажем так, частным образом провести расследование. Представляет это для вас интерес?
Мэтью потребовалось некоторое время, чтобы вновь обрести дар речи.
— Я ценю ваше предложение, сэр. Высоко ценю, поверьте. Но давайте будем предельно откровенными: довольно скоро это завершится новым конфликтом между нами и обменом ударами такой силы, что впору опасаться, как бы не сдвинулась земная ось. Посему я вынужден отказаться, ибо не хочу брать на себя ответственность за гибель человечества.
— М-да, лихо закручено, чего уж там. — Похоже, Бидвелл испытал огромное облегчение. — Но я чувствовал себя обязанным предложить вам такой вариант будущего, поскольку мои действия — и моя глупость — подвергли серьезной угрозе ваше настоящее.
— У меня есть будущее, — твердо заявил Мэтью. — Думаю связать его с Нью-Йорком. И благодарю вас за то, что помогли мне принять это решение.
— Ладно, с этим вопросом покончено! — Бидвелл шумно выдохнул. — Еще я хотел кое-что вам показать.
Он подвинул шкатулку через стол в сторону Мэтью.
— Следуя вашему совету, мы обыскали дом этого мерзавца и обнаружили там все предметы, о которых вы говорили. Включая наконечник с пятью лезвиями, все еще покрытый засохшей кровью. Нашлась и книга о Древнем Египте. А вот этот ящик лежал на самом дне дорожного сундука. Откройте его, пожалуйста.
Мэтью наклонился вперед и поднял крышку, которая открылась легко и без скрипа — петли были как следует смазаны.
Внутри лежали три угольных карандаша, планшет для записей, сложенный лист бумаги, каучуковый ластик и…
— А вот это он нашел в источнике, — сказал Бидвелл.
Ну конечно же. Здесь были сапфировая брошь и перстень с рубином, а также золотое распятье на цепочке, семь золотых дублонов, три серебряные монеты и черный бархатный мешочек.
— Содержимое мешочка вас должно впечатлить, — пообещал Бидвелл.
Мэтью достал из шкатулки мешочек и перевернул его над столешницей. И под лучами светившего в окно солнца комната тотчас озарилась блеском четырех темно-зеленых изумрудов, двух фиолетовых аметистов, двух крупных жемчужин и кусочка прозрачного янтаря. Драгоценные камни еще не подвергались огранке, но даже в необработанном виде можно было судить об их превосходном качестве. Мэтью предположил, что они были захвачены пиратами на судах, совершавших рейсы между копями в тропических землях и каким-то крупным торговым портом.
— Сложенная бумага тоже стоит вашего внимания, — сказал Бидвелл.
Мэтью развернул листок. Это был нарисованный углем эскиз довольно большого здания. Автор не пожалел времени на изображение деталей, включая кирпичную кладку, окна и колокольню.
— Судя по всему, — продолжил Бидвелл, — этот мерзавец… планировал построить новую школу из менее горючих материалов.
— Вижу.
Мэтью еще раз взглянул на рисунок — печальное зрелище, что и говорить, — после чего свернул его и убрал в шкатулку.
Бидвелл спрятал камни обратно в мешочек. Затем выложил из шкатулки на стол карандаши, планшет, ластик и эскиз школьного здания.
— Источник, само собой, принадлежит мне, — сказал он. — Я владею его водой и илом на его дне. И, по праву владения — а также в компенсацию за все муки ада, через которые я прошел, — любые найденные в иле ценности должны принадлежать мне. Вы с этим согласны?
— Мне все равно, — сказал Мэтью. — Делайте с ними, что хотите.
— Так я и поступлю.
Бидвелл поместил мешочек в шкатулку — где также остались монеты, брошь, перстень и распятье с цепочкой — и опустил крышку. Затем подвинул шкатулку к Мэтью.
— Мне будет приятно… если вы передадите эти вещи персоне, претерпевшей куда более страшные муки ада, чем я.
До Мэтью не сразу дошел смысл сказанного.
— Простите?
— Вы не ослышались. Передайте их… — тут он прервался, поскольку сломал угольный карандаш, который рассеянно вертел в пальцах, — ей. Это самое меньшее, что я могу сделать, ведь ее супруга уже не вернуть, как не вернуть и месяцы, проведенные в тюрьме.
Даже преисполнившись благих намерений, он не смог удержаться и посмотрел на шкатулку с тоскливым вожделением.
— Сделайте это. Забирайте… — второй карандаш хрустнул в его руках, — пока я не передумал.
— Почему бы вам лично не вручить ей эти вещи? Этим вы повысите значимость дара.
— Напротив, я ее только снижу, — поправил он. — Она меня ненавидит. Я пытался с ней поговорить, объяснить ей мое положение… но она всякий раз только отворачивается. Так что забирайте ящик. — Третий карандаш постигла участь двух других. — Скажите ей, что это ваша находка.
Подозревая, что Бидвелл и впрямь ополоумел в приступе человеколюбия — иначе он ни за что не выпустил бы из рук такую добычу, — Мэтью подцепил шкатулку здоровой рукой и прижал ее к груди.
— Я передам это незамедлительно. Вы знаете, где она сейчас?
— Я видел ее около часа назад, — сказал Уинстон. — Она приходила к источнику за водой.
Мэтью кивнул, уже догадываясь, где ее можно найти.
— А нам пора вернуться к своим делам. — Бидвелл взял эскиз Джонстона — мечту негодяя о собственной версии Оксфорда — и принялся методично рвать его на мелкие кусочки. — Надо привести себя в порядок и отправить этот позорный… этот безумный… эпизод из жизни моего города на свалку истории. Для этой женщины я не могу сделать ничего сверх уже сделанного сегодня. Как не сможете и вы. Посему я должен спросить: как долго вы еще будете радовать нас своим присутствием?
— Вообще-то, я уже принял решение: далее пойду по жизни самостоятельно. Могу отбыть завтра на рассвете.
— Я велю Грину довезти вас на фургоне до Чарльз-Тауна. Вы будете готовы к шести утра?
— Да, — сказал Мэтью. — Но я бы предпочел получить лошадь с седлом и прочей амуницией, а также немного провизии, чтобы самостоятельно доехать до Чарльз-Тауна. Я не калека и не хочу, чтобы меня перевозили как такового.
— Дать вам лошадь? — нахмурился Бидвелл. — А вы в курсе, что лошади стоят денег? Да и седла не растут на деревьях!
— Вам только и остается, что мечтать о седельных деревьях, сэр! — парировал Мэтью. — Все равно ничего другого ваши фермеры вырастить здесь не могут!
— Спасибо за заботу, но пусть вас не волнуют наши урожаи! Да будет вам известно, я уже выписал ботаника — наилучшего, какого можно достать за деньги, — чтобы разрешить наши проблемы с урожаями раз и навсегда! Так что лучше держи свои треклятые теории при себе и…
— Прошу прощения, джентльмены! — подчеркнуто спокойным тоном произнес Уинстон, и спорщики затихли. — Я охотно заплачу за лошадь и седло для мистера Корбетта, хотя мне кажется неразумным предпринимать такое путешествие в одиночку. Как бы то ни было, желаю вам всего хорошего и надеюсь, что в будущем вас ждут большие успехи.
— Напиши ему любовное послание, если уж на то пошло! — пропыхтел Бидвелл.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Мэтью. — А что до путешествия в одиночку, то я уверен в его полнейшей безопасности.
У него были основания полагать, что теперь, после гибели Шоукомба и Одноглаза, дороги в южных колониях стали уж точно не более опасными, чем улицы южного Манхэттена.
— Ах да, пока не забыл. Мистер Бидвелл, во всей этой истории остался еще один не до конца распутанный узел.
— Вы насчет доктора Шилдса? — Бидвелл смял в кулаке обрывки эскиза Джонстона. — Я еще не решил, как с ним поступить. И не торопите меня с этим решением!
— Я не о докторе Шилдсе, а о пожаре, уничтожившем школу, и о прочих поджогах.
— Что? — пролепетал Уинстон, бледнея.
— Очевидно, Джонстон к этому не причастен, — пояснил ему Мэтью. — Вскоре это понял бы и мистер Бидвелл, даже при всей его занятости другими делами. Я уверен, рано или поздно мистер Бидвелл начал бы задаваться вопросами — как ему, собственно, и положено.
— Вы правы! — согласился Бидвелл. — Интересно, кто этот сукин сын, пытавшийся сжечь мой город?
— Мысль об этих поджогах посетила меня рано утром, и я тут же отправился в дом Ланкастера. Там до сих пор полный разгром, как вы знаете. Кто-нибудь бывал там в последнее время?
— Да никто и на сотню шагов не приблизится к проклятому месту убийства!
— Так я и думал. Ладно хоть вынесли оттуда труп. И вот мне пришло в голову провести более тщательный обыск… в ходе которого я обнаружил под кучей мусора одно очень странное ведро. Вероятно, Джонстон не унес его вместе с другими уликами, поскольку внешне оно ничем не примечательно. Может, он подумал, что в нем крысиная приманка или что-нибудь в этом роде.
— И что там оказалось на самом деле?
— Точно сказать не берусь. Похоже на деготь. И воняет серой. Я решил оставить его там, где нашел… поскольку подозреваю, что это вещество может быть очень горючим или взрывоопасным. Неизвестно, что с ним случится при случайном ударе или встряске.
— Деготь? Серный запах? — Бидвелл с тревогой взглянул на Уинстона. — О Боже! Мне это совсем не нравится.
— Думаю, стоит сходить за этим ведром, — продолжил Мэтью. — Или пошлите туда мистера Уинстона проверить содержимое ведра, а потом… не знаю, закопать его где-нибудь или избавиться от него иным способом. Вы сможете при осмотре определить, что это такое, мистер Уинстон?
— Возможно, — ответил Уинстон несколько сдавленным голосом. — Впрочем, я могу прямо сейчас высказать одну догадку. Судя по вашему описанию, это вещество вполне может быть… так называемым адским огнем. Как вы считаете, мистер Бидвелл?
— Адский огонь?! Боже правый! — На сей раз Бидвелл не сдержался и начал бить кулаком по столу. — Так вот кто поджигал дома! Но где он раздобыл эту гадость?
— Он был очень изобретательным человеком, — сказал Мэтью. — Сера могла входить в состав его свечей, или отравы для крыс, или еще чего-нибудь. Выгнать деготь и составить смесь он мог самостоятельно. Должно быть, Ланкастер хотел ускорить процесс запустения города, не информируя об этом своего сообщника. Кто знает его мотивы? — Мэтью передернул плечом. — Воры не имеют чести, а убийцы и подавно.
— Будь я проклят! — Бидвелл выглядел так, словно получил сильнейший удар в объемистый живот. — Был ли предел их вероломству даже по отношению друг к другу?
— Это ведро может представлять опасность, мистер Уинстон, — предупредил Мэтью. — И очень большую опасность. На вашем месте я бы не стал приносить его в особняк — вдруг случайно взорвется. Думаю, будет достаточно взять небольшой образец вещества, чтобы показать его мистеру Бидвеллу. А потом непременно его закопайте и забудьте, куда подевали лопату.
— Превосходный совет. — Уинстон отвесил легкий поклон. — Я займусь этим сегодня же. И я благодарен вам, сэр, за то, что вы распутали и этот узел.
— Мистер Уинстон очень полезный человек, — сказал Мэтью Бидвеллу. — Вы должны радоваться, имея такого сотрудника.
Бидвелл надул щеки и пфыкнул:
— Фью! Будто я сам этого не знаю!
Мэтью уже повернулся к выходу, прижимая к груди шкатулку с ценностями, когда хозяин Фаунт-Ройала задал последний вопрос:
— Мэтью… э-э… как по-вашему, есть ли еще надежда… какая-то возможность… поднять со дна этот клад?
Мэтью изобразил задумчивость.
— Так как поток унес его чуть ли не к центру Земли, — сказал он, — я считаю это крайне маловероятным. На сколько минут вы способны задержать дыхание?
— Ха! — Бидвелл хмуро улыбнулся, но была в этой улыбке и толика веселья. — Тот факт, что я строю корабли и собираюсь основать здесь базу для большого флота… еще не значит, что я умею плавать. Ну, теперь мы с вами разобрались, а если Эдвард надеется убедить меня бесплатно предоставить вам оседланную лошадь, он заблуждается самым плачевным образом!

Мэтью покинул особняк и по пути к перекрестку прошел мимо тихих вод источника. Но он не успел свернуть на улицу Правды, когда впереди показалась облаченная в черный сюртук, с черной треуголкой на макушке, перебирающая тощими паучьими ногами абсолютно омерзительная фигура.
— А вот и вы! — возгласил Исход Иерусалим, поднимая руку.
Его голос разнесся эхом по пустынной улице. Мэтью так и подмывало бегом пуститься прочь, но пастырь ускорил шаг и, приблизившись, фактически преградил ему путь.
— Что вам нужно? — спросил Мэтью.
— Предлагаю мировую. — Иерусалим продемонстрировал открытые ладони, и Мэтью инстинктивно крепче вцепился в шкатулку с сокровищами.
— Мы уже собрали вещи и готовы к отъезду, и сейчас я иду к мистеру Бидвеллу, чтобы попрощаться.
— Воистину так? — спросил Мэтью, поднимая брови. — Речь твоя, пастырь, вдруг стала более простецкой. Что явилось причиной сего?
— Моя речь? А… это! — Физиономия Иерусалима растянулась в ухмылке, и яркое солнце высветило густую сеть морщин. — Все время говорить таким языком весьма утомительно. От всех этих «узрите» и «трепещите» под конец дня кажется, что вот-вот отпадут губы.
— То есть это всего лишь притворство?
— Нет, это происходит вполне естественно. Так говорил мой отец, а до него — мой дед. И мой сын — если он когда-нибудь у меня появится — будет говорить так же. Правда, вдове Ласситер такие речи не по нутру, на что она мне мягко намекнула. Она вообще очень мягкая, очень теплая, очень щедрая женщина.
— Вдова Ласситер? Ваше очередное завоевание?
— Моя очередная обращенная, — поправил он. — Это совсем другое дело. Поразительно теплая женщина. Впрочем, как тут не быть теплоте при весе в добрых двести фунтов? Но у нее приятное лицо, и штопать рубашки она умеет отлично! — Он наклонился чуть ближе к Мэтью. — Как и задирать свою юбку, если вы понимаете, о чем я!
— Нет уж, я предпочту непонимание.
— Как говаривал мой отец: красота — в глазах смотрящего. Особенно когда этот смотрящий — отверделый одноглазый змей.
— А вы тот еще типчик! — сказал Мэтью, изумляясь его бесстыдству. — Вы всегда думаете только своим причинным местом?
— Давайте будем друзьями. Братьями под ласкающим солнцем. Я наслышан о вашем триумфе. Не вполне понимаю, как это было проделано — я о той сатанинской игре, — но я рад, что невинная благочестивая женщина оправдана, да и с вас обвинения сняты. Помимо всего прочего, было бы просто грех изжарить на костре такую красотулю, вы согласны?
— Извините, я тороплюсь. И — прощайте.
— Уместнее будет сказать не «прощайте», а «до свидания», молодой человек. Кто знает — может, мы еще встретимся на извилистых дорогах жизни.
— Может, и встретимся. Но в следующий раз я могу оказаться в судейском кресле, а вы будете извиваться с петлей на шее.
— Ха-ха! Отменная шутка! — одобрил он, и тут же на морщинистом лице появилось серьезное выражение. — Кстати, о вашем мировом судье. Мне очень жаль, честное слово. Насколько понимаю, он боролся со смертью до самой последней минуты.
— Нет, — сказал Мэтью. — В последние минуты он смирился со смертью. Как и я.
— Да, разумеется. И это тоже. Но мне он казался очень достойным человеком. Как досадно скончаться в такой паршивой дыре.
Мэтью смотрел в землю, шевеля желваками на скулах.
— Если хотите, я перед отъездом могу посетить его могилу и замолвить словечко за его бессмертную душу.
— Пастырь, — промолвил Мэтью, едва сдерживаясь, — с его бессмертной душой все в порядке. А вам я советую поскорее распрощаться с мистером Бидвеллом, залезть в фургон вместе со своим безмозглым выводком и укатить отсюда на все четыре стороны. С глаз моих долой. — Он поднял свирепый взгляд на Иерусалима, и тот отшатнулся. — И вот еще что: если я только замечу тебя идущим в направлении могилы судьи Вудворда, я позабуду все законы Божеские и человеческие и постараюсь загнать мой сапог так глубоко тебе в зад, чтобы его носком выбить твои зубы изнутри. Ты меня понял?
Иерусалим отступил на несколько шагов.
— Но я всего лишь предложил свои услуги!
— До свидания, скатертью дорога, и черт с тобой!
С этими словами Мэтью обогнул его и двинулся дальше по улице.
— Ох, нет, не до свидания! — крикнул пастырь ему вслед. — Уж лучше прощай навсегда! Ибо меня посетило предчувствие, что ты еще остановишь свой взор на мне в неведомом грядущем, когда я буду странствовать по сей безбожной, погрязшей во грехе и мерзости земле в беспрестанной — воистину беспрестанной! — борьбе с поганым сатанинским семенем! Засим глаголю тебе, брат Мэтью: прощай… и никакого «до свидания»!..
Резкий скрежещущий голос — пожалуй, способный сдирать краску с деревянных поверхностей, примени его пастырь по этому назначению, — постепенно угасал за спиной Мэтью, когда он свернул на улицу Правды. Он не рискнул оглянуться назад, полагая этот день неподходящим для превращения в соляной столп.
Проходя мимо тюрьмы, он не удостоил это гнусное заведение ни единым взглядом, хотя и непроизвольно напрягся, оказавшись в его тени.
Наконец он достиг ее дома.
Рейчел была занята делом. Она вынесла во двор бо́льшую часть мебели; тут же стояло большое корыто с мыльной водой. Под очистительными лучами солнца были разложены предметы одежды, постельное белье, матрас, котелки и сковородки, обувь и прочие вещи — почти все, что имелось в домашнем хозяйстве.
Дверь и ставни были широко распахнуты. Она проветривает помещения, сообразил Мэтью. Хочет снова здесь обосноваться и приводит жилище в порядок. И то верно, упрямством — чтоб не сказать, бездумной упертостью — Рейчел могла потягаться с Бидвеллом. А то и превзойти его. Что ж, если только тяжелый труд и терпение смогут сделать этот крысиный рассадник снова пригодным для жизни, у Рейчел будет собственный особняк.
Мэтью прошел через двор, лавируя между разложенными вещами. Неожиданно ему преградила путь каштанового цвета собачонка, дотоле дремавшая в тени корыта. Она приняла угрожающую позу и зашлась таким оглушительным лаем, что, пожалуй, заткнула бы глотку самому пастырю Иерусалиму.
Рейчел показалась на пороге дома и увидела, кто пришел.
— Тихо! — скомандовала она, хлопком в ладоши привлекая внимание дворняги. — Тихо!
Собачонка успокоилась, повиляла хвостом, широко зевнула и вновь растянулась на нагретой солнцем земле.
— Ну и ну! — сказал Мэтью. — Похоже, ты обзавелась охраной.
— Она прибилась ко мне этим утром. — Рейчел вытерла грязные руки столь же грязной тряпицей. — Я дала ей одну из булочек с ветчиной, которыми меня угостила миссис Неттлз, и вдруг мы с этой псиной стали как родные сестры.
Мэтью оглядел мебель и прочие предметы, вынесенные из дома.
— У тебя дел невпроворот, как я погляжу.
— Все будет не так уж плохо после того, как я наведу чистоту внутри.
— Рейчел, ты в самом деле планируешь остаться здесь?
— Это мой дом, — сказала она, пронзая его этим своим янтарным взглядом. Ее голову покрывал синий узорчатый платок; лицо было измазано сажей; серое платье и белый передник были не менее грязными. — Почему я должна его бросить?
— Потому что… — Он помедлил, прежде чем обратить ее внимание на шкатулку. — Потому что у меня кое-что для тебя есть. Можно войти?
— Да. Только там беспорядок, не обессудь.
Приближаясь к двери, Мэтью услышал позади резкий тявкающий выдох и подумал, что грозная четвероногая защитница решила-таки попробовать на вкус его ногу. Но, обернувшись, увидел собачонку стремглав несущейся через поле в погоне за двумя крысами. Одну из жертв она настигла и сцапала мертвой хваткой, так что крысиный хребет хрустнул между челюстями.
— Ей нравится ловить крыс, — сообщила Рейчел.
Зайдя в дом, Мэтью обнаружил, что перед его приходом Рейчел лезвием топора соскабливала с половиц желтоватые разводы лишайника. По стенам расползлись грибки и плесень, переливаясь причудливыми оттенками пурпурного и зеленого, какие нечасто увидишь даже во сне. Однако там, где на эту поросль падали прямые лучи солнца, она поблекла, становясь мертвенно-пепельной. К стене была прислонена метла — рядом с уже собранной кучей пыли, грязи, крысиного помета и костей. Тут же стояло и ведро с мыльной водой, в которую была погружена жесткая щетка.
— Знаешь, теперь вокруг полно доступного жилья, — сказал Мэтью. — Если ты твердо решила остаться здесь, можешь перебраться в любой из недавно покинутых домов, избавив себя от возни с капитальной уборкой. Кстати, я знаю одно вполне уютное местечко, где всего-то дел — удалить из комнаты осиное гнездо.
— Это мой  дом, — повторила она.
— Конечно… да… но все же ты не думаешь, что…
Рейчел отвернулась от него, чтобы взять скалку, лежавшую на полу по соседству с метлой. Потом приложила ухо к стене и трижды по ней стукнула. Мэтью услышал панический писк и возню за досками.
— Никак с этими не управлюсь, — посетовала Рейчел. — Большинство из них я отсюда выжила, а вот здесь — в этой стене — засели самые вредные. Но я их прогоню, всех до единой, клянусь.
И в этот миг Мэтью все стало ясно.
Он понял, что Рейчел до сих пор находится в состоянии шока. И в этом не было ничего странного. Она потеряла мужа, потеряла свой дом, потеряла свободу. И даже — в тот период времени, когда ее сожжение казалось неминуемым, — потеряла волю к жизни. И теперь, столкнувшись с тяжелейшей — если вообще выполнимой — задачей восстановления своего жилища, она полностью сосредоточилась на преодолении этого последнего, в ее понимании, препятствия на пути к прежней нормальной жизни.
Кто, пройдя через такое пламя, может стереть память об ожогах?
— Жаль, что я ничем не могу тебя угостить, — сказала она, и глаза ее стали бесцветно-пустыми, как тот же пепел. — Понадобится еще некоторое время, чтобы наполнить кладовку.
— Да, — молвил Мэтью с печальной и доброй улыбкой. — Понимаю. Но… со временем все наладится, да?
— В этом можешь быть уверен, — ответила она и снова приложила ухо к стене.
— Вот что я тебе принес. — Мэтью шагнул вперед и протянул ей шкатулку. — Загляни внутрь.
Рейчел положила на пол скалку, взяла ящичек и подняла крышку.
Мэтью не заметил на ее лице никакой реакции при виде золотых монет и прочих предметов.
— Там еще мешочек. Посмотри, что в нем.
Она вытряхнула драгоценные камни на дно шкатулки. И опять никак не среагировала на увиденное.
— Это нашли в доме Джонстона. — Теперь он решил сказать ей всю правду. — Мистер Бидвелл попросил меня отдать эти вещи тебе.
— Мистер Бидвелл… — повторила Рейчел без всякого выражения. Потом закрыла шкатулку и протянула ее Мэтью. — Возьми их. От мистера Бидвелла я уже получила столько даров, сколько смогла вытерпеть.
— Послушай, пожалуйста. Я понимаю, что ты должна сейчас чувствовать, но…
— Нет. Не понимаешь и не поймешь никогда.
— Конечно, ты права. — Он кивнул. — Но ты также не можешь не понимать, что у тебя в руках целое состояние. С деньгами, какие можно выручить за эти камешки в Чарльз-Тауне, ты сможешь жить на широкую ногу в стиле мистера Бидвелла. И в городе намного больше и оживленнее этого.
— Видела я его стиль жизни, — возразила она, — и меня от этого тошнит. Забирай шкатулку.
— Рейчел, позволь тебе заметить. Это не Бидвелл убил твоего мужа. И не он состряпал план с обвинением против тебя. Меня мало интересуют… э-э… мотивы его действий, однако он реагировал на кризис, могущий — как он боялся — уничтожить Фаунт-Ройал. С этой точки зрения его действия вполне объяснимы. Знаешь, он мог бы повесить тебя, не дожидаясь приезда судьи. И наверняка придумал бы этому какое-нибудь оправдание.
— И поэтому ты сейчас оправдываешь его, да?
— Лишь постольку, поскольку ты его обвиняешь в ужасных вещах, которые не целиком на его совести, — сказал Мэтью. — А я выступаю в защиту обвиняемого.
Рейчел молча смотрела на него, по-прежнему протягивая шкатулку. Он не сделал встречного движения, чтобы ее принять.
— Дэниел мертв, — сказал Мэтью. — Ты это знаешь. Мертвы и те двое, которые его убили. Но Фаунт-Ройал — каковым он еще может стать — пока не умер, как и Бидвелл. Похоже, он всерьез решил заняться возрождением города. Этим он озабочен в первую очередь. Как и ты, насколько понимаю. Разве общая цель не важнее взаимной ненависти?
— Я приму этот ящик, — тихо сказала Рейчел, — только чтобы выбросить его в озеро, если ты отказываешься его взять.
— Ну и выбрасывай, — сказал он, — потому что я его точно не возьму. Хотя одну золотую монету я бы себе оставил. Ту, которую Джонстон украл из моей комнаты. Да, эту монету я заберу, прежде чем ты утопишь свое состояние и благополучное будущее, чтобы доказать свою верность Дэниелу, прозябая в нищете. Эту монету я возьму.
Она не произнесла ни слова, только чуть передернула плечами.
— Я могу понять реакцию Бидвелла, — продолжил Мэтью. — Свидетельства против тебя казались неопровержимыми. Я бы и сам высказался за твою казнь, будь я твердо уверен в существовании ведьм. И… если бы я в тебя не влюбился.
Теперь она вздрогнула сильнее; и ее глаза, еще секунду назад столь яркие, вдруг затуманились.
— Конечно, ты это понимала. И ты не хотела, чтобы это со мной случилось. Ты даже просила меня — я это помню — вернуться к моей прежней жизни. Ты сказала — тогда, в тюрьме, после того, как я зачитал приговор судьи, — что настало время принять реальность. — Он постарался скрыть печаль за слабой улыбкой. — Теперь это время настало для нас обоих.
Рейчел опустила взгляд. Она продолжала обеими руками держать шкатулку, а по ее лицу Мэтью видел, как внутри ее бушует целый океан противоречивых эмоций.
— Я уеду завтра утром, — сказал он. — Несколько недель проведу в Чарльз-Тауне, а потом, скорее всего, отправлюсь в Нью-Йорк. Там со мной можно будет связаться через мирового судью Натаниела Пауэрса, если я тебе понадоблюсь.
Она подняла на него мокрые, блестящие глаза.
— Я никогда не смогу расплатиться с тобой за спасение моей жизни, Мэтью. Как мне хотя бы начать расплачиваться?
— О… думаю, одной золотой монеты будет вполне достаточно.
Она подняла крышку, и Мэтью взял монету.
— Бери еще, — предложила она. — Бери хоть все монеты. И камешки, сколько хочешь.
— Одна золотая монета, — повторил Мэтью. — Это все, что мне причитается.
Он опустил монету в карман, дабы никогда с ней не расставаться. Окинул взглядом помещение и вздохнул. У него было такое чувство, что после изгнания всех крыс и восстановления полного контроля над своим домом она все-таки сможет принять реальность и переселится в более подходящее место — желательно подальше от ненавистной тюрьмы.
Рейчел шагнула к нему:
— Ты мне поверишь… когда я скажу, что буду помнить тебя до глубокой старости?
— Поверю. И пожалуйста, вспомни меня, если в глубокой старости тебя потянет к молодым мужчинам.
Она улыбнулась, несмотря на печаль. Потом взяла Мэтью за подбородок, привстала на цыпочки и очень нежно поцеловала его в лоб ниже повязки, прикрывавшей любимый шрам его будущих внуков.
Вот удачный момент, подумал Мэтью. Нельзя его упустить. Ну же, спроси ее. Приходила ли она к нему в чаду той индейской лечебницы? Или это была только его лихорадочная — и такая желанная — фантазия?
Потерял он свою девственность или еще нет?
Он принял решение, которое показалось ему самым правильным.
— Почему ты так странно улыбаешься? — спросила Рейчел.
— А… мне вспомнился один сон — или, скорее, видение. Однажды ты сказала мне, что твое сердце опустело. — Он вгляделся в это покрытое грязью, сосредоточенное лицо, чтобы навсегда запечатлеть в памяти ее удивительную красоту, как телесную, так и духовную. — Я думаю… это как в случае с кладовкой, которую просто нужно снова наполнить.
Мэтью наклонился вперед и поцеловал ее в щеку, после чего пора было уходить.
Пора.
Рейчел проводила его до двери и остановилась на пороге своего старого дома и своего нового начала.
— До свидания! — произнесла она чуть дрогнувшим голосом. — До свидания!
Он оглянулся. У него щипало глаза, и ее облик расплывался.
— Прощай! — ответил он. И пошел прочь, мимо сторожевой собачонки, которая обнюхала его башмаки и вернулась к своим крысоловным обязанностям.

Этой ночью Мэтью спал крепко, как человек, заново открывший для себя ценность покоя.
В половине шестого утра миссис Неттлз пришла его разбудить, о чем он попросил накануне. Впрочем, оставшиеся в городе петухи выполнили эту функцию еще до нее. Мэтью побрился, умылся, надел светло-коричневые бриджи и чистую белую рубашку с отрезанным левым рукавом. Потом натянул белые чулки и сунул ноги в башмаки с квадратными носами. Если Бидвелл вздумает забрать у него одолженную одежду, ему придется самолично срывать ее с Мэтью.
Прежде чем в последний раз спуститься по лестнице на первый этаж, Мэтью заглянул в комнату судьи. Хотя нет — она уже вновь стала одной из комнат Бидвелла. Он постоял, оглядывая безупречно заправленную постель, лампу и огарки свечей, а также висевшую на спинке стула одежду, которую носил Вудворд. Там не было только расшитого золотом камзола, каковой отбыл в иные пределы вместе с мировым судьей.
Накануне, при посещении могилы, он чувствовал себя ужасно, пока ему не подумалось, что судья уже не страдает ни телом, ни душой. Быть может, в каком-нибудь более совершенном мире праведники щедро вознаграждаются за перенесенные муки. Быть может, в том мире отец найдет утерянного сына и оба вернутся в свой прежний дом с уютным садиком и фонтаном.
Мэтью поник головой и вытер глаза. А потом отпустил свою печаль на волю, как ночную птицу. Внизу миссис Неттлз приготовила ему такой обильный завтрак, что стало боязно за спину лошади, которой предстояло его нести. Бидвелл не появился, — похоже, он был готов проваляться в постели все утро, лишь бы не составлять секретарю компанию за столом. Однако вместе с завершающей трапезу чашкой чая миссис Неттлз принесла Мэтью конверт, на котором было начертано: «Касательно характера и способностей мистера Мэтью Корбетта, эсквайра». Повернув конверт обратной стороной, Мэтью увидел, что он запечатан красным сургучом с эффектной вензельной буквой «Б».
— Он просил передать это вам, — пояснила миссис Неттлз. — Сказал, что здесь рекомендации для ваших будущих нанимателей. Я бы на вашем месте была польщена, потому как похвалы от мистера Бидвелла случаются не чаще, чем снегопады в адском пекле.
— Я действительно польщен, — сказал Мэтью. — Передайте ему, что я весьма признателен за эту любезность.
После завтрака миссис Неттлз вышла из дома вместе с Мэтью. Солнце уже поднялось над горизонтом, и по голубому небу плыли редкие пышные облака — как парусные корабли, которые Бидвелл задумал отправлять из своего будущего порта. Джон Гуд подвел к крыльцу превосходную чалую лошадь с очень удобным седлом, которое не должно было слишком натереть известные части тела за время поездки до Чарльз-Тауна. Миссис Неттлз открыла седельные сумки и продемонстрировала приготовленный ею запас провизии, а также большую кожаную флягу с водой. Очевидно, поскольку он более ничем не мог быть полезен хозяину Фаунт-Ройала, тот препоручил его проводы слугам.
Он пожал руку Гуду, который не преминул выразить благодарность за избавление свой хибарки от хранившейся там «адовой бумбы». Мэтью в ответ поблагодарил Гуда за предоставленную возможность отведать совершенно изумительного черепахового супа.
Миссис Неттлз лишь самую малость подсадила Мэтью, когда он взбирался в седло. Устроившись поудобнее, он здоровой рукой взял поводья. Теперь он был готов.
— Молодой сэр, — произнесла миссис Неттлз, — можно дать вам один совет?
— Разумеется.
— Найдите себе добрую и крепкую шотландскую деваху.
Он улыбнулся:
— Непременно над этим подумаю.
— Удачи вам, — сказала она. — И счастливой жизни.
Мэтью направил коня в сторону ворот. Путешествие началось. Он проехал мимо источника, где набирала воду для дневных нужд женщина в зеленом чепце. На ближайшем поле он увидел фермера, рыхлившего землю деревянной мотыгой. Еще один фермер шел между свежими бороздами, широко разбрасывая семена.
«И тебе удачи, Фаунт-Ройал, — подумал Мэтью. — И счастливой жизни всем твоим обитателям, как нынешним, так и будущим».
У ворот его поджидал мистер Грин, готовый поднять запорное бревно.
— До свидания, сэр! — крикнул он, ухмыляясь щербатым ртом.
Мэтью покинул пределы города. Еще не очень далеко отъехав по залитой солнцем дороге, он придержал лошадь и оглянулся. Ворота закрывались. Медленно… медленно… и наконец закрылись совсем. Сквозь птичий щебет в придорожных зарослях Мэтью расслышал звук опускаемого в пазы бревна.
Он определился со своей целью.
Нью-Йорк. Не только потому, что там проживал судья Натаниел Пауэрс. Это было также местопребывание сиротского приюта и его директора Эбена Осли. Мэтью вспомнил слова истязавшего детей негодяя, произнесенные пять лет назад: «Твое образование будет продолжаться уже в большом мире. Постарайся стать незаменимым помощником для мирового судьи, живи долго и счастливо себе на радость и другим на пользу. И никогда-никогда не затевай войну, в которой у тебя нет шансов на победу».
Да, подумал Мэтью, пять лет назад мальчишка, вероятно, не мог бы затеять и выиграть войну. Но сегодняшний мужчина мог найти способ покончить с тиранией Осли.
Над этим стоило поразмыслить, не так ли?
Мэтью еще несколько секунд смотрел на закрытые ворота, за которыми остались и конец, и начало. А затем направил свою лошадь, свой взор и свои помыслы навстречу грядущему веку чудес.